Этот хороший вопрос...

Can you hear the silence?

Can you see the dark?

Can you fix the broken?

Can you feel my heart?

Bring Me The Horizon

      Это действительно было жалкое зрелище. Когда он притащился к нему в тот злополучный день. Не желая ждать, раскидав охрану, пусть никого не убив, но покалечив и сам получив парочку несерьёзных ран, и волоча через комнаты буквально повисшего на нем человека, которого отпихивал, схватив за галстук, промокший до нитки и невероятно жалкий. И поставил своим вопросом в тупик. Не сказать, что просьба была невозможной, но очень трудновыполнимой, ведь кладбища и без того переполнены, сложно арендовать на десяток лет даже небольшой квадратик земли под урну с прахом и мемориальную табличку, а он хотел полноценный участок для нескольких членов семьи, и не во временное пользование, а навсегда. Черт, да проще было бы купить землю где-нибудь в другом месте, построить усыпальницу там и зарегистрировать как достопримечательность, чтобы местные власти не приставали.       — Это важно?       — Сестра, — коротко пояснил Хэ Сюань, с которого на пол натекла уже солидная лужа, но сам он почему-то даже не дрожал, хотя по виду напоминал зомби. То есть, живой труп с температурой тела на уровне окружающей среды.       — Ясно, — кивнул Хуа Чэн, получив ответ на вопрос, почему именно это кладбище. — Кто-то ещё умер, и ты хочешь, чтобы они были вместе?       — Да, — столько же немногословно ответил Хэ Сюань и добавил: — Все.       Ходячий мертвец без всяких привязанностей и связей с миром живых, которому ничего больше не нужно, нечего терять и нечего желать — кроме мести. Лишь одна мысль до сих пор позволяла ему сохранять ясность рассудка и двигаться, и вот это самое страшное. Воплощенная ярость, холодная и трезвая, как лед в пустом стакане.       Хуа Чэн тогда подумал, что это непременно плохо закончится. Для всех. Вопрос времени. И чёрт подери, возможно, было бы правильнее и проще, убей он этого психа тогда, в тот злополучный день… просто взяв пустой стакан из бара или пепельницу и раскрошив об его голову…       …— Сань Лан? Ты слушаешь?       Хуа Чэн встряхнулся, отгоняя прочь эти бесполезные мысли, как надоедливую мошкару, отвесил себе мысленного пинка и с мягкой улыбкой посмотрела на Се Ляня.       — Прости, гэгэ. Можешь повторить, что ты сказал?       — Я сказал, что ты слишком задумчивый сегодня. Что-то случилось?       — Да нет… может быть. Не знаю.       — Если это тебя гнетет, расскажи, и давай обсудим. Может, я могу чем-то помочь?       — Можешь. Давай просто уедем из города.       Се Лянь скромно улыбнулся. В последнее время Хуа Чэн неоднократно предлагал куда-нибудь уехать, лучше всего за океан, и если в первый раз это было сказано вскользь и как будто даже в шутку, то сейчас уже больше смахивало на мольбу. Не хватало только жалостливого «ну пожалуйста, гэгэ».       — Предлагаешь сбежать от проблем? — Се Лянь остановился и взял его за руку, несмотря на то, что они были на улице, ободряюще переплел и сжал пальцы. До дома оставалось всего ничего, сотня шагов или даже меньше, всего лишь двор перейти. Мин И высадил их довольно-таки близко, хотя и был крайне недоволен, что ему опять пришлось доставлять всех по домам, как будто возить по городу одного Ши Цинсюаня было недостаточно.       Хуа Чэн покосился на их сцепленные руки, прикрыл глаза и кивнул.       — Ну вдруг всё разрешится само собой, без нашего участия? От тайфуна проще убежать, так давай сбежим.       — Хорошо, давай, — но не успел Хуа Чэн обрадоваться, как Се Лянь добавил: — После премьеры, когда будет поспокойнее.       — Фильм до сих пор не прошел комиссию, на экранах появится чёрт знает когда.       — Ты прав, конечно, но руководитель Цзюнь У заверил, что это дело нескольких месяцев, он всё уладил… Сань Лан?       — Я беспокоюсь, — Хуа Чэн с явным сожалением разжал пальцы и отступил на шаг. — Вдруг уже сейчас за углом или в какой-нибудь машине прячется очередной ублюдок с камерой?.. а телефоны сейчас все с камерами, люди фиксируют фотографиями каждую минуту своей жизни, что, если…       — Ты так беспокоишься об этом из-за ситуации с Ши Цинсюанем?       Хуа Чэн, помедлив немного, осторожно кивнул.       — Ох, это…       Сталкер объявился неожиданно и как-то ниоткуда. Было бы логичнее, заведись он после премьеры нового многосерийного фильма с участием милашки Ши Цинсюаня, но картина пока существовала лишь в виде анонсов, интервью и кучки фотографий со съемок, как официальных, и не официальных. В съемочный павильон пролезть было несложно, но попасть непосредственно на площадку удалось только Хуа Чэну, которого сам Се Лянь провёл с собой, тогда как на натурных съемках охрана и обслуживающий персонал случайных подозрительных прохожих с камерами ловили чуть ли не через день. Но это даже в какой-то степени нормально, отчаянного и охочего до сенсаций народа без царя в голове хватает, не нонсенс. Только вот присылаемые Ши Цинсюаню письма были совсем иного толка, а их содержание заставляло брезгливо ежиться от отвращения. Это точно не был обычный, фанатично одержимый поклонник — и был достаточный повод обратиться в полицию. Выбранный преследователем способ показать себя оставлял надежду, что в сети ничего подобного не всплывет, это было одновременно и хорошо, и плохо, потому что означало, что он желает не просто внимания, а внимания конкретного человека. И кто знает, как далеко этот неизвестный способен зайти, чтобы получить желаемое.       Впрочем, Ши Цинсюань публичной личностью стал не вчера и не сильно беспокоился — больше злился. Из-за угроз в письмах, самих писем и нескольких других неприятных инцидентов он не мог вести привычный образ жизни, оказался сильно ограничен в передвижениях, в общении и вообще чуть ли не под домашним арестом. Потому что его брат злился ещё сильнее. Ши Уду был просто в бешенстве и не собирался успокаиваться, пока сволочь, пролезшую в охраняемый дом и исписавшую все стены в гостиной, не поймают и не запрут за решеткой.       Раздражение старшего из братьев Ши порой принимало крайне бурные формы, и на сей раз его причиной был не только таинственный преследователь младшего, ещё и какие-то проблемы по части бизнеса. Однако, по словам Цинсюаня, ничего серьёзного, беспокоиться не нужно, такое случается, обычные насущные вопросы достаточно больших предприятий, но брат обязательно всё разрешит. Просто желательно не доставать его в такие моменты, не добавлять проблем, и Ши Цинсюань честно пытался не беспокоить брата, погруженного в денежные вопросы, который и без того весь на нервах. Как уж мог, пытался.       Се Лянь вздохнул.       — Если так подумать, возможно, мне не стоило вновь начинаться сниматься…       — Гэгэ, я не это имел в виду, — Хуа Чэн чуть не рассказал о том, что нашел автора того скандального снимка на кладбище и что с ним сделал: и с пленками, и с автором, но вовремя прикусил язык. Хотя повод был хороший, не подкопаться. И возможно, Се Лянь бы уступил, поддавшись манипуляции… если не вдаваться в разные кровавые, невкусные подробности. Пусть он не боялся оттолкнуть Се Ляня такими вещами, это всё равно было бы неприятно для него, и Хуа Чэн не хотел проверять его терпение на прочность.       — Я знаю, — ответил Се Лянь и зашагал дальше по направлению к дому. — Просто подумал, что ты в то время был совсем ребёнком, и тебе наверняка было тяжело наблюдать за всем этим со стороны… боже, моё имя тогда полоскали все, кому не лень, фотографии были во всех газетах!.. а сейчас даже не узнают на улицах. От бабочек-однодневок смысла больше, они хотя бы красивые.       — Гэгэ…       — Оно не стоит твоего беспокойства, Сань Лан. Правда. Это было так давно, всё перегорело. И что бы ни начали писать обо мне снова, это не заденет меня. И я не хочу, чтобы это задевало тебя, так что не принимай близко к сердцу. Люди всегда будут судачить о том, что недоступно их убогому пониманию, так что теперь, каждого ловить за руку и пытаться вразумить? Есть более интересные занятия. Кстати об этом, — и Се Лянь быстро перевел тему, похваставшись своим последним «уловом». С недавних пор он стал реже посещать барахолки и толкаться по рынкам и развалам, после того, как обнаружил, насколько больше ненужного мусора люди готовы продавать через сеть. Се Лянь открыл для себя интернет-барахолки, и это перевернуло его представление о жизни, отчего окончательно исчезли все вопросы, зачем у смартфона такой большой экран. Само собой, чтобы видно было больше и лучше.       У самого дома Се Лянь, не прерывая своего рассказа, мельком осмотрелся. Сегодня на посту никого не было, вероятно, потому что он провёл весь день с Хуа Чэном, и в дополнительном присмотре не нуждался. Но вообще-то каждый день его сопровождал минимум один человек, и Се Лянь успел обнаружить и запомнить каждого из своих охранников. Всего их было четверо, и они периодически менялись.       Надо отдать должное, ребята были абсолютно ненавязчивые и предельно аккуратные, кто-то другой так и вовсе не заметил бы, что за ним приглядывают. Се Лянь же, пусть и производил обманчивое впечатление добродушного, слегка рассеянного чудака, приобретённых за годы службы в армии навыков не утратил и слежку за собой обнаружил быстро. И он мог бы припереть Сань Лана к стенке, заставив во всем сознаться с выражением лица напакостившего по неосторожности ребенка, но не стал. Перед самым отъездом на натурные съемки Хуа Чэн просил его никуда не ходить в одиночку и даже навязчиво интересовался, не хочет ли гэгэ кого-нибудь нанять? Се Лянь тогда отшутился, мол, да что с ним может случиться, он сам способен за себя постоять, и Хуа Чэн больше эту тему не поднимал — зато за Се Лянем внезапно начали ходить крайне серьёзные люди, ну и как это называется? Вполне очевидно, что Хуа Чэн пытался прощупать почву и выяснить его отношение к таким вещам, как охрана, после чего решил проблему по-своему. Се Лянь подумал, а стоит ли положить кольцо на пару минут в микроволновку, потом решил, что это дурость и что куда проще и эффективнее отследить его телефон, который Хуа Чэн с таким энтузиазмом ему выбирал, и решил не ссориться по пустякам. О чём-то серьёзном он наверняка предупредил бы, значит, то были лишь его страхи и опасения, вынесенные багажом из прошлого. Уверившись в этой мысли, Се Лянь не задавал вопросов. Если ему так спокойнее, пусть будут охранники, никому, кроме злоумышленников, ведь не мешают.       У порога Се Лянь столкнулся с соседкой, милой пожилой дамой, и очевидным образом разговорился, с интересом выслушал краткий пересказ какой-то глупости из телевизора, а затем пообещал с чем-то помочь после прочувственных жалоб на поясницу. Он торчал под дверью не так уж и долго, но Хуа Чэн успел заскучать. Хотелось послать говорливую старушку в больницу с её давлением.       Се Лянь обнаружил его за столом в полулежащем положении, пялящегося в телефон, на котором показывалась запись какой-то телевизионной передачи. Судя по всему, той самой, о которой рассказывала соседка. Се Лянь изъявил желание присоединиться к просмотру, поскольку больше особенно нечем было заняться, а пообниматься Хуа Чэн всегда был рад. Какое-то время, лежа в обнимку, они веселились, смотря всякие глупости на небольшом, чуть шире ладони экране, затем разговорились о новостях и по второму кругу обсудили съемки и премьеру, а потом целый час выбирали, что бы заказать на ужин, потому что каждый хотел то, что выберет другой. Обсуждения еды затянулись чуть ли не до закрытия всех облюбованных ресторанчиков поблизости, и Хуа Чэн решил вопрос по-своему. С его связями, он мог заказать еду на вынос хоть из соседнего города, и её доставили бы спецрейсом за полчаса.       В очередной раз оглядев свою квартирку, в которой было слышно даже похвальное чавканье у соседей на кухне, а новая дверь была прочнее проема, в котором стояла, Се Лянь со вздохом признал, что опасения Хуа Чэна не так уж беспочвенны. Вне зависимости от того, как пройдёт премьера и будет ли картина иметь успех, с его стороны довольно легкомысленно полагать, что на его привычной жизни это никак не отразиться. Не известность, нет — банальное любопытство и жажда сенсаций. Люди могут быть крайне докучливыми и очень бесцеремонными.       — Наверное, мне стоит подумать о переезде, — осторожно заметил Се Лянь. — Куда-нибудь, где закрытый двор и есть охрана.       — Ну, ключи у тебя есть, а у консьержа большой опыт, остановит хоть целую орду ходячих мертвецов, что ему какие-то журналисты… — хмыкнул Хуа Чэн, подняв взгляд от экрана смартфона, на котором проверял какие-то оповещения.       — Я имел в виду… конечно, на покупку моих сбережений не хватит, но на первый взнос наскребется. Новые жилые комплексы выглядят опрятно и удобно, надо будет спросить Цинсюаня помочь найти нужную информацию, он лихо это делает…       — Гэгэ, — с явно укоризной в голове сказал Хуа Чэн, смотря прямо на него. Как будто его только что обидели в лучших чувствах.       — Ну я же не могу свалить все свои вопросы на тебя. И не должен. Я не первый раз в жизни ищу новое жилье, так что дай мне попробовать самому, а ты подключишься попозже, когда возникнет нужда, как и положено спасителю, ладно?       Хуа Чэн демонстративно поджал губы, отведя взгляд в сторону, и Се Лянь посмеялся.       Приглушенная ради спокойствия соседей трель дверного звонка заставила его встать, и Хуа Чэн отправился забирать заказанную на дом еду. Се Ляня же отвлёк внезапный телефонный звонок. Пару секунду он смотрел на незнакомый номер, словно убеждаясь, что этот набор цифр ему действительно незнаком, а затем отошел в другой конец комнаты и смело ответил. Се Лянь всегда отвечал, если мог это сделать. Просто благословения свыше для сотрудников колл-центров, потому что Се Лянь всегда честно отвечал и охотно участвовал в любых опросах. Ответил и в этот раз.       Что неожиданно, звонил ему тот, с кем они едва ли перекинулись больше, чем десятком слов на корпоративе в агентстве, когда старший из братьев Ши официальным слогом попросил приглядывать за младшим братом. Всего лишь формальное знакомство коллег и недолгий вежливый разговор, Се Лянь тогда немного переволновался, потому что у него не было визитки, чтобы с такой же непринужденностью протянуть в ответ, но Ши Уду и не ждал. Он казался приятным и обольстительным на вид, этакая взрослая копия Ши Цинсюаня, примерно на две трети, только с короткими волосами и без висюлек в ушах, зверски элегантная. Вешались на него не реже, чем на Пэй Мина, только вот он ни на кого не клевал. Настоящий «белый кит», как в Мобби Дике, одна из самых крупных рыбок шоу-бизнеса — чертовский богат, успешен, влиятелен и холост, и никакой на него управы. Но при этом в его поведении таилась такая скука, словно ему глубоко плевать, как будто вся эта благовоспитанность — лишь внешний лоск. Он был способен под видом участия и живого интереса облить собеседника помоями, оставаясь при этом таким же вежливым, и совершенно хамским образом поиздевался над Пэй Мином, припомнив парочку старых сплетен. Высокомерный и заносчивый, он почти со всеми так общался, невзирая на возраст и положение.       И сейчас этот высокомерный и самоуверенный человек звучал непривычно нервно, как будто динамик поломал его голос:       — Скажи мне, что ты знаешь, где Цинсюань.       — Должен быть дома, — сказал Се Лянь, задаваясь вопросом, откуда Ши Уду знает его номер. Наверное, Ши Цинсюань поделился, на всякий случай, чтобы брат не докучал со своей излишней заботой.       — И он не говорил, что куда-то собирался?       — Нет. Во всяком случае, я ничего об этом не знаю. Цинсюань пропал? — поспешно уточнил Се Лянь, опасаясь, что его старший брат сейчас бросит трубку, ничего не объясняя.       — Не могу до него дозвониться.       Мозг Се Ляня заработал с бешеной скоростью, он принялся перебирать в памяти минувший день и вспоминать всё, что слышал от Ши Цинсюаня, прикидывая возможные варианты, куда и зачем он мог отправиться поздним вечером, и почему не предупредил брата, прекрасно осознавая, как это важно в сложившейся ситуации. Но поделиться своими соображениями не успел, потому что Ши Уду внезапно попросил подождать и затих. Видимо, отключил микрофон и отвлекся на что-то. Се Лянь послушно ждал, поглядывая на Хуа Чэна, уже закрывающего дверь.       — Я ошибся, просто забудь, что я сказал, — вдруг раздался прямо над ухом заметно осипший голос Ши Уду, и он завершил звонок, не прощаясь.       Се Лянь в недоумении уставился на экран телефона.       — Кто звонил? — спросил Хуа Чэн, ставя пакеты с едой на стол, и заглянул в собственный телефон, вдруг отозвавшийся легкой вибрацией.       — Старший брат Ши Цинсюаня… — рассеянно откликнулся Се Лянь, отойдя от окна и по-прежнему глядя в постепенно затухающий экран. — Ничего не понимаю.       Хуа Чэн нахмурился, читая сообщение.       — Что ему нужно?       — Ши Цинсюань пропал, — ответил Се Лянь и сам попробовал до него дозвониться. — Надо же, действительно не отвечает.       — В смысле, опять улизнул куда-то, не предупредив? Как будто это что-то новенькое…       — Нет, Сань Лан, это странно, — возразил Се Лянь, наслушавшись гудков и дождавшись бодрого автоответчика. — Кажется, Ши Уду был крайне обеспокоен. Не зол, а именно обеспокоен, раз даже у меня искал своего брата… с ним же оставался Мин И, куда они могли запропаститься? Столько времени прошло, можно было успеть дважды вернуться домой и куда-нибудь ещё прокатиться!        — Не знаю, может, именно это и сделали? — нарочито равнодушно ответил Хуа Чэн, пряча напряженный взгляд внутри пакета. — Может, ему опять стрельнуло в голову что-нибудь веселенькое. Гэгэ, он ведь не ребёнок, как потерялся, так и найдется… и у него есть старший брат, чтобы так за него переживать, так что оставь это, ладно?       — Но вдруг с Ши Цинсюанем что-нибудь случилось?       — Ну и что с ним, по-твоему, может случиться?       — Не знаю, просто чувствую себя немного виноватым… не надо было соглашаться, сами бы добрались, или можно было вызвать такси, Мин И не обязательно было везти нас куда-то, это не его забота, в конце концов… мне от этого как-то не спокойно.       — Ты же не собираешься бегать по улицам и высматривать машину? Гэгэ, старший из братьев Ши вполне способен поставить с ног на голову весь полицейский департамент самостоятельно, твоё вмешательство будет излишним.       Се Лянь попробовал набрать номер ещё раз, и всё с тем же результатом. Вызов никто не сбрасывал, как будто просто не слышали или не хотели отвечать. Учитывая, что Ши Цинсюань редко расставался со своим смартфоном, при его-то навязчивом стремлении делать селфи и по сотне записей в социальных сетях, чтобы он не реагировал на попытки с ним связаться, это было правда странно. Проверить, когда он в последний раз был в сети, и можно начинать строить теории, где и когда он потерял свой телефон.       Но что-то во всем этом не давало Се Ляню покоя. Картинка никак не складывалась, словно кто-то водит его за нос, а такое осознавать всегда неприятно. Он замолчал, перебирая собственные размышления как кусочки пазла. Ши Цинсюань легкомысленный, но не дурак, вынудить его могут лишь обстоятельства, и в этом они с братом похожи. Да кто вообще будет использовать вырезки из бумажных газет в век цифровых технологий, когда даже наличные деньги выходят из обихода, и всё, что тебе нужно, это телефон? Се Лянь вдруг вспомнил растерянное выражение лица этого человека, которому Цинсюань доверял собственную жизнь, когда он прятал очередной конверт, пытаясь запихнуть бумагу в карман так, чтобы это было незаметно. Выражение наглядного «бей или беги», и Мин И замер, будто не зная, что выбрать. Се Лянь тогда сразу спросил, где он нашел его, и тот с честными глазами и без колебаний ответил, что прямо здесь, добавив, что Ши Цинсюань не должен об этом узнать. И Се Лянь согласился, что не должен, он и без того несколько не в себе с тех пор, как в дом залез посторонний, но это и понятно. После такого поневоле перестанешь чувствовать себя в безопасности даже в собственном доме. А вот Ши Уду сказать необходимо, Ши Цинсюань сам настаивал на том, чтобы сообщать брату обо всё, что имеет отношение к сталкеру. Мин И не спорил, хотя было видно, что необходимость постоянно быть на связи его раздражает… и раздражает, непонятно почему, присутствие Хуа Чэна. Се Лянь не мог выразить словами, почему ему так видится, ведь эти двое, кажется, вообще не разговаривали друг с другом даже за столом… между ними чувствовалось нездоровое напряжение.       А у него ведь есть доступ к сигнализации. Самый удобный факт, чтобы сбегать тайком покурить… желтые следы на его пальцах стали заметнее, а ещё — появились небольшие ссадины на костяшках, вокруг основания среднего и указательного пальцев, похожие на следы от зубов… запах. Се Лянь, плохо различающий вкусы, но хорошо запоминающий запахи, мог поклясться, что в машине Мин И сигаретами не пахло. Но он точно помнил, что запах был, когда Хуа Чэн приходил на съемочную площадку… Такой, как если бы они курили вместе или один стоял рядом, пока курил другой.       — Давно ты знаешь Мин И?       Хуа Чэн вздрогнул, как он удара по лицу, молча вытащил одноразовые палочки из упаковки, после чего поднял взгляд и посмотрел на Се Ляня.       — Гэгэ, я не хочу тебе врать. Могу я оставить этот вопрос без ответа?       — В таком случае я сразу же позвоню в полицию и расскажу обо всех своих догадках.       Это не была угроза, он действительно сделал бы это, таков Се Лянь. Пусть сам не без греха и запросто возьмет на себя чужую вину или закроет глаза, чтобы защитить, определённые вещи без ответа он тоже не оставит. Остаться в стороне, когда можешь помочь — одна из таких вещей.       Под его пристальным взглядом Хуа Чэн отложил палочки и защелкнул пластиковую крышку контейнера, и лишь когда Се Лянь начал искать номер одного своего знакомого из полиции, чтобы избежать разговора с дежурным, ведь такое отлагательств не терпит, придержал за запястье, перегнувшись через стол.       — Да. Давно. Даже задолго до. И знал его под другим именем. Я понял это, когда увидел его на съемочной площадке.       — Это… — Се Лянь осекся, опустив руки, и опустился на стул. — Кто же он такой? И как… Цинсюань ведь давно с ним знаком, разве это возможно… нет, если подумать, то это единственный возможный исход… но зачем?       — Гэгэ. Всё кончено. Ты не должен вмешиваться. Пожалуйста, только не ты. Иначе всё станет ещё хуже.       — Но я уже замешан, — возразил Се Лянь и попытал счастья ещё раз. И на этот раз — ему ответили.       Это оказалось настолько неожиданным исходом, что Се Лянь несколько секунд пялился на экран и на то, как друг друга сменяют цифры, отсчитывая время разговора, и не сразу подал голос, позвав:       — Цинсюань?..       Из динамиков донесся обрывистый, судорожный вздох и тихий голос:       — В-ваше высочество?       — Неподходящее время для шуток! Цинсюань, куда ты запропастился? Твой брат в бешенстве и ищет тебя.       — Брат?.. надеюсь, никогда не найдет.       — Что? Цинсюань, где ты сейчас?       — Я… не знаю. Я… уже ничего не понимаю…       — Не знаешь, где ты, или не знаешь, как туда попал? — Се Лянь мигом посерьезнел. По голосу было понятно, Ши Цинсюань на грани истерики, он осип и говорил с заметными паузами, так тихо шепча, поднеся телефон к самым губам, словно боясь даже эха. А эхо действительно имелось, голос самого Се Ляня разносился в том месте, где находился Ши Цинюсань, как в пустом бассейне, так же гулко стучась в стены. Он был очень напуган.       — Гэгэ, не слушай, — в голосе Хуа Чэна мягким трепетом крыльев бабочки прозвучала горесть. Тяжелое, беспокойное чувство сдавило грудь.       Он оперся рукой на стол и перегнулся через него, собираясь просто выдернуть телефон из руки Се Ляня, но тот, пользуясь положением и зная, что под весом Хуа Чэна стол даже не пошатнется, уцепился за борт одной рукой и отклонился назад на стуле, вытянув в сторону другую руку.       Послышался какой-то шум, чьи-то шаги, разносящиеся столь же гулким эхом. Ши Цинсюань испуганно пискнул, всхлипнув, и Се Лянь не глядя мазнул пальцем по сенсорному экрану, не сбрасывая, а лишь приглушая микрофон. Значок от прикосновения пересекла красная линия.       …— Что ты там бормочешь?       — Я… я…       Противостояние взглядов длилось пару секунд, после чего Хуа Чэн резко метнулся в сторону, огибая стол, чтобы дотянуться до этой гадской штуковины, и убрал руку. Се Лянь почувствовал, как давление исчезло, и понял, что стол сейчас встанет на дыбы, а сам он упадет на спину, уронив его на себя, однако первой мыслью было почему-то сожаление о том, что еда полетит на пол. Он попытался упереться ногой и как-то сохранить равновесие, оттолкнув стол от себя, когда Хуа Чэн подхватил его под руку, сдёрнув со стула, и они полетели на пол вместе.       Стремясь забрать у Се Ляня телефон, больше всего Хуа Чэн сетовал на то, что Хэ Сюань за каким-то чертом не сподобился отобрать его у своей жертвы. Настолько тупой и опрометчивый поступок, оставить средство связи, что это даже предугадать невозможно. Он был зол настолько, что пообещал себе отыскать эту одержимую тварь, отвесить смачного пинка и размазать содержимое его башки тонким слоем по стенам.       Он не знал, что телефон вернулся Ши Цинсюаню по нелепой случайности. Это правда было безумно нелепо, ведь кто мог предвидеть, что его крики настолько взбесят Хэ Сюаня, что тот окажется просто не в состоянии это выносить?       Демон Сюань с безразличным выражением на бледном лице курил, стоя в нескольких шагах от разворачивающегося действа, засняв от силы двадцать секунд происходящего, но большего и не требовалось. Более чем достаточно, чтобы четко передать смысл и суть. Ему не мешало тяжелое, хриплое сопение, показывающее, скольких усилий стоит удержать сопротивляющегося парня, даже пусть внешне тот похож на девушку личиком и комплекцией, не трогали сальный смех и бессвязная ругань, не задевали звуки ударов, убеждающих покориться и дать себя поиметь, неизменно откликающиеся болезненным возгласом сквозь чью-то ладонь. А вот крики, изредка прорывающиеся наружу, когда парню удавалось увернуться от руки, зажимающей ему рот, доставляли неудобства. Чужое, самовольно присвоенное, не своё имя, произнесенное этим истошно звучащим голосом, терзало уши похлеще воплей мартовских котов. Уши — и что-то внутри, дергая, как рыбу за крючок.       Хэ Сюань поднёс сигарету ко рту и затянулся, пустив дымок сквозь сомкнутые губы, посмотрел на появившуюся в качестве заставки на телефоне фотографию с собой и Ши Цинсюанем, сделанную совсем недавно. Обычное селфи, которые этот беззаботный придурок любит делать в безумным количествах. Выключив, сунул телефон в карман штанов, взамен взял пистолет с пояса и четырьмя точными выстрелами продырявил четыре головы. Никто даже среагировать толком не успел, только вякнули что-то напоследок. А Ши Цинсюань сделал то, чего не делал никогда в жизни.       Он завизжал.       Его встревожило, когда Мин-сюн свернул куда-то в другую сторону от дома, заблокировав двери. Его испугало, что тот не говорил, куда и зачем они едут, а когда он попытался выбраться, то схватил и просто придушил до потери сознания. Напугал тот факт, что пришел в себя он в незнакомом месте, похожем на полупустой склад с жестяными стенами и огромными стеллажами, подпирающими крышу, на поперечных конструкциях которой гирляндой болтались светильники. Напугали люди, обнаружившиеся рядом, и их почти бездумный, мутный взгляд. У одного из них, с упоением нюхающего его волосы, Цинсюань не мог навскидку определить, сколько тому лет, лицо изуродовали шрамы от угрей, похожие на не до конца зажившие оспины, имелся синяк на подбородке, плохо пахло изо рта и не хватало множества зубов, будто раздувшийся нос покрыла синяя сосудистая сетка, а сальные волосы повлажнели от пота, и этот человек был совершенно точно обдолбан дальше некуда. Это как столкнуться с бродячей собакой, смотришь на неё, видишь что-то в глазах, но это не человеческое, и не знаешь, бросится ли она или просто пробежит мимо. Эти люди производили такое же впечатление. Его потряс и перепугал Мин-сюн, совсем не похожий на того Мин-сюна, которого он знал, когда сделал шаг назад и поднял телефон, нацелив камеру на них, и скомандовал: «Давайте, сделайте с ним что-нибудь интересное, на что запала хватит. Хорошенький, верно? Таких только по телеку показывают». Его довел до паники мужчина неприятного, откровенно бомжеватого вида, дернувший за ногу и опрокинувший на пол, и подтащивший к себе, заставили кричать руки, хватающие и ощупывающие, стягивающие одежду, придавшие к земле и не дающие подняться. Абсолютную беспомощность и безнадежность заставил испытать взгляд темных глаз, смотрящих на это через объектив камеры смартфона, жестокий, холодный и безразличный настолько, что обожги сигарета пальцы — он никак не переменится в лице. Даже изогнутый в ухмылке уголок губ выглядел нарочитым, не выражал ни капли заинтересованности.       Но в шоковое состояние почти животного ужаса, при котором отключается вся мыслительная деятельность вплоть до полного отрицания происходящего, его привело выражение лица Хэ Сюаня в момент, когда тот поднял пистолет.       Ши Цинсюань был уверен, что в него пуля прилетела тоже. Тело рефлекторно дернулось, он ждал обжигающей боли, хотя понятия не имел, какой она должна быть. Но больно не было, не больше, чем до этого, лишь в висках оглушительно и жарко пульсировало. Тупо и без перерыва ныло плечо и шея, там, около лопатки, куда всем весом налег один из насильников после того, как Ши Цинсюань лягнул его, едва не попав по самому дорогому. Он, конечно, был вне себя от страха, но сопротивлялся изо всех сил, даже не думая о том, что так ему в процессе сломают что-нибудь.       Тяжелое, грузное тело навалилось сверху, придавив ноги и в пояснице. Тот, что держал за руки, завалился вперед и в бок, упав почти перед самими глазами, и от его головы начала медленно растекаться темно-масляная лужа крови. Веера брызг, как показывают в фильмах, как такового не было, а вот дыра образовалась немаленькая. Прошедшая насквозь пуля частично потащила за собой содержимое черепа, а потому звук падения оказался таким склизким и противным. Что-то тёплое заструилось по голой ноге, затекая под живот, и Ши Цинсюань не был уверен, что это тоже кровь.       Хэ Сюань подошел и пинком скинул с него безжизненную тушу со спущенными штанами, свалив в другую сторону. Ши Цинсюань медленно, не чувствуя собственных конечностей и только как пульсирует в голове, подобрал под себя сначала руки, упершись локтями, затем отполз немного, приняв полусидячее положение. Стянутые ниже колен брюки начали пропитываться кровью, из нежно-салатовых становясь грязно-бурыми, и он поспешно вытащил ноги из штанин. Было как-то по-особенному мерзко от ощущения мокрой и теплой, липнущей ткани. Взгляд словно приклеился к мертвому телу и неаккуратной дыре в его голове, из которой густыми подтеками выливалось красное содержимое. Не перекошенное лицо мертвеца, именно рана приковала к себе внимание, он смотрел на нее будто в ожидании, когда из нее выпорхнет негодящая, жалкая душонка.       Хэ Сюань опустился на корточки рядом и ткнул ещё теплым дулом в щеку.       — Ну и чего орешь? Страшно? Рано ещё пугаться.       Двигаясь всё так же заторможено, Ши Цинсюань повернул голову и посмотрел на него, судорожно сглотнув. Дергало и клокотало не в груди, а где-то в животе, словно сердце провалилось в желудок и стучится в стенки, вызывая тошноту. Голос пропал, как будто он истратил весь положенный ему при жизни крик и все слова, кроме тихого:       — М-мин-сюн…       — Тц, всё ещё так меня зовёшь, — Хэ Сюань в последний раз поднёс сигарету к губам, погладил его щеку дулом пистолета, поигрывая брякающей об металл сережкой в ухе. Маленький выступ у самого края, небольшая мушка чуть царапала кожу, пахло чем-то резко-химическим, а не как обычно представляют себе запах пороха. Дымом пах лишь он сам, табачным дымом.       Что странно, но наставив ему синяков на ногах и руках, особенно на предплечьях, зарядив несколько раз по голове и в живот, по лицу они почему-то не били, залепив лишь одну пощечину, но такую смачную, что у него пошла кровь носом. И пусть оно было зареванным, раскрасневшимся, слегка замазанным, оно всё ещё было весьма и весьма симпатичным, даже красивым. Влюбиться в такое очень легко, и не важно, какого ты пола. Всем ведь нравятся красивые вещи.       Хэ Сюань поднес сгоревшую почти до фильтра сигарету к его хорошенькому лицу и процедил сквозь зубы:       — Назови меня так ещё раз, и я выжгу это имя на твоем лбу.       Когда он резко встал, выбросив окурок в лужу крови, то тонкий и длинный смартфон просто выскользнул из его кармана, однако Хэ Сюань поленился поднимать его, слишком раздраженный сам не понимая чем в этом лице, и пинком отшвырнул подальше. Но он вышел из помещения, оставив Ши Цинсюаня в предобморочном состоянии наедине с четырьмя трупами, а тот всё-таки нашел в себе силы заставить онемевшее, навсегда перепуганное тело двигаться и отыскать разбитый телефон. Звонить который уже не мог, но принять вызов оказался вполне способен.       Ши Цинсюань спрятал телефон под одеждой. Это глупо и не имеет под собой разумного, рационального основания, но мысль о том, что кто-то ещё слышит и знает, что с ним происходит, не давала совсем потеряться в этом липком, как кровь, страхе. Даже если этот кто-то далеко и ни за что на свете не окажется рядом вовремя, чтобы спасти, одному просто слишком страшно.       Когда с головы Ши Уду сдернули мешок, у него ещё хватало дерзости и уверенности угрожать. Он обещал то деньги и всё вплоть до исполнения желаний, то огромные неприятности с законом и полицией, попеременно, и в другой ситуации это, возможно, возымело бы действие. Просто двое в черных одеждах, что упаковали его по уговоренному адресу, Демона Сюаня боялись немножко сильно больше. Он специально подобрал для дела таких, отбитых наглухо, которые точно выполнят приказ хотя бы одиножды. Что будет потом, Хэ Сюаня не особенно волновало, потому что потом — оно будет потом, а для него «потом» пока что не существовало.       Когда с его головы убрали мешок, Ши Уду ещё не утратил присутствия духа. Се Лянь не мог знать, что прямо во время их разговора с телефона Ши Цинсюаня его брату пришло сообщение, которое гласило: «Приходи и забери его. Или то, что от него останется». И к нему был прикреплён короткий видеофайл. Второе и третье сообщение выскочило прямо поверх дергающейся картинки. Во втором был адрес, в третьем — предупреждения, что явиться ему лучше одному, если он не хочет получить ещё одно видео куда более кровавого содержания. В тот момент он сразу понял, что во всей этой истории со сталкером конечной целью был не Ши Цинсюань, а он сам. На самом деле, он очень многое понял в тот момент… поруганный дом и письма, в которых новую жизнь обрели давно оставленные в прошлом кошмары… кошмары, которым он не позволил сбыться… сколько лет прошло? Разве эта тварь ещё жива? Могла ли выйти на свободу? Что это, месть — или старый долг?..       Ши Уду не стал никуда звонить — он сделал скриншот экрана и отправил своему менеджеру, после чего просто выключил телефон.       Можно ли было состряпать более подходящую ловушку?.. едва ли. Это прописная истина, запрятанная за бесконечными упреками, руганью, недовольством и угрозами перестать потакать всем его выходкам, но брата Ши Уду любил в тысячу раз сильнее собственной жизни. Даже если умом понимал, что нельзя идти на поводу у психопата и так только хуже, иначе поступить не мог. Так что он позволил себя схватить и даже почти не сопротивлялся, когда его поучительно поколотили в профилактических целях. Попробовал сориентироваться и примерно понять, куда его везут, но бросил это бесполезное занятие, осознав, что не способен следить за скоростью автомобиля и поворотами. Ощупал наручники на своих запястьях и быстро понял, что в реальности невозможно так легко, как в кино, снять их, просто подергав, повертев и что-то подвинув, настоящие наручники куда тяжелее и прочнее театральной бутафории или игрушек из секс-шопа, и застегиваются туго. Оставалось лишь узнать, насколько это тупой сериальный бред, что единственный способ справиться с садистом и психопатом — не показывать страха и не давать ему того, что он хочет.       Когда его поставили на колени и сняли мешок с головы, и он открыл глаза, щурясь от света, первое, что он увидел, это сваленные в кучку трупы. К горлу мгновенно подкатила тошнота из-за ударившего в лицо густого, тяжелого и влажного смрада, оставляющего металлический привкус во рту, когда крови скапливается слишком много, и к ней начинает примешиваться запах нечистот. Мертвецы имеют свойство облегчаться.       — Эм, господин Хэ?.. — неуверенно, словно сам не веря, что говорит это, спросил один из тех, кто притащили Ши Уду в это складское помещение по велению Демона Сюаня.       — Я не в настроении, — спокойным тоном ответил тот, со щелчком возвращая на место затворную рамку пистолета.       — Понятно. Тогда, наша работа закончена?       — О да, вы хорошо поработали, — хмыкнул Хэ Сюань и поднял пистолет. «Потом» не существовало не только для него.       Выстрелов над собой Ши Уду как будто не слышал. Он широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на сложенные неподалеку тела. Впрочем, это не верно, их никто не складывал специально, они всё ещё лежали так, как попадали, когда в их головах вдруг образовались дыры от пуль. Но Ши Уду ужаснули не мертвецы, и не их неприглядный, унизительный вид, особенно того, что смерть застала со спущенными штанами и хозяйством наружу. Просто, пусть видео длилось всего два десятка секунд, он запомнил, как они выглядят. И опознал.       — Что ты сделал с ним?       Ему неоткуда было узнать, что на самом деле произошло, было только это видео и конечный результат, и конечно же он подумал о самом худшем из возможных вариантов.       Хэ Сюань коротко свистнул, привлекая его внимание, заставив поднять голову и посмотреть на себя, затем кивнул в сторону, предлагая посмотреть туда.       Ши Цинсюань сидел на деревянном поддоне около стены, сгорбившись и сжавшись в комок, кутаясь в длинный вязаный кардиган, который обычно носил поверх рубашки и водолазки. Многослойная одежда удачно смотрелась при его росте и фигуре, он не казался «капустой», и сейчас это пригодилось, чтобы укрыть голые коленки. Здесь, в порту, пусть не у пирса, а в складах за второй линией, было прохладно. И он действительно замерз, хотя дрожал по другой причине. Хэ Сюань мог бы его связать или пристегнуть к стальному каркасу стеллажей, но не стал. Зачем? Он всё равно никуда не денется, даже стоять на ногах не в состоянии.       Как только Ши Цинсюань заслышал людей, он тут же плотнее зажал руками уши и зажмурился. Ну ещё и потому, что выстрелы были очень громкими, эхом отдавались в помещении и в голове, заставляя рефлекторно вздрагивать. Хэ Сюаня, казалось, бесил каждый изданный им звук, и потому в трупах несостоявшихся насильников образовалось несколько лишних пулевых отверстий. Было достаточно убедительно, так что к появлению последнего важного действующего лица на складе воцарилась зловещая тишина.       — Цинсюань! — увидев брата, Ши Уду мгновенно забыл обо всём остальном, подхватился с колен и бросился к нему. Ши Цинсюань был в крови, и с первого взгляда было сложно понять, его ли это кровь.       Он не успел сделать и пары шагов, как мощный пинок сбил его с ног. Как рисовым мешком пришибло, таким ударом можно и дверь выбить с петель. Ши Уду повалился на пол, ударившись об него плечом, хотя руки и были скованны спереди, а не за спиной, это не сильно помогло смягчить падение. Затянуты наручники были так туго, что не просто не болтались, а впивались в запястья до красных вдавленных полос.       — Брат!       — Заткнись! — едва вновь встав на обе ноги, Хэ Сюань развернулся в сторону Ши Цинсюаня, нацелил на него пистолет и несколько раз утвердительно тряхнул рукой. Непроницаемо холодное выражение лица с легкой насмешкой в уголках губ тут же сменилось невероятным раздражением и даже гневом, изуродовавшим его лицо безобразной гримасой. — Я велел тебе молчать!       Ши Цинсюань зажал себе рот ладонью, другую руку продолжая прижимать к животу. Может, потому что плечо плохо двигалось, отзываясь дичайшей болью на всякую попытку поднять руку или хотя бы выпрямить. А может, потому что продолжал прятать кое-что под одеждой.       — Цинсюань, делай, как он говорит.       Хэ Сюань перевел взгляд на Ши Уду. Тот успел подняться, сел на коленях и опустил голову, сгорбившись, стиснув зубы и кулаки. Он выглядел так, словно ярился в бессилии, тяжело сопя носом, но в действительности осматривался исподлобья, прячась за волосами.       — Думаешь, то, что мы остались здесь одни, тебе поможет?       —…Нет, — сквозь стиснутые зубы признал Ши Уду, с глубоким вздохом чуть расслабил и распрямил спину, посмотрел на Ши Цинсюаня, стараясь успокоить и поддержать взглядом. — Зачем всё это? Что тебе нужно от нас?       — Сам как думаешь?       — Какого ответа ты от меня ждёшь? — Ши Уду нахмурился. Четко выстроенное понимание ситуации в его голове разрушилось, потому что всё было не так, он думал. И этот человек, что стоял над ним, это был не тот, кого он ожидал увидеть. — Ты определённо не тот, за кого тебя принимали… я понятия не имею, кто ты такой и чего добиваешься. Если, по-твоему, я где-то случайно перешел тебе дорогу, то скажи об этом, и решим вопрос как цивилизованные люди…       Хэ Сюань рассмеялся, словно услышал самую смешную шутку в жизни.       — Если? Думаешь, всё это может быть результатом простого «если»?! Говоришь, не знаешь меня? Взгляни-ка повнимательнее. Однажды ты привёл беду в мой дом, так что ты должен хотя бы помнить человека, семью которого разменял на жизнь своего драгоценного братца.       Ши Уду вновь переменился в лице. Недоумение сменилось очевидным, мгновенным шоком в момент осознания. Как удар, резкая, обжигающая оплеуха с оглушающе-звонким шлепком, примерно такой эффект произвели на него слова Хэ Сюаня и его выжидающий, полный издевательского презрения взгляд, когда он присел на корточках перед коленопреклоненным Ши Уду, дабы их лица оказались на одном уровне, словно бы позволяя себя как следует рассмотреть. О, он, казалось, жил все эти годы лишь ради этого мгновения. Чтобы увидеть, как у этого самовлюбленного, самоуверенного ублюдка, по жизни руководствующего собственной прихотью и мало считающегося с мнением других, не останется иных слов, кроме как:       — Это… невозможно…       — Отчего же? — насмешливо поинтересовался Хэ Сюань, выпрямляясь во весь свой немалый рост и похлопывая рукой с пистолетом по бедру. Взгляд беспомощного перед этим фактом Ши Уду сам собой задрался вверх.       — Почему ты здесь?.. почему ты жив?..       — А это не тебе решать, паршивый ты дерьма кусок.       Не ему решать, правда. Хотя временами самому Хэ Сюаню казалось, что сам он это не решает тоже. Когда смотрел на надгробный камень сестры или заглядывал в бездумные, слепые глаза матери, что не узнавала никого и только причитала в моменты просветления, когда лекарства переставали действовать, или взирал на навсегда прикованного к постели отца, неспособного больше позаботиться даже о своих первичных нуждах, мечтающего о лёгкой смерти — казалось, нечто шепчет ему, что он просто не может умереть. Кто угодно, но только не он. У него больше нет такого права. А раз нет такого права, этой милостивой привилегии, он будет биться до конца, пока в венах кровь гуще воды, пока не раскрошатся кости, пока глаза, нюх и слух хоть что-то способны различать, стоять даже на площадке закрытого клуба Тунлу, откуда частенько выносят вперед ногами. Он споткнулся однажды — о парня в красном, что привнес в его существование немного значимости помимо желания мести и нежелания умирать. И споткнулся второй раз — о беспечную улыбку в зыбкой ряби на поверхности чаши вина, что смогла взволновать, дыханием взбаламутив недвижимую и давно мертвую гладь в омуте, в который превратилась его душа.       Брошенный в пруд камень породит лишь немного волн, вода быстро успокоится. А упавший в озеро человек будет мутить воду, пока не выберется — или пока не утонет, пойдя на дно, на корм его внутренним демонам.       Его раздражал сам факт того, что его это раздражает.       Это нервирующее чувство отказывалось исчезать, даже когда он хорошенько отделал Ши Уду и разбил его лицо в кровь. Воротник светлой рубашки промок от крови, потеки остались на груди. Жаль только, что он почти не сопротивлялся, а в простом избиении было мало смысла. Хэ Сюань поставил ногу на загривок Ши Уду, пригнув к земле, демонстративно передернул затвор, досылая патрон в ствол, чего не сделал раньше, когда вновь перезаряжал оружие, избавившись от нанятых исполнителей, и нацелился в затылок Ши Уду, словно собираясь не просто убить, а совершить казнь.       — Нет!       Звук выстрела был всё такой же оглушительный. Разница лишь в том, что когда пуля встречает податливую плоть, она в ней с большой долей вероятности застревает, а не рикошетит, как, например, от облицованных листовой сталью стен. Опасный, злой и безрассудный выстрел, и последствия могли быть куда серьезнее, чем просто крошево бетонного пола.       Ши Цинсюань пошатнулся и упал, сделав всего несколько шагов. Казалось, рядом с головой проскочила не пуля, а вся жизнь. Ноги отказались его держать, не просто онемев от холода и испуга, а сделавшись будто совершенно чужими, нечувствительными, как у куклы. Он шлепнулся на колени и прополз так ещё немного.       — Мин… — он осекся и поспешно поправился, бормоча: — Хэ… господин Хэ!..       Труп незадачливого толстяка дернулся ещё раз.       Хэ Сюань перевел дуло пистолета, вновь направив его в сторону Ши Цинсюаня, как бы намекая, что ещё слово — и следующую пулю точно получит он. Тихо взвизгнув, Ши Цинюсань зажал себе рот ладонью, устремив на Хэ Сюаня умоляющий взгляд. Глаза влажно блестели от слез, которые непрекращающимся потоком хлынули по щекам. Он был напуган, замёрз, его били и чуть не пустили по кругу, он пребывал на грани истерики, не мог стоять на ногах из-за головокружения, которое возникало всякий раз, едва он пытался подняться, его даже вырвало, но по-настоящему он разревелся только сейчас.       — Какие трогательные братские чувства, — едко усмехнулся Хэ Сюань, опуская напряженную руку с пистолетом, даже палец со спускового крючка убрал. В голосе сквозили злость и гнев, ненависть, от которой можно стереть зубы в порошок, но так же было что-то ещё. Что-то, заставляющее его раз за разом стрелять в труп, который точно уже ничем не мог его раздражать.       Когда сильный и живучий хищник глубин, вроде зубастой щуки, пожирающий всё без разбору, борется за жизнь, то стремится сорваться с рыболовного крючка, а что порвется, леска или собственный рот, щуку в тот момент не волнует.       — Аж блевать тянет, — закончил свою мысль Хэ Сюань и мстительно давнул зашевелившегося под ногой Ши Уду, вновь придавив того к полу. — Я разрешал тебе вставать?!       — Так говори со мной, — Ши Уду сплюнул скопившуюся по рту кровь, провёл языком по передним зубам, рефлекторно проверяя, на месте ли ещё, и чуть повернул голову, кося налитым кровью глазом на стоящего над ним человека в черном. — Не трогай его, говори со мной. Он тебе ничего не сделал. Он даже ничего не знал.       — Вот именно! — Хэ Сюань отвесил ему ещё один пинок, заставив растянуться на полу, и устремился к Ши Цинсюаню: — Какого хера он ничего не знал?! Кто позволил ему веселиться и наслаждаться жизнью, ни о чём не зная?!       Добраться до Ши Цинсюаня он не успел, потому что деланно громкий, горделивый и натянуто самодовольный голос остановил его, вынудив обернуться.       — Я! — то ли кашляя, то ли смеясь, обнажив окровавленные зубы, Ши Уду с усилием перевернулся на бок и поднялся, вновь выпрямив спину. — Я так решил! И ты ничего уже с этим не сделаешь.       — Да неужели? — Хэ Сюань зло сощурился, шагнув в обратном направлении.       — Да. Он такая же жертва. Одна в обмен на другую, потому что я так решил, и ты можешь хоть кровью от гнева захлебнуться, но это не изменится! Я это сделал, да, чёрт возьми, и даже вернись всё, как было, сделал бы это снова! Оно того стоило.       — Брат, да что ты такое говоришь…       На этот раз выстрела не было. Хэ Сюань подошел к Ши Уду, взял его за волосы, заставив привстать на коленях, и упер дуло пистолета ему под челюстью, пристально вглядываясь в бесстыдные, дурные глаза, взгляд которых впивался в него с такой же ненавистью, с какой он сам смотрел на него.       — Пожалуйста!.. не надо, прошу!..       — Думаешь, твой скулеж что-то изменит?! — рявкнул Хэ Сюань, не оборачиваясь.       — Нет, но… мне жаль, мне так жаль!.. пожалуйста!..       — Что проку с твоих сожалений? Они не вернут жизнь моей сестре! Не вернут душевного здоровья матери, и телесного — отцу! Не вернут украденную у меня жизнь! — он потряс головой Ши Уду, крепко стискивая волосы в кулаке, словно хотел оторвать от шеи или, по крайней мере, содрать скальп.       — А мучения невиновного человека их тебе вернут?! — закричал Ши Уду. — Я виновен в том, что эта тварь набрела на твой дом, я навел этого извращенца на твою семью, так спрашивай с меня! Со мной делай, что хочешь, но его отпусти.       Лицо Хэ Сюаня застыло маской, будто всю злость и ярость с него смыли холодной водой. Он вдруг разжал руку, отбросив от себя пленника, и вновь повернулся в сторону Ши Цинсюаня.       — Невиновного. Хорошо, — процедил он сквозь зубы, опустил руку к бедру, отстегивая ремешки креплений, которые удерживали рукоятку ножа и не позволяли так легко выхватить, достал его, крутанув в руке, и бросил Ши Цинсюаню. Довольно длинный, с широким, чуть изогнутым лезвием и зазубринами с одной стороны, нож прокатился по полу и остановился, прокрутившись вокруг своей оси, около ног Ши Цинсюаня.       — Отрежь ему голову — и можешь идти.       После этих слов на несколько секунд воцарилась полнейшая тишина. Был слышен только гул светодиодных ламп, а Ши Цинсюань в полнейшем оцепенении, забыв даже как дышать, смотрел на нож.       — Ублюдок, — тихо, болезненно хохотнул Ши Уду, презрительно щурясь. Оба, и он, и Хэ Сюань, прекрасно знали, что Ши Цинсюань просто не способен на это, ни при каких обстоятельствах, даже если его самого начнут резать живьем. — Ты ведь просто хочешь поиздеваться над нами…       — Не согласен? — хмыкнув, Хэ Сюань вновь поднял пистолет. — Ну тогда я просто прямо сейчас застрелю его на твоих глазах…       — Стой! — Ши Уду, стиснув зубы, кое-как поднялся, сев сначала на колени, а затем, упираясь в них руками, встал, чуть пошатываясь. Глубокий вдох и смех причиняли заметную боль, что свидетельствовало о треснувших ребрах. Один глаз начал понемногу заплывать, залитый кровью, он не очень хорошо им видел, но мыслил предельно ясно. Точнее сказать, был предельно сосредоточен лишь на одной мысли, и разумной она точно не была. — Цинсюань… послушай меня.       — Нет… нет-нет!.. спасите! Кто-нибудь, спасите! — закричал Ши Цинюсань, вдруг вновь обретя голос, но лишь для того, чтобы сорвать его этим отчаянным призывом о помощи. Он отпрянул от ножа, словно это была ядовитая змея, обернувшись, на четвереньках рванул прочь, сам не зная, куда и зачем, будто бы утратив последние капли здравого рассудка. Телефон выпал у него из-за пазухи, шлепнувшись затемненным экраном вниз, но Хэ Сюань просто не обратил на это внимания. Ши Уду тоже, он наклонился подобрать брошенный нож, чему Хэ Сюань не воспрепятствовал. Стоял и смотрел, как тот схватил брата за плечо и развернул к себе лицом, прижав спиной к стойке стеллажа, пока…       — Послушай… Не бойся, Цинсюань. Это не больно. И не продлится долго. Всё закончится очень быстро, обещаю…       — Чт-что т-ты?..       Хэ Сюань понял быстрее, чем смысл слов брата дошел до затуманенного разума Ши Цинсюаня, и среагировал прежде, чем Ши Уду успел осуществить задуманное. Казалось, тот попросту сошел с ума, раз вознамерился убить брата собственными руками.       Хэ Сюань оказался у него за спиной в мгновение ока. Такой расклад его не устраивал, это всё равно что поражение. То, что Ши Уду, этот своевольный сукин сын, даже в такой ситуации умудряется диктовать и навязывать свою волю!.. хотелось оторвать ему руки и посмотреть, что он тогда будет делать.       Он прошел через пропитанный потом и кровью ринг Тунлу, научился убивать и не быть убитым, заслужил, чтобы его называли демоном, и знал, какова человеческая плоть на вкус. Он вполне это мог. Проблема была в другом.       Нож с усилием прорвался сквозь плоть, скользнув между костей предплечья и до груди не дотянулся. Ответный четкий удар костяшками ослепил болью в сломанном носе и заставил отшатнуться. Ши Уду пребывал в хорошей физической форме. Того требовала работа. Он регулярно посещал спортзал, даже брал уроки рукопашного боя, в сценическом смысле, для съемок, и умел красиво размахивать мечом, чтобы это казалось естественным и правдоподобным в объективе камеры, но, конечно же, к реальности это не имело никакого отношения. Постановочные бои для кино преследуют одну цель — зрелищность, эффектность и красота, это способ что-то рассказать и продемонстрировать, способ повествования. В жизни всё не так, он это понимал. И вовсе не тешил себя мыслью, что нож может как-то изменить расклад сил. Может, если бы удалось сразу погрузить лезвие ему в грудь, тогда был бы какой-то шанс, а так… Хэ Сюань был способен превратить его в изувеченного калеку меньше, чем за минуту. Этот человек не просто умел драться и убивать, всё куда страшнее — этот человек не боялся боли, не боялся причинить её или испытать самому.       Слышался только треск костей и задыхающийся крик. Именно с таким звуком ломаются ребра, когда по ним проходится тяжелый кулак. Или плечо. Или выдирается из сустава локоть, чуть не пробивший кожу и не выскочивший с другой стороны.       Хэ Сюань всегда дрался жестоко и безжалостно. Может, это было зрелищно, в конце концов, за это неплохо платили, и недовольных нашлось бы малая горстка, недовольных в основном тем, что все заканчивается слишком быстро.       Как в тумане, не особенно понимая, что делает, Ши Цинсюань добрался до отброшенного как за ненадобностью пистолета, поднял, с трудом удерживая обеими руками, наставил на Хэ Сюаня и срывающимся, едва узнаваемым голосом крикнул:       — Остановись!       Дуло пистолета плясало из стороны в сторону в его трясущихся руках.       Не обращая на него внимания, Хэ Сюань рывком выдернул нож из собственного предплечья. Лезвие прошило руку насквозь, но ему как будто было всё равно, он лишь поморщился, не издав ни звука. Наклонился, взяв Ши Уду за волосы и потянув вверх, посадив на колени. Тот издал слабый стон, захлебывающее учащенное дыхание стало его способом выражать себя, беспокойный взгляд был направлен в никуда и из-за предельно расширенных зрачков казался абсолютно бессмысленным, а переломанные конечности дрожали, произвольно подергиваясь. Наручники всё ещё удерживали его безвольно обвисшие кисти вместе, лодочкой, как в просящем милостыню жесте.       Губы Ши Цинсюаня шевельнулись в беззвучной мольбе. Загнутая дужка спускового крючка не двигалась, как будто припаянная, но не потому, что ей что-то мешало. Он просто не мог заставить себя спустить курок.       — Последнее слово?       Ши Уду скосил взгляд в сторону брата. Белки глаз покраснели из-за полопавшихся сосудов, переполнившись кровавыми слезами.       — Прости, Цинсюань, брат уйдёт первым и будет ждать тебя…       Нож пронзил его шею, и последние слова он выдохнул с кровью. Хэ Сюань не просто провел лезвием по его горлу, а воткнул и разорвал вместе с трахеей, от себя.       Нечеловеческий вопль Ши Цинсюаня заставил покрыться пугливыми мурашками человека на другом конце города, который услышал этот крик, искаженный дребезжанием динамиков телефона. Сердце упало, будто пропустив удар. Не нужно было даже видеть, хватило одного этого крика, чтобы понять, что случилось.       Выпрямившись, Хэ Сюань провёл тыльной стороной ладони по лбу, словно утомившись, и вместо пота размазал по коже кровь. Другая рука тоже была мокрая и липкая от крови, казалась почти черной, и с ножа капало. Он посмотрел на осевшего на пол под собственным весом Ши Цинсюаня, который всё ещё судорожно сжимал пистолет, усмехнулся и спросил:       — Ну и чего орёшь?       Убийство не приносило ему какого-то особого удовольствия, никогда не значило что-то большее, чем являлось. И это — тоже, хотя по идее должно было бы. Должно было принести какое-то облегчение, удовлетворение, стать в известном смысле катарсисом, как завершающий акт долгожданной, такой желанной мести, ради которой он столько сделал и преодолел, ради которой жил. Но пока что ему просто было больно. То, что он может спокойно, не дрогнув, переносить боль, не значит, что не чувствует её вообще, и раненная рука чертовски болела. Рукав промок от крови.       Ши Цинсюань какое-то время смотрел на своего брата, на его безобразно искаженное лицо, будто он даже саму смерть хотел обругать, на чем свет стоит, и потому так страшно скорчился. Смотрел на льющуюся из рваной раны кровь, в первые мгновения она яростным потоком ринулась из тела, взойдя даже по горлу и вылившись с губ, но напор быстро ослаб, остались лишь единичные всплески. Затем он опустил взгляд на оружие в своих руках.       И открыл рот.       — Хочешь что-то сказать?       — Я хочу умереть…       В следующее мгновение динамик забило помехами и безобразным шумом, как если бы на телефон наступили и раздавили каблуком. Последнее, что ещё было слышно, это резкий, отрывистый хлопок… звук выстрела, после чего связь оборвалась окончательно.       Се Лянь вздрогнул, словно этот выстрел раздался над самым ухом, а не пришел издалека раскатом грома, как другие. Судорожно стиснутые пальцы наконец разжались, позволяя забрать телефон. Впрочем, Хуа Чэн, который всё это время пытался это сделать, даже не шелохнулся. Как завершающий аккорд, выстрел поставил точку, заставил остановиться и впервые с начала звонка посмотреть друг другу в лицо. В любых иных обстоятельствах это был бы идеальный момент для поцелуя, но никто не двигался. Хуа Чэн просто продолжал удерживать его руки, нависнув над ним и прижав собственным телом к полу, не зная, как заставить бросить эту злосчастную штуковину, ябедничающую не хуже всевидящих сказочных мечей и зеркал. То не было дракой в полном смысле этого слова, но они изо всех сил боролись за телефон, неплохо разгромив комнату в процессе.       В воцарившейся тишине отчетливо раздался глухой стук, когда Хуа Чэн уткнулся лбом в пол.       — Это ты тоже знал?       — Я… прости.       Он слышал, как Се Лянь глубоко вдохнул, собираясь что-то сказать, но проглотил все слова, закрыв рот и шумно сглотнув. Натужно дернулся его кадык, как если бы шрам мешал дышать, прямо как настоящая петля, снова.       — Ты всё знал.       — Гэгэ…       — Отпусти меня.       Хуа Чэн послушался, сев рядом и не смея поднять взгляд. Се Лянь поднялся, подобрав ноги под себя, одернул задравшуюся в процессе борьбы одежду, пустым взглядом огляделся и почти рефлекторно взял выпавший из руки телефон. Давно погасший экран вновь осветился, но Се Лянь не смотрел на него. В голове роились тысячи сумбурных мыслей, а происходящее казалось настолько нереальным, что он ощущал себя как в кошмарном сне. Этот телефонный звонок длиною в жизнь растревожил множество душевных ран, заставил заново пережить то многое, что до сих пор грузом висело на шее. Ведь только настоящий самоубийца поймёт, настолько ужасающими были последние слова и почему…       — Ты поэтому так яро уговаривал меня уехать куда-нибудь? Чтобы я не знал? Чтобы оставался в стороне, не мешал и не беспокоился, и не добавлял проблем? — Хуа Чэн шевельнул губами, однако Се Лянь поспешно перебил его: — Нет, не говори. Не хочу знать. По-твоему, что он с ним сделает?       — Я… гэгэ, я не знаю. Мы не настолько тесно общались, так что предсказывать, как он поступит, не решусь. Но он действительно ненормальный, он абсолютно чокнутый, и поэтому… остановить его получилось бы, только убив.       Се Лянь горько усмехнулся, стискивая телефон в ладонях, даже не замечая, что защитное стекло начинает лопаться и покрывается микроскопической сеткой трещин. Вместо положенной усталости по мышцам растекались жар и нервная дрожь, а тело ощущалось словно чужое. Как будто сверху ещё слой кожи, мяса и костей, но его не чувствуешь, только тяжесть.       — Прости.       — За что? Зачем ты извиняешься? Это ведь мне стоит извиняться за нелепое желание помочь и за то, что поставил тебя в неловкое положение, ведь как жаль, что за это время Ши Цинсюань успел стать мне другом.       Се Лянь ударил кулаком в пол, не почувствовал и ударил посильнее. Натянутая на самых косточках кожа легко содралась, несмотря на то, что давно и основательно загрубела, но Се Лянь давно не дрался… давно никого и ничего не бил кулаками.       — Гэгэ, не надо, — Хуа Чэн не придумал ничего лучше, чем подсунуть собственную руку под удар, чтобы хотя бы не о жесткий пол. Прикоснуться к Се Ляню как-то иначе он бы себе просто не позволил, видя постепенно проступающие синяки на предплечьях. — Если хочешь ударить, лучше бей меня, только, пожалуйста, не вреди себе снова.       — Да что ты можешь об этом знать?!       Се Лянь вскочил на ноги. На его теле было два незаживающих следа, бесчестных свидетельств собственной слабости: на шее и оставленные бритвой шрамы на ноге — и в обоих случаях он нанес их себе сам. Он их не стыдился, но прятал, чтобы люди не задавали неприятных вопросов.       Хуа Чэн смотрел на него снизу вверх, подняв голову, с невообразимо виноватым и горестным видом, точно как в больнице после того несчастного случая, когда Се Лянь повредил лодыжку, кинувшись спасать с проезжей части коляску какой-то женщины… пустую, без ребенка, как выяснилось. Тогда Хуа Чэн тоже сидел на полу, уткнувшись виском в больничную койку, и смотрел одновременно со злостью и с крайним сожалением во взгляде. Когда Се Лянь попытался его успокоить, заявив, что это ерунда и бывало хуже, а он рявкнул в ответ, мол, неужели гэгэ считает, что знание о том, что он ранился так много, что стало уже всё равно, успокоит его? Когда просил, схватившись за штанину, будто ребенок, относиться немного бережнее к тому, кого он любит. Заботиться немного больше о том, кто ему дороже всех сокровищ мира. И не заставлять вновь смотреть на то, как смысл его жизни страдает из-за других.       Се Лянь тогда пообещал ему это, но только если он сам будет делать то же самое.       — Всего несколько раз в жизни я чувствовал себя абсолютно беспомощным, бесполезным и ни на что не годным, и ты заставил меня почувствовать так себя снова! Если бы я догадался чуть раньше, если бы спросил тебя про охрану…       — Ты бы все равно ничего не изменил. Посторонним в это дело не вмешаться, всё… слишком далеко зашло.       — Ты не знаешь наверняка. Почему ты так поступил, можешь объяснить?       — Я опасался, что Хэ Сюань причинит тебе вред.       — А должен был?       — Нет. Но он мог, запросто, для него это как высморкаться, — Хуа Чэн опустил голову и негромко добавил, будто высказывая сам себе: — Мне стоило его убить, когда была возможность…       — И это решило бы проблему? — съязвил Се Лянь. Его голос дрогнул, и он прикрыл рукой слезящиеся глаза.       А можно ли было иначе? Уговаривать отступиться и забыть того, кому на всё плевать, кто ради мести не жил, а выживал, несомненно, хорошая идея, конечно же, всё получится. Чем можно угрожать тому, у кого не осталось никого и ничего, чем бы он дорожил, и даже жизнь разменял бы за возможность отмщения? Кто не понимал и не желал понимать, что сам себя загоняет в бездну, откуда нет выхода. Хуа Чэн мог бы попытаться засадить его за решетку, но вряд ли то удалось бы быстро и без жертв, а когда он выберется — а он выберется, если не накачать его седативными — он отомстит. И не только ему, но и Се Ляню… просто держать того подальше, не говоря, почему именно не стоит быть близко к этому человеку, ведь Се Лянь не из тех, кто бросает людей в беде, а рассказать ему всё, как есть — верный способ подставить под удар. С одного раза можно угадать, как он поступит. И что тогда оставалось бы делать? Собирать подручных и устраивать охоту на этого психопата, чтобы пристрелить, как бешеную псину, едва только покажется на горизонте? Объявить награду за его голову и устроить войну на улицах?       Хуа Чэн мог всё это сформулировать у себя в голове, вполне логично и последовательно обосновать свои действия. Мог даже представить, как произносит эту речь вслух. Но в итоге сказать не смог ни слова и просто повторил:       — Прости.       Всякие оправдания и заверения, что так было бы лучше, казались ему попросту бессмысленными.       Се Лянь резко развернулся и со всей силы ударил по стене, так, что повешенный на гвоздик календарь слетел.       — Гэгэ!       — Бессовестный.       Телефон полетел совсем мимо него, в противоположную стену, разбившись. Се Лянь сделал это на эмоциях, не подумав, более того, успокоился сразу же, словно на него ведро с ледяной водой вылили, ужаснувшись поступку и тому, что потерял над собой контроль, пусть и всего на мгновение. Он тут же бросился поднимать брошенную в сердцах вещь.       — Гэгэ…       — Не трогай меня. Я слишком зол и могу наговорить лишнего.       Он злился, но не на Хуа Чэна, как тому казалось, а на самого себя. И он даже не мог это облечь в слова, как это злит, когда даже иллюзорная уверенность в том, что можешь что-то изменить, испаряется, оставляя лишь чувство абсолютной беспомощности. И как в такие моменты хочется взять в руки что потяжелее и разгромить в бессильной ярости всё вокруг. Кто он такой, чтобы пытаться решить чужие проблемы? Гордец. Как смел он думать, что в силах кому-то помочь и кого-то спасти? Лицемер. Как дерзнул он раскрыть рот и пообещать, что всё будет хорошо? Лжец.       Просто посмешище.       Се Лянь тронул оставшуюся в панели на стене пробоину, глубоко вдохнул и расслабил плечи. Если он чему-то и научился в жизни, пройдя через кучу трудностей, так это тому, что срываться на близких нельзя, как бы плохо не было. Потому что потом пожалеешь — и потому что потом может быть поздно.       — Сань Лан, — позвал он, обернулся и обнаружил, что один в комнате. Сердце упало камнем, провалившись куда-то ниже желудка, Се Лянь кинулся за ним на улицу.       Далеко Хуа Чэн не ушел, да и вряд ли собирался. Это тоже был эмоциональный порыв, глупый и бессмысленный, но хорошо закреплённый в детстве. В детстве, когда он убегал из дома от побоев и ругани — и точно так же убегал в совсем юном возрасте от Се Ляня, когда его сволочной двоюродный братец издевался над ним. Он тогда был слишком мал, чтобы дать отпор, и не понимал, почему Се Лянь запрещает ударить в ответ, а сам ограничивается лишь строгими словами да угрозами нажаловаться родителям, потому что таких сволочей надо бить. Это единственный язык, который они понимают, и жалость и сострадание принимают за слабость. Закономерно, что, повзрослев, закончил он в тюрьме… Хуа Чэн же, повзрослев, превратил свою привычку убегать в привычку избегать проигрышных ситуаций. Но в тот момент он вновь почувствовал себя ребёнком, который жаждет просто убежать куда-нибудь от собственных чувств, от собственных слез и собственной жизни.       Он стоял перед домом с видом потерявшегося человека, не знающего, куда идти, хоть садись прямо здесь и ставь себе картонную коробку от дождя. Стоял спиной, так что не видел спешащего к нему Се Ляня, ну или просто делал вид, что не замечает, лишь чуть повернул голову на звук шагов, словно хотел обернуться, но в то же время опасаясь встретиться взглядом.       — Это ты так покурить вышел? Потому что я не вижу другой причины внезапно вдруг выйти на улицу.       Хуа Чэн тут же обернулся, с недоуменным выражением на лице. Такого вопроса он не ожидал.       — Я не курю, гэгэ. Курит мой секретарь и…       — И Мин И. Или как там его зовут на самом деле, — Се Лянь коснулся опущенной руки Хуа Чэна и переплел пальцы, уткнувшись лбом в его плечо.       — Мне казалось, ты хотел побыть один.       — Вовсе нет. Оставаться одному в такой момент — верный способ надумать себе невесть чего.       — Ты вправе злиться…       — И я злюсь. Чудовищно. Но злость и гнев никогда не решали мои проблемы. Наоборот, лишь добавляли новые и раздували их до невероятных размеров.       Хуа Чэн повернулся и обнял его одной рукой, коснувшись губами его макушки, поцеловал в висок.       — Прости.       — Я злюсь не на тебя. Обвинять тебя в случившемся было бы неправильно.       — Всё равно прости. Мне следовало стараться лучше. Следовало…       — Не говори опять «следовало убить», лучше от этого не становится. Такие моральные дилеммы не имеют правильного решения, потому что они вообще не разрешимы, есть только более или менее болезненный выбор. Это цугцванг, и в любом случае кто-то пострадает. А убийство есть убийство, как ни оправдывай, — Се Лянь замолчал, думая о чём-то своём, затем поднял голову. Взгляд снова сделался жестким и острым, как меч. — И вот ещё что. Никогда так больше не делай, понял? Не смей исчезать посреди ссоры чёрт знает куда. Ещё раз так уйдешь, и лучше не возвращайся вовсе.       После того, как он выпалил эту гневную претензию, выражение лица Се Ляня приобрело очень сложное выражение, как будто он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что опять повысил голос.       — Ох, прости, это было слишком резко. Я имею в виду, что…       — Я понял, гэгэ, — Хуа Чэн грустно и вместе с тем с облегчением улыбнулся. — Ни на шаг больше не отступлюсь, даже если ты скажешь, что видеть меня не желаешь.       — Тогда пойдём. Конструктивная деятельность и созидательный труд не только облагораживают, но и способствуют восстановлению душевного равновесия. Так что я собираюсь приготовить что-нибудь, а ты пока приберешься, потому что вся еда на полу.       — Просто закажу снова…       — Зачем? Поздно уже, не нужно так напрягать людей.       — Им за это платят, чтобы они напрягались вместо кого-то.       — Если не хочешь есть мою еду, так и скажи.       — Глупости. Я с удовольствием съем всё, что ты приготовишь, — Хуа Чэн тут же передумал.       Проблема была не в том, что Се Лянь обладал феноменальной бытовой невезучестью, которая зачастую приводила к очень интересным результатам, не всегда с чему-то сгоревшему или пригоревшему к тонкостенной кастрюльке, в которой он как-то решил пожарить сваренную вчера лапшу, потому что почему бы нет?.. просто, в какой момент своей жизни, Се Лянь не знал точно, поскольку обнаружил это не сразу, но он перестал различать вкусы. Почти полностью, и окружающие успели немало пострадать. Начиная чипсами с самими невообразимыми вкусами, от которых у Ши Цинсюаня глаза на лоб лезли, и заканчивая тем, что ужин собственного приготовления с ним разделить мог только Хуа Чэн, за что его вполне заслуженно можно считать непревзойденным.