Остаться в искусстве навсегда

Было не важно, что сейчас она должна уйти, оставив воспоминания о совместной работе в месте, где все началось и где разгорелись чувства, переполненные жидким раскаленным металлом, прожигающим все внутренности. Точнее, всю работу делал он, ведь ему, как художнику, приходилось не покладая рук стараться над произведением искусства, пытаясь передать всю правду натуры, лежащей перед ним, такой открытой, прекрасной и раскрепощенной. Он — художник, и его работа — сделать так, чтобы картина ожила перед глазами зрителей и почитателей искусства, таких же, как он, — проживающих эту жизнь в плену живописи и рисунка, держащих в своих руках не только мир, но и кисти, обмакнутые в краски или пропитанные растворителем, а также людей, как она, — смотрящих на картины и произведения искусства как на нечто невозможное, непостижимое их уму, ведь художники, по их мнению, находятся где-то за пределами всеобщего воображения. Такие, как он, живут только для того, чтобы своими руками созидать и передавать в этот поглощенный невежеством мир что-то новое. Однако картина, которую он сейчас дописывал, являлась вершиной грехопадения, такой противоречивой для их времени, такой животрепещущей своей неповторимостью от того, что новые веяния искусства не задели руки художника. Руки Тома Реддла отпускали от себя такие картины, аналогами которых восхищались до того, как временные рамки сдвинулись и общество шагнуло далеко вперед, и до того, как появились новые направления в искусстве наподобие дадаизма, кубизма, фовизма, футуризма и других «измов». В отличие от них Том уповал на академизм, на традиционные взгляды на живопись и способы изображения реальности — природы, окружения, людей, женщин. Особенно женщин. Том Реддл долго искал подходящую модель для своей картины, которая должна была стать венценосной для его карьеры как художника, обращающегося к традиционной интерпретации натуры. Он считал, что эталоном всегда служили работы художников эпохи Возрождения — Санти, Микеланджело, Караваджо и, конечно же, Рубенса. Не передать словами, как Том любил подолгу смотреть на картину и видеть, как мастер клал краску, как мазок шел сверху вниз или справа налево, медленно, нежно касаясь обеленного холста кистью, пропитанной тем или иным цветом. Мужчина считал, что для того, чтобы писать женские тела так же прекрасно, как это делал Рубенс, Тициан, французский художник Франсуа Буше или же, например, как Гойя на картине «Маха», надо иметь хороший образец — музу, чтобы она вдохновляла творца, дабы его пальцы, ведя кистью по полотну, оставляли после себя вкусные формы, цвета и оттенки, притягивающие глаза почитателей. И Том искал такую музу, искал модель для своей картины, над которой бы работал, не отрываясь, как и не сводил бы глаз с белой кожи девушки, с ее пушистых каштановых волос, изящных тонких рук, расположенных возле самого тела, ног, вытянутых по сидению, на котором бы расположилась его муза, следя за его плавными движениями. Так он нашел Гермиону. Она была его эталоном, его музой, его страстью и непостижимым удовольствием. Том следил за ней. Был пленен. Ее последний день в роли модели подходил к концу, ибо картина была почти закончена. Искусство он уже готов был отпустить, но Гермиону — нет. Том хотел оставить ее подле себя, навсегда, чтобы каждый день видеть свет, отраженный в ее глазах, каждую ночь наслаждаться ее телом, которое он изучил вдоль и поперек, стараясь передать правильный оттенок каждого участка кожи, чувствовать ее тепло под руками и губами, проходя по шее и оставляя холодную дорожку от подбородка до упругой груди с высокими пиками, и дальше вниз до самого сокровенного, но не тайного для Тома. Художник хотел сжимать ее бедра в руках, оставляя на них пестрые следы красок, тем самым помечая ее, что она его. Сокровенным желанием было изобразить сюжет картины на самом женском теле, проходя кистью по шее, груди, ведя вдоль до самого низа. Том хотел, чтобы она навсегда осталась с ним, но все это было в мечтах его больного ума. Больного от нее — Гермионы. Отложив кисть на рядом стоящий столик в последний раз и оставляя палитру с уже чуть засохшим маслом на поверхности дерева, Том отошел от картины на пару шагов, чтобы убедиться в гениальности своего творения, в силе своего творческого начала и таланта, который благословляли люди. Чуть наклонив голову, он сверился с действительностью, еще раз проходя взглядом по кончику носа девушки, который немного дергался от дыхания, по краешку бедра, резко контрастирующего на фоне темного дивана. При работе над картиной важно учитывать эти разницы в контрастах — сейчас это был контраст между бледно-персиковой кожей Гермионы и темно-зеленым, почти изумрудным диваном, на котором она лежала. Линия бедер девушки была изящной, как самая прекрасная и идеальная форма скрипки — без изъянов. Глаза Тома медленно проходились по всем касаниям цветов, его синие глаза буквально сканировали на ошибки, но он был не согрешим. Гермиона решилась подойти и посмотреть на итог работы, к которому они стремились вместе: она вдохновляла, а он творил. Повернув голову к холсту и становясь немного впереди Тома, она была поражена тем, как именно он ее изобразил — слишком идеальной, интересной, завораживающей, вкусной. Гермиона разглядывала то, как ему удалось приструнить ее волосы на холсте, как он передал тонкости ее обнаженного тела, со всеми родинками и небольшими шрамами, зажившими еще в детстве. Модель увидела, как были положены мазки в области ее груди, пальцев и немного торчащего из-за волос ушка. Гермиона была поражена, потому что Том смог передать в ее нарисованной копии то, что сама она скрывала в глубине души — желание. Горячее дыхание коснулось уха Гермионы, пока та стояла пораженная от такого неожиданного внедрения в ее личное пространство. Губы Тома едва коснулись верхушки ушка и снова отодвинулись, давая возможность холодному воздуху мастерской завладеть им. Мужчина чуть перенаправил свое действие: медленно прошелся носом по пышным волосам кедрового оттенка, сбивая пару волосинок, и дошел до правого ушка Гермионы. Здесь он уже сильнее прижался к ней и припал губами к самой раковине, раскрывая губы и чуть касаясь языком внутренней части. Его дыхание казалось Гермионе очень громким и возбуждающим, и она невольно дернулась, но не подальше от Тома, а, наоборот, чуть ближе, едва касаясь спиной его рубашки. Она чувствовала, как он орудовал языком, кусал кожу, но не приносил боли, и чуть отклонила голову в сторону, давая больше пространства для действий. Гермиона не стеснялась, — уже давно нет, они вместе прошли этот порог, — поэтому сейчас стояла завернутая лишь в простыню, которая, возможно, скоро упадет из-за слабости в руках. Левая рука Тома убрала мешающие волосы Гермионы в сторону, открывая доступ к шее, чтобы провести губами чуть ниже, прямо по почти молочной коже, пока правая, будто спрашивая разрешения, аккуратно взяла за женское бедро и приблизила к себе еще ближе, чтобы ягодицы, наполовину скрытые простыней, прижались к его паху. Еще немного, и его муза, его страсть, почувствует то, как он ее желает, как готов взять ее целиком и полностью прямо здесь, в мастерской, хоть на столике поверх красок, чтобы они оба испачкались в пигментах. Том целовал шею Гермионы, сначала не желая оставлять на этом видном месте следы, но сдерживать себя при этой бестии он не умел, поэтому скоро жестко припал к шее и всосал участок кожи, чуть прикусив зубами, чтобы оставить след. Том втягивал, кусал и зализывал поврежденную часть, вызывая прекрасный ответный женский стон, доводящий его до исступления и заставляющий сильнее прижать к себе. Если он не остановится, то вся шея Гермионы будет покрыта отметинами синих и красноватых оттенков, а он не хотел портить ее этим, он хотел оставить на ней свои краски так же, как и на холсте. Но мужчина слышал, как дыхание той, что стоит уже прижавшись к нему, сбилось, и ее голос начал потихоньку прорываться наружу. Пока Том стоял, прижав Гермиону за бедра и оставляя на ее шее и плечах дорожку из поцелуев, варьирующихся от легких до глубоких и сильных, заставляющих ноги подгибаться под силой возбуждения, та отпустила уже мешающую простыню и, заводя руку чуть назад, схватилась за его талию, вцепившись пальцами в сильную поясницу. Том был гораздо выше самой Гермионы, и поэтому, чтобы дотянуться до его волос, потребовалось бы вытянуть руки во всю длину, что она и сделала после того, как расстояния между телами уже не осталось окончательно, а руки мужчины начали блуждать по всем телу натурщицы, задевая возбужденные соски и спускаясь по животу к половым губам. Когда пальцы Тома с еще не стертыми пятнами масляной краски проходились по ее сокровенному месту, дразня медленным процессом, Гермиона схватила его за черные, как обсидиан, локоны и прижала голову своего художника ближе, на что услышала недовольный рык в шею. В отместку Том резко погрузил в нее сразу два пальца, разрабатывая вход, на что стенки отреагировали и начали сжимать их. Мужчина чувствовал, как внутри было горячо, и хотел поскорее оказаться в этом теле, взять его силой, если потребуется, срывая крики с прекрасных губ. Он сам уже возбудился не на шутку, о чем свидетельствовали стесняющие его движения брюки, но удивленный и в то же время томный стон Гермионы дал ему понять, как ей это понравилось, что заставило Тома подумать: а не любит ли его муза, чтобы с ней обращались погрубее? Он продолжал свои действия внутри девушки, то погружаясь пальцами глубже, то выходя почти полностью. Левой рукой Том повернул голову Гермионы в свою сторону, чтобы поцеловать со всей неистовостью, которая струилась в нем, в его жилах и нервах. Все сильнее сжимая скулу, Том напирал поцелуем, раздвигая женские губы языком и вторгаясь в ее рот, орудуя там, как хозяин. Он вылизывал ее изнутри, чувствуя ответную реакцию ее языка, который теперь начал с ним танец. Глубокий поцелуй отнимал дыхание, которое и так было обрывистым от возбуждения. Когда Том ощутил маленькую руку Гермионы на выпирающем месте своих брюк и то, как она сжала его член сквозь ткань, он оторвался от нее на секунду, давая возможность снова наполнить легкие таким желанным воздухом. Он заметил зеленое пятно краски на щеке девушки, но не придал этому значения, ведь сейчас его мысли были лишь о том, как Гермиона растягивает его брюки, проникая к члену и обхватывая его ладонью, и начинает двигать рукой вверх-вниз по стволу, не забывая собирать смазку с головки. Ох, ему нравилось то, что она делала, без стеснения прокладывая дорогу к его якобы подчинению. Но здесь ведущий Том. Поэтому он вытащил из Гермионы пальцы и чуть оттолкнулся от нее, на что та сразу разочарованно выдохнула, но опомниться не успела, как развернул ее к себе лицом, прижал к столику с красками, снова целуя в чуть припухшие розовые губы. Грубые ладони Тома деликатно спускались по плечам Гермионы, останавливаясь на талии, приближая к себе со всей силой, буквально желая растворить ее в себе. Горячая обнаженная кожа даже сквозь ткань его рубашки могла оставить ожог на теле, но он уже весь горел, как на костре. Прижатая к столику Гермиона, не останавливая поцелуя и следуя действиям своего партнера, юркими пальцами начала расстегивать его рубашку, неаккуратными движениями пытаясь высвободить пуговицы из петель. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга, они словно общались на ментальном уровне, поэтому, когда действия с рубашкой затянулись, Том, не отрываясь от губ Гермионы, сам одним движением расстегнул оставшиеся пуговицы, из-за чего те от напора слетели с петель и покатились в разные стороны. Холодные ладони сразу коснулись его груди и, поднимаясь к плечам, скинули ткань, давая возможность почувствовать друг друга кожа к коже. Пока поцелуй набирал силу, а мужское тело все сильнее прижималось к Гермионе, вдавливая ее в деревянную поверхность стола, ее собственные руки уже ухватились за спину, беря в плен пылающую кожу на мужской спине. Вмиг она ощутила на своих бедрах большие ладони Тома, подбирающиеся к ягодицам и подхватывающие с такой легкостью, будто она была пушинкой. Гермиона сразу переместила руки на плечи Тома, пальцами снова касаясь его мягких волос. Его прическа уже была в полном беспорядке, и с ее помощью этот хаос стал еще больше, но девушка не могла себя сдерживать, ибо Том продолжал доводить ее до края своим поцелуем. Мужчина усадил ее на столик, прямо на краски и палитру, пачкая ее бедра в ультрамарине, убре жженой, охре и белилах так, как он и хотел. Это окончательно свело его с ума, и, не выдерживая силы возбуждения, он прервал поцелуй, решив спуститься губами чуть ниже — прошелся по подбородку, беря в зубы нежную кожу. Гермионе стало больно от этого действия, но дальше ощутила движение языка вниз между грудями. Пальцы Тома, уже испачкавшиеся в красках со стола, сжали грудь, изрисовывая ту в грязный смешанный оттенок, пока сам мужчина взял в рот торчащий сосок и начал сосать его, замещая это действие вылизыванием, на что услышал блаженный стон. То же самое повторил с другой грудью, пока его пальцы снова не оказались на половых губах Гермионы. Так как столик был достаточно высок, Том смог встать на колени перед Гермионой, разводя в стороны ее ноги. Он подхватил ее левое колено, чуть приподнял бедро и, слегка касаясь губами, начал продвигаться к месту между бедер девушки. Оказавшись уже у клитора, Том сначала ввел палец внутрь, а затем, прижавшись ртом прямо к складкам, начал делать поступательные движения, вылизывая, оттягивая и всасывая кожу. Громкий женский стон прорезал воздух мастерской и отдался реакцией у него в брюках. Пока он продолжал доводить Гермиону до экстаза своим языком и пальцами, сама она, уже не выдерживая всего возбуждения, начинала стонать все громче, попеременно произнося имя Тома и умоляя его не останавливаться. Девушка схватила того за волосы, чтобы он не смел отрываться от дела. Она чувствовала его пальцы внутри себя, то, как его язык вытворял нереальные вещи, чуть прищелкивая. Влага между ее ног сочилась с невероятной силой, и Том собирал ее своими губами, подмечая то, какая же Гермиона вкусная. Он поднял свой взгляд наверх и, увидя картину, как она с закрытыми глазами стонала и звала его, сам чуть не кончил от такого зрелища. Ускорившись, он наконец добился оргазма Гермионы, и, не давая ей опомниться, поднялся на ноги, приспустил штаны, дабы вытащить член, и, резким рывком приближая девушку к себе, вошел в податливое тело аккуратным движением, чтобы не причинить ей боль. Это было самое прекрасное, что Том чувствовал за последнее время, — эйфория от достижения желаемого и возбуждение. Взяв одну ногу Гермионы в руку и оперев ее на свое плечо, он начал двигаться, ощущая каждый спазм, каждое сокращение ее мышц внутри. Гермиона будто находилась на грани миров: она не знала, где находится, что должна помнить и что должна была делать до этого, но сейчас, находясь в руках Тома и чувствуя внутри себя его поступательные движения, девушка знала, что находится там, где нужно, с человеком, с которым надо быть. Боже, как же хорошо! Том двигался в ней неистово, постепенно переходя на грубость, на что она уже не могла сдерживать не то что стоны — крики. От его сильных движений, когда Том начал вколачиваться в нее, вдавливая в дерево, пачкая в красках, она уже хотела умереть на месте. Он проникал так глубоко в нее, что немного начинал причинять боль. Ее левая нога находилась в воздухе, в плену его рук, но тут одна его ладонь отпустила ее и сжала шею девушки, перекрывая воздух. Гермиона уже почти легла на все, что было на столе, чувствуя, как холодные, выжатые из тюбиков масляные краски пачкали ее спину. От поступательных движений столик начал трястись, а кисточки — падать на пол. Том успел перехватить одну, и, не прекращая фрикций, прошелся кисточкой по груди Гермионы, вырисовывая какой-то узор черной краской прямо на ее коже. Том откинул кисть, а затем сжал свои пальцы вокруг шеи натурщицы, чуть перекрывая ей воздух. Ему нравилась эта доминантность, его контроль над телом девушки. Та закатила глаза, откидывая голову назад и прерывисто дыша. Все сузилось до состояния полного коллапса. Движения становились все быстрее и быстрее, и Том сам уже стал стонать от состояния эйфории, охватившей его тело. Гермиона забилась в конвульсиях, дернув ногой так, что если бы он не держал ее в крепких тисках, то упала бы. Голос девушки сорвался от громких стонов, она уже вся извелась под ним, когда Том наконец сам достиг оргазма, выплескивая внутрь девушки горячую сперму. Он откинул голову назад, глазами смотря на потолок мастерской, на которой, как и в Сикстинской капелле, были изображены фрески, созданные рукой Микеланджело: «Сотворение солнца и луны», «Сотворение Евы» и «Сотворение Адама». Том себя сейчас интерпретировал как Адама, как вновь родившееся существо. Странное чувство после секса. Когда дыхание наконец восстановилось, он вышел из Гермионы, сразу беря ту на руки, чтобы не свалилась со столика. Она все еще находилась между двух миров и будто засыпала, поэтому Том перенес ее на стоявший все это время рядом диван. Аккуратно уложив ее и поправив волосы, он не мог насытиться прекрасным видом Гермионы. Сейчас она напоминала ему нимфу с картины Боттичелли «Весна» — столь же прекрасна. Том отошел от дивана и направился к небольшому островку, где обедал, когда засиживался в мастерской допоздна. Тут была вся необходимая техника и еда. Он встал спиной к Гермионе, поэтому даже если бы та захотела увидеть, что он там делает, то не смогла бы. Том вернулся к ней со стаканом, давая ей наконец испить животворящей воды — после соития она ощущала себя как в пустыне. Пока она пила, не заметила пристального взгляда Тома, в чьих синих глазах горели маниакальные искры. — Спасибо, Том. — Не за что, Гермиона, — это последнее, что слышит девушка перед тем, как перестает слышать вообще какие-либо звуки, а глаза видят, как Том улыбается ей той улыбкой, которую она не видела до этого. Ужасающей. Он ей что-то говорит, но Гермиона уже не имеет сил как-либо отреагировать, и ее глаза, словно налившись бетоном, закрываются навсегда. Ты навсегда останешься со мной. Гермиона Джин Грейнджер пропала два года назад. Полиция так и не нашла ее тело, а родственники и близкие друзья не имеют ни малейшего понятия, что с ней могло случиться. Выставка Тома Марволо Реддла имела успех в Италии. Его картины с изображением людей приводили в восторг своим реализмом, академичностью и точностью передачи оттенков. Бриллиантом его выставки была картина с изображением девушки на зеленом диване с едва прикрывающей ее тело тканью. Ее губы горели багряными и бордовыми оттенками. Также золотом его экспозиции считалась статуя той же девушки, что и на картине. Она была словно настоящая, и многие, не зная о мастерстве Реддла, могли бы подумать, что это и есть живая девушка, но это была лишь статуя. Правду знал только один человек. Сам художник. И Том Реддл согласился с мнением других. Навсегда со мной.