заговоры до хорошего (не) доведут

он так часто смотрел на ваню. сережа, кажется настолько изучил его глазами, что под чернотой век его образ сам всплывал так ярко и красочно. он почти видел его добрую ухмылку на губах, обычно появляющуюся, когда ваня оборачивался, обмениваясь взглядом, и вспоминал его очаровательно-милую родинку на левой щеке, которую всегда потрогать хотелось, провести подушечкой пальца мягко по ней. сереже думается, что эта чертова улыбка намертво отпечаталась на подкорке и будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. а сережа и не против вовсе. в классе они сидели на соседних последних партах, правда разных рядов, часто поглядывая друг на друга, особенно на литературе: они оба не вдупляли, кто такой раскольников и что он наделал такого, из-за чего о нем даже целую книгу написали, которую эти двое не видели ни разу, не то, что читали. и сочинение по этому роману тоже вместе непонимающе списывали. — бля, я вспомнил вроде, это же химик известный был. я слышал где-то, — пешков по-умному очки свои на носу поправил, которые с его минусовым зрением не помогали совсем из-за обычных линз-пластмассок. — ты еблан, это полководец. после уроков сережа сваливал часто за гаражи, балуясь электронками, и обязательно тянул с собой некурящего ваню. тот стоял, ждал, пока серега накурится наконец, желательно разом и на всю жизнь, скрестив руки и презрительно косясь на ярко-оранжевую одноразку, которую сережа стащил у пиздюка из пятого «б» класса, кажется. да, точно, тот самый рыженький паренек, он еще пару дней после приставал, слезно умоляя отдать. — ванек, хочешь? — сережа улыбается хитро, пытаясь уже года два подсадить его на эту дрянь, и до сих пор не оставляет своих попыток тщетных, но усердных однако. конечно, он знал, что ваня откажется. — бля, серег, не надоело еще? — он лениво отмахивается от протянутой электронной сигареты, показушно вздыхая. — ты так меня заебал. бессмертных в отместку за постоянные и долгие походы в курилку тащил сергея в книжный магазин за новыми экземплярами манги, зная, как тот не любит все, что связано с аниме и японской культурой. тот отзывался, что все анимешники «пидоры ебаные», на что ваня только усмехался, но лишь сильнее сжимал руку на чужом предплечье и с силой втаскивал его внутрь здания. — пойдем-пойдем, сергей, от комикса не опидорасишься, хотя куда больше-то? — сережа вздыхает грустно, но ногами передвигает, добровольно сдаваясь. а ваня улыбается по-теплому и продолжает ехидничать. они много времени проводили вместе, смеясь со всякой чуши собачьей, и прохожие оборачивались, осуждающе или недоуменно наблюдая чуть ли не ползающего по асфальту кудрявого парнишку, у которого глаза от смеха слезились и чистой детской радостью искрились. сережа тактильный очень, и поэтому ваню по плечу в истерике хлопал часто, а бессмертных мысленно просил прощения у всех, кто стал случайным зрителем этой сцены, с трудом дотаскивал пешкова до квартиры, а тот влюбленно профиль чужой рассматривал, запоминая контуры немного странной формы носа, но до того ему подходящей. — пешков, блять, хорош ржать, пойдем уже, — и сережа, превозмогая себя, все-таки плетется за ним. они часто зависали в ваниной квартире, пытаясь вместе разобраться с арксинусами и арккосинусами, но вместо этого почти всегда валяли дурака, продолжая, как в седьмом классе, смеяться с многочленов. — ванюшка, ты знаешь, че такое многочлен? — он губу закусывает, стараясь не рассмеяться раньше времени. — давай, я вижу, ты придумал еще одну уебанскую шутку. я слушаю, — бессмертных косится лениво глазенками своими ярко-зелеными сквозь спадающую на лицо челку. — это про тот мем с неграми и девчонкой посередине, тип негры, их если вместе всех, всех, слышишь, сложить, многочлен получится, — и смеется звонко так, что ваня, хоть и нахмурившись укоризненно, все равно хихикает беззвучно, голову на спинку стула откидывая. у сереги смех слишком заразный, а шутки дебильные слишком. ну а ваня поддается ему тоже слишком часто. и сереже нравилось все это до дрожи в коленках. правда, только до тех пор, пока у вани не появилась подружка. — серег, мы с дашей общаться чет начали, сегодня в кино идем, хочешь с нами? — сережа думает, что ваня чисто из вежливости предлагает, и отказывается, совершенно не скрывая упавшее вмиг настроение, уходя в кабинет химии раньше, чем обычно. а иван смотрит вслед совершенно расстроенно, но ни слова больше ему не говорит. проводя все больше времени с дашей, ваня все сильнее отдалялся от сережи. нет, они так же бегали в курилку после школы и рассматривали стеллажи с японскими комиксами, правда, скорее, по привычке, но в переглядки теперь ваня играл с дашей, которая при каждом удобном случае строила ему глазки, миленько улыбаясь и показывая ямочку на правой щеке, в его квартире теперь она была чаще, чем сережа, и самого сережу это определенно точно бесило. благо разговоры об их отношениях или что-между-ними ваня не заводил и, видимо, не собирался. становилось гораздо легче, пока он не слышал и не знал, что там у них на личном, но на душе все равно до того мерзопакостно было, что он захотел отвлечься. и решил вдруг перекраситься, перемены в жизни устроить, освежиться, так сказать. не то чтобы его сожженые осветлителем кудри что-то изменили кардинально, зато морально он ощущал себя совершенно по-другому. и ловя время от времени ванины до пизды удивленные взгляды, становилось спокойнее. но переглядки эти закончились так же быстро, и теперь даже простое общение скатилось в абсолютный минимум. он наблюдал за русыми, слегка запутанными волосами теперь издалека и взглядов теплых больше в ответ не ловил, потому что ваня, черт бы его побрал, пересел на две парты вперед и про сережу, похоже, совсем забыл. пешкову вдруг стало так неимоверно скучно в школе впервые за десять лет без вани рядом, и даже новые спизженные электронки не так радовали, как с ваней раньше, который из-за чересчур доброго сердца пытался его либо отговорить, либо заставить отдать ребенку его дудку. и иногда у него это получалось. а сейчас же, сережа до того заскучал один, что решил тик ток скачать, который засрал еще два года назад и божился, что в жизни там сидеть не будет. и залип надолго там, перелистывая видео одно за другим. сережа никогда не верил в эту чушь с любовными заговорами (или не задумывался всерьез), которые случайно попались именно ему на просторах тик тока. он правда не верил, но сомнения в полном провале и ебаная надежда, которая всегда умирает последней, сильно заморочили голову. сережа даже разговаривал пару раз сам с собой, убеждая, что от пары слов, сказанных перед сном, точно ничего не случится, это огорчало и радовало одновременно, но любопытство все-таки брало верх. как и ожидалось, ничего особенного не произошло, когда он прочитал какой-то не очень красивый и нескладный стишок о том, что придет к ване в сон, заставляя думать о себе чаще. бессмертных так и не смотрел на него вовсе, не оборачивался и взгляды в его сторону никакие не бросал. и пешков пробовал еще и еще, почему-то надеясь, что должно сработать. и, видимо, сработало. а может, это развивающаяся паранойя обострилась. ворчливый математик, заметив спящего сережу на последней парте, почти храпящего во всю, пересадил его за первую парту под его ярые возмущения. пешков все же уселся, но теперь совершенно явно чувствовал на себе чужой взгляд прожигающий и абсолютно точно знал, кому он принадлежит, но, когда поворачивался осторожно, волосами лицо прикрывая, ваня уже спокойно записывал теорему со школьной доски. и так каждый раз. а пытался подловить его сережа на той математике раз пятнадцать. сережа настойчиво ощущал, что в нем скоро дыру просверлят глазами, но словить подлеца, глядящего вот так — исподтишка, так и не удавалось. тот и на переменах, и на уроках слишком вовремя прикидывался занятым какой-либо деятельностью: то почти увлеченно в телефоне тыкая, то учебником по физике закрываясь, то будто бы учителя внимательно слушая. а ваня… изучал. рассматривал, не отрываясь почти, пытаясь понять, с чего вдруг началось это все. полностью забил на ебаную геометрию и строгого математика, разглядывал почти в открытую теперь уже светлые, вьющиеся, пушистые волосы, которые несмотря на не одно обесцвечивание выглядели очень мягкими, нос с горбинкой чудесной, такие руки превосходно-крепкие. и невольно сны свои недвусмысленные вспоминал, краснея, и закрывался учебником сильнее. ваня в темноте лица его совсем не видел, но так четко чувствовал сережин черничный запах и руки эти большие и теплые, сжимающие бока слишком крепко. ваня вообще ничего не видел, только руки эти блядские и опаляющее дыхание за спиной ощущал. а воображение так ярко рисовало образ возбужденного сережи под веками, что наутро первым делом, спотыкаясь, бежал в холодный душ. и даже там прикосновения жаркие продолжали чувствоваться легким покалыванием на ребрах, животе, по всему телу. пока сон полностью не отходил на задний план, развеивавшись. ну или пока ваня, не выдержав напряжения, не решал очевидно вставшую проблему другим способом. ледяная плитка неприятно холодила нежную ладонь, когда ею бессмертных оперся о кафельную белую стену душевой. в голове все еще стоял сон и горячий образ друга. прокручивал эти мысли от начала до конца по несколько раз, не сдерживался случайно совершенно и переворачивал кран с холодной на обжигающе-горячую воду, почти такую же по температуре, каким был тихий жаркий шепот на ухо в темноте комнаты. внутри неумолимо возбуждение развивалось, вместо крови по телу циркулируя. по шее прошлись табуном мурашки до самых коленей, когда бессмертных смазанно выдохнул что-то вроде «прости, серег» и сжал в ладони член, прислонившись лбом к ледяной стене, пытаясь охладить голову и мысли, но выходило из рук вон плохо. рука внизу лишь двигалась быстрее, а под веками мелькал только сраный пешков со своими ебаными, лохматыми и такими красивыми кучеряшками, с горящим взглядом двух черных угольков, поблескивающих слегка, и с губами этими шлюшьими, такими мягкими и совершенно точно обязанными быть сладкими на вкус. ваня этого себе не простит, наверное, никогда, но на сережу смотреть не перестает, задерживаясь глазами на бедрах в черных узких джинсах, и вздыхает, чувствуя, как все тяжелеет внутри. это уебище лесное ему уже два месяца снится, доебывая и в школе и в собственной кровати. а сейчас притих совсем, ни звука от него не слышно на переменах, и, если вспомнить, что он творил раньше, становилось странно и непонятно. ваня нутром своим ощущает его взгляды острые, почти врезающиеся в лопатки, но поворачиваться не смеет. потому что неловко. потому что сразу вспоминает сережу из снов. и даже дарья, при всей своей красоте и милости характера, кажется слишком обычной и такой бутафорной, что стереть это слово с языка мигом жесткой щеткой хочется, продезинфицироваться с ног до головы и пересесть обратно, на последнюю парту, поближе к пешкову. но после школы, за углом, пытаясь перестать думать о нем же, через силу почти разрешает даше себя поцеловать, сминать губы в неловких касаниях, надеясь, что минутное помешательство пройдет. должно ведь пройти как-то. но, сука, не проходит нихуя. ее губы безвкусные совсем и ощущаются, словно резина во рту, наверное, из-за глянцевого блеска, которым она свой рот каждую перемену мажет. поцелуй ване с ней вовсе не нравится, он кажется противным и не уместным никак, и он поспешно уходит. он, вероятно, обидел ее сильно, но с этим разберется гораздо позже, когда карие глаза, светящиеся любовью, наконец-то покинут мысли. но в ответ сознание лишь продолжает предательски подсовывать еще более пошлые картинки, и ваня почти готов убиться, лечь посреди трассы звездочкой. сережа не знает, что происходит с ваней, но каждое утро он приходит, опоздав, хотя раньше такого никогда не бывало, и с охуеть какими синякам под глазами. он выглядит очень помятым, выжатым, совершенно лишенным энергии. и пешкову грустно становится, что даша — такая милая и заботливая умница-красавица — ничем помочь ванечке, к счастью или к сожалению, не может. тот с ней и рядом даже не садится, возвращается на свое законное место — рядом с сережей, на последней парте другого ряда. сережа улыбается ему тепло-тепло, но встречает в ответ лишь измученный холодный взгляд потускневших зеленых радужек и осекается, когда собирается что-то сказать. слова в горле рыбной костью застревают, и он может лишь следить недоуменно и немо за тем, как бессмертных шумно падает на стул и прячет лицо в сгибе локтя. он не двигается тогда, когда учитель объявляет о начале урока. не дергается, когда им раздают контрольные работы, и даже не поднимает глаз, когда сережа обеспокоенно тычет ему в правое бедро целых пять минут без остановки. кажется, заснул он настолько крепко, что не слышит ничего и никого вокруг. за два месяца этих треклятых снов с участием блядского сережи, его блядских рук и совершенно блядского дыхания в шею спится вот так, в непосредственной близости к нему, спокойно очень, что довольно иронично, но подумает ваня об этом, конечно, позже. он чувствует, как пешков тычет ему куда-то в ногу, сквозь сон, но отчаянно концентрирует внимание только на том, что сережа рядом, а значит все гораздо лучше, чем могло бы быть. и снова проваливается в сон. просыпается он, лишь пропустив полностью последний урок, когда оглушительно-громко звенит звонок, почти разрывая барабанные перепонки к чертям. ваня чувствует под головой мягкое, пахнущее черникой худи розовое, в котором сережа в школу с утра приходил. а пешков ждет, пока ваня очнется наконец-таки. за окном солнце хоть и светит ярко-ярко, в открытую форточку сквозит холодный морозный мартовский ветер, понижая температуру в классе на несколько градусов уж точно. сонный бессмертных дезориентированно осматривает классную комнату, замечая боковым зрением сергея. и почти стонет в голос от несправедливости ситуации и жизни в целом. тот улегся на локтях и в упор на ваню облегченно смотрит — он выглядит гораздо лучше, чем с утра: кожа уже почти здорового цвета, а синяки под глазами хоть и остались, но заметно побледнели, и теперь ванек хоть человека напоминает. спутавшиеся волосы выглядят мило невероятно вкупе с этим потерянным светлым взглядом. — вань, ты все уроки проспал, знаешь? — пешков приподнимает голову чуть-чуть, — я с учителями договорился, чтобы тебя сильно не ебали по этому поводу, но маме твоей обещали позвонить, — ваня жмурится, пытаясь придти в себя. — спасибо. за худак тоже, — его хриплый голос спросонья звучит, о боже, так сексуально, что сережа точно-точно смутится потом своих мыслей, но сейчас в голове только ваня, который, вдоволь выспавшись, потягивается. — ваня, что с тобой? — пешков вдруг смотрит серьезно, глаза в глаза, и в карих блюдцах неподдельное беспокойство отражается. — ты не заболел? — нет, серег. нормально все, — бессмертных зевает, глаза заспанные потирая, и укладывает голову обратно на теплую кофту, от которой слишком вкусно пахнет черничным вареньем, которое ваня в детстве безумно любил. вдыхает чуть глубже и чувствует теплую руку, обвивающую талию, приятно согревающую. еще немного, и он мурлыкать от удовольствия стопроцентно начнет. в испуге глаза открывает, поднимает взгляд и видит, как сережа, склонившись, в лицо его заглядывает. осознает, что между их лицами не более пяти сантиметров, и почти смущается, ощущая теплое дыхание парня. — пешков? сережа не соображает почти, в голове огромными неоновыми буквами читается «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО», но он лишь на страх и риск ближе наклоняется, прикасаясь невесомо к чужим губам, и быстро отстраняется, охуевая. внутри пожар точно вот-вот разгорится, и уши у него, наверное, краснющие до ужаса, он руками лицо закрывает, отодвигаясь подальше. ваня смотрит удивленно, не шевелясь никак вообще, и только наблюдает за не знающим куда себя деть от стыда пешковым. у того в глазах мечется страх самый настоящий, и бессмертных в порыве двигается к нему, жутко громко скрипя старым школьным стулом, и обнимает того за плечи. — серег, комиксы тебя точно опидорасили, — слабо улыбается уголками губ и жарко накрывает его рот своими губами, и, да, поцелуй сладкий-сладкий, каким и представлялся ване, выходит, горячий до невозможности, когда сережа смущенно языком по чужому проводит, еле слышно стонет облегченно. ванины теплые губы слишком приятные импульсы по всему телу посылают, приятной тяжестью в животе оседая. сережа ни с кем таких поцелуев не ощущал прежде: когда колени подрагивают, а сердце кровь с бешеной скоростью по всему организму гоняет, хотя казалось вместо крови — чистый эндорфин, а сердце это неспокойное, еще чуть-чуть, и вовсе не выдержит этого сексуально-нежного давления, выпрыгнет нахуй к ванечке в объятия. а сережа и не против совсем, он сам бы в ванюшиных объятиях жил годами. сережа так забавно брови свои вскидывает, что бессмертных точно обещает себе мысленно сфотографировать этот миг, чтобы вспоминать-вспоминать-вспоминать. его шоколадные зрачки напоминают горячий терпкий кофе, и ваню ведет, когда сережа руки свои шаловливые перемещает на его бока, неосознанно оживляя эпизоды из снов в памяти. ваня стонет тихо и влажно углубляет поцелуй. нежно поглаживает линию челюсти ближе к подбородку, очерчивает острый выпирающий сережин кадык, когда тот нервно сглатывает. свободной рукой оглаживает твердый живот через тонкую футболку. они с открытыми глазами сидят, и в голове смешно искажается картинка от такого близкого ракурса, но у каждого во взгляде неповторимые чувства бушуют, что ни смеяться, ни делать вообще хоть что-то, кроме того, как продолжать целовать и наслаждаться моментом, не хочется. воздуха, как ни крути, не хватает, хотя парни момент разрыва соприкосновения губ оттягивают как только могут. — блять… — бессмертных отворачивается, за голову хватаясь, и, похоже, собирается уходить, подбираясь к двери, которая какого-то черта была все это время открыта. но, вопреки сережиным страхам, он лишь закрывает плотно дверку и оборачивается, натягивая длинную черную кофту еще ниже. ване неловко ровно так же, как и пешкову сейчас, который колени отчаянно к себе поджимает. ваня это замечает и улыбается не стыдливо уже, краснота с щек проходит, когда видит почти пурпурное лицо сережи напротив. ваня садится обратно, на сдвинутый с места стул, призывно похлопывая по бедрам. — иди сюда, кудрявый. — ваня не специально томный вздох из груди выпускает, но сережины мысли мутятся на секунду, и он перебирается на чужие колени, прижимаясь тесно-тесно к его торсу безупречному. а это он еще одетый. ваня в кудри лохматые свои длинные пальцы запускает, ероша, и путает их еще сильнее, мягко оттягивает, поражаясь, какой парень податливый становится. он, как ебаная карамель, в руках горячих растекается, подстраиваясь, выгибаясь. сережа опускается на мягкие губы своими, втягивает нижнюю, облизывая, а бессмертных его бедра аккуратно через джинсы сжимает, двигая на себя. и еще раз. пешков в поцелуй рвано выдыхает и ерзает, чем заставляет ваню инстиктивно дернуть бедрами под ним. в штанах узко пиздец, а двигающийся сверху сережа лишь добавляет накала к общей обстановке. а они еще даже из школы не вышли. блять. ваня встает резко, спихивая с себя сережу, оглядывается пугливо по сторонам, будто в углах ошеломленные поведением чуть ли не лучшего ученика школы учителя спрятались. сережа усмехается невесело, забирает со стола свою розовую теплую кофту, кидает ту в портфель, направляясь к выходу. — у меня квартира свободна, если что. адрес знаешь. — и скрывается за поворотом, пока бессмертных в полнейший ахуях соображает, что только что натворил. оно само натворилось. сережа в ахуе не меньшем, но старается идти ровно, следя за каждым шагом внимательно, потому что в голове все кружится и перед глазами то ванин взгляд горящий, то губы его приоткрытые, то воображение его животик рисует в красках. домой он добирается, кое-как ноги переставляя, и обдумывать все, что случилось, хочется безусловно, но далеко не сейчас и не в таком положении. знает прекрасно, что именно увидит, но кидает быстрый взгляд вниз, на джинсы, бежит в ванную, забыв закрыть за собой дверь. холодная вода нихуя не помогает отрезвить мозг хоть чуть-чуть, и сережа вдруг вспоминает то самое видео из тик тока про волшебный, блять, заговор, который пешков перед сном каждый раз читал. он стонет жалобно, пытаясь понять, это он наделал или совсем тут ни при чем. думает, что ваня точно не придет, даже не надеется, потому что стыдно. за поцелуй — ни капельки, а за ебаное просмотренное видео и выученный наизусть текст заговора сраного стыдно неописуемо, что поджилки трястись начинают, но гораздо больше смущает, что он поверил в это, и, возможно, сломал ване жизнь. говорят, привороженные долго не живут. пешкову убиться до безумия хочется и с ваней взглядом в жизни не встречаться, потому что как смотреть-то в эти глазища честные после этого? сережа переживает жутко, кутаясь в махровое белое полотенце. его крупной дрожью пробивает, когда вспоминает, что произошло в школе, и ненавидит себя еще больше. ваня, если узнает, тоже ненавидеть станет. а может и уебком посчитает. гуглит сайты, как привороты снять, но не находит ничего полезного или хоть чуть-чуть похожего. хочется на стенку лезть и выть волком. в дверь неожиданно звонят, и сердце в пятки падает гулким эхом отдаваясь в ушах. хочется надеяться, но, определенно, это ваня нетерпеливо звонит, тыкает на кнопочку часто-часто, и режущий слух звук мигом распространяется по всей квартире. а если еще он нажмет пару раз, тогда выйдет старая сварливая бабка из квартиры напротив с черным облезлым котом на руках прогонять шумного гостя. а сережа сдвинуться с места не может, в глазах страх и стыд, а ноги к полу посередине комнаты приросли. ваня кричит что-то про важный разговор, и по тону, парень, похоже, на взводе. сережа отмирает, мечется по комнате с одним полотенцем на плечах, накидывает первую попавшуюся футболку с винкс, кажется, и трусы с шортами напялить криво-косо, но успевает. бредет к двери, как на смертную казнь, и молится всем богам, чтобы его прочитанный заговор был просто шуткой или ранним розыгрышем на первое апреля для малолетних девочек. — бля, серега, сколько можно-то?! — ваня пытается выглядеть спокойным, но в светлых глазах отражается плохо скрываемое волнение. он по-хозяйски проходит в квартиру, скидывает обувь в темной прихожей и оборачивается на пешкова. тот мокрый весь и взволнованный стоит, губы поджав, молчит. — ты чего? бессмертных рукой тянется убрать мокрую кудряшку за аккуратное ухо, слабо улыбается, но видит серьёзность в чужих глазах без тени радости или былого возбуждения. улыбка сама сползает с лица, он думает, не сказал ли лишнего, но сережа продолжает смотреть глазами своими темными непроницаемо совсем. ваню это смутиться заставляет, он не вовремя, кажется. — нам нужно поговорить. — в ответ получает слабый согласный кивок, и иван тихо выдыхает с облегчением, — я… бля, давай вместе скажем. ваня с надеждой смотрит в пугающе пустые глаза напротив, стесняется своих будущих слов, а сережа лишь думает, что это лучшее решение, и парень просто ответа его не услышит. иван вслух до трех считает, и они одновременно произносят: — я на тебя заговор сделал. — ты мне второй месяц снишься, — ваня глаза отводит, краснея. — я тебе… что? — сережа ошарашенно смотрит, уставившись в чуть испуганное личико, прикидывая в голове даты. а потом краской заливается. второй месяц снится, значит. точно не сходится. с души камень размером с ванин хуй упал, и дышать легче стало раз в двести. — ты что сделал?! — ваня недоверчиво спрашивает, но, не видя даже оттенка шуточного в карих глазах, вдруг смеется заливисто, громко, во весь голос, едва прикрывая рот ладошкой, и откидывает голову назад, почти плача от смеха. пешков глаза стыдливо отводит, и ему вдруг неловко становится за то, что сказал, и за то, что поверил в эту хуйню из интернета.— сука, серега, как, как додумался-то ты до этого? — ваня почти сгибается пополам от абсурдности признания. — я тебе второй месяц снюсь, да, ванюш? — сережа ловко тему переводит, игриво улыбается, подмигивая и заставляя теперь смутиться ваню, который затыкается и краснеет еще больше моментально. смущение красными пятнами покрывает щеки, затрагивает кончики ушей, которые горят огнем, — и какого толка сны тебе снились, ванечка? пешков сладко-сладко это проговаривает, подходит ближе, провокационно кладет большую руку парню на грудь, нарочито медленно ведя вниз по животу, останавливаясь в нижней его части. ваня крупно вздрагивает, чувствуя горячую, несмотря на ледяной душ, ладонь поперек пресса, и сережа заглядывает в болотные глаза: зрачок сильно расширенный, непонятно правда от полутемноты коридора или…? — однозначного толка. недвусмысленного, так сказать. — в глазах плывет, когда сережа руку ниже опускает, чуть надавливая пальцами. ваня дышит прерывисто, напрягает все возможные мышцы пресса и смотрит в две почти черные бездны напротив. и тонет. — расскажешь мне? — пешков улыбается еще ярче, смотря хитро-хитро, сжимает через плотную ткань джинсов член, притягивая за волосы на затылке ближе, чтобы взгляд не вздумал отводить. ваня такой интересно-разный всегда, буквально полчаса чуть ли не выебал сережу в школьном кабинете литературы, а сейчас смущается от руки на члене. его глаза начинают темнеть от возбуждения, дышать он поверхностно начинает, делая короткие частые вздохи. — да, снилось, как т-тебя в жопу ебал, кудрявый. ваня слегка отстраняется, крепко перехватывая большую горячую руку со своего паха за запястье, и тащит парня в комнату. сережа лишь удивленно поглядывает, что же он собирается делать. у пешкова в комнате не прибрано совсем, везде что-то понаставлено, одежда валяется, а на столе кактус столетний стоит, видимо, и постель не заправлена. ваня разворачивает сережу спиной к постели, сжимает плечи сильные и льнет к сладким-сладким губам, облизывая, улыбаясь тепло сквозь поцелуй. на языке все то же черничное варенье, и это почти сводит с ума. мокро в шею целует, вылизывая мягкую кожу, и снова к губам прислоняется. пешков в ответ кусает несильно, вжимаясь в мягкие, чуть потрескавшиеся губы. бессмертных футболку уже промокшую с сергея снимает неторопливо, ведет кончиками пальцев от кадыка, наблюдая, как он сглатывает, опускается ниже — по груди, чувствуя частые удары сердца о ребра, импульсами отдавашиеся в подушечках, касается твердого живота, мышцы под пальцами то расслабляются, то остаются напряженными до предела. легко оттягивает резинку домашних шорт, натягивая ткань, дразня. она выскальзывает из его изящных пальцев, издавая хорошо слышимый хлопок, и сережа дергается невольно и пытается протянуть ладони под темную ванину кофту, чтобы снять ее к чертям, но тот не позволяет. — мы еще не закончили, кудрявый. — улыбается так сексуально, что ебнуться можно, глазками своими завораживающими сверкая. облизывает пересохшие губы и тянется за новым поцелуем, зарываясь ладонями во влажные волосы на затылке. внутри у сережи пекло ебейшее, а низ живота сводит так охуительно-прекрасно, что до последнего не верится в реальность этого момента. ванины руки везде, запах вани в каждом труднодоступном углу квартиры, ваня повсюду. и сережа ой как не против. бессмертных толкает парня на кровать легонько и нависает сверху, усаживается на его бедра, потираясь пахом, и целует нежную кожу шеи, зубами оттягивая. наблюдает, как одно за другим покраснение на тонкой коже с каждой секундой ярче проявляется, превращаясь в алые пятна по всей шее. он кусает, куда дотягивается, помечает, добирается до ключиц, особенно сильно прикусывая. сережа стонет громко, на что получает почти нежный поцелуй в сгиб шеи, от которого мурашки по всему телу пробегают и удовлетворительный выдох в губы. облизывает всю шею, оставляя красные кровавые отметины на светлой коже. а сережа смотрит с желанием в глазах, облизывается. — будешь хорошим мальчиком, сереж? — улыбается в губы чересчур соблазнительно, так, что пешков от одного взгляда на его рот плывет и кивает торопливо, хныкает почти, когда парень ощутимо проезжается задницей по выпирающей ширинке, распаляя. — д-да, ванюш, буду, — выгибается, поддаваясь какой-то не слишком понятной игре ивана, недовольно мычит, чувствуя, как собственные руки вверх поднимают, придавливая за запястья к подушкам. ваня крепко держит его ладони левой рукой, а свободной ведет по груди нежно, меж пальцев зажимая сосок. сережа глаза закрывает, в ощущениях растворяясь, но его вдруг больно кусают чуть ниже впадинки ключиц, и он выкрикивает:       — ванек, я тебя до пизды хочу, но мне больно.       — в глаза мне смотри, — грубый, приказывающий ваня — отдельный вид искусства, голос его басистый дрожь в коленях вызывает. сережа глаз от пылающего, следящего взгляда не отрывает, а ваня стягивает с него шорты с трусами, и почему-то, блять, опять медлит. сережа умолять готов обо всем, чего ваня захочет, но получается лишь сдавленно вдохнуть, и застонать до неприличия пошло, когда бессмертных член сдавливает у основания, но тут же убирает руку и возвращается поцелуями-укусами к шее, играя. — потрогай себя. сережа взгляд отводит неосознанно, но ваня одной рукой его щеки ощутимо хватает, поворачивая голову к себе, заставляя смотреть только на себя. пешкова от мысли, что его трахают глазами, ведет нестерпимо, и он тянется рукой вниз. его подкидывает на кровати, когда он особенно в красках представляет, где и как его оттрахают. а хочется до сумасшествия. ваня же взгляд голодный не отводит, следя за чужим лицом, грудью, часто вздымающейся, за подрагивающими от переизбытка ощущений руками с длинными красивыми пальцами. вновь к шее припадает, зализывая старые укусы и оставляя новые, свежие. — вань. — да, сереж? чет хотел? я тут занят немного, — он улыбается едва заметно, зубы ровные обнажая, между укусами, почти мурлыча сереже на ухо. стонущий пешков под ним выглядит слишком… слишком для этого мира. — вань, пожалуйста. я щас обкончаюсь, а ты даже не разде-елся еще, — пешков рвано выдыхает, когда парень усаживается сверху и разжимает руки над головой, властно поглядывая. — веди тогда ты, — он улыбается ехидно, а в глазах зеленых такой огонь пылает, что дыхание само по себе задерживается, а пульс учащается до опасного. сергей переворачивается, оказываясь сверху, а ваня даже снизу выглядит слишком… слишком доминантно. он смотрит из-под полузакрытых век, но все равно внимательно следит за каждым движением и, когда сережа задницей трется о его пах, надавливает ладонями, оставляя краснеющие следы от цепких пальцев, на его бедра, прижимая ближе к себе, почти вдавливая его в себя. пешков выгибается, голову откидывая и стонет порнушно, от чего ванин член снова дергается непроизвольно совсем. кудрявый тянется, чтобы снять кофту с худощавого тела, и видит под одеждой россыпь множества мелких родинок на груди, и их все сразу и каждую отдельно расцеловать хочется безумно. а ваня лежит, продолжая улыбаться снисходительно, позволяя быть главным. пока что, разрешая. сергей шею исцеловывает жадно и всхлипывает горячо на ухо ивану, когда тот особенно сильно прижал его бедра к своим, электрические разряды волнами прошлись от паха по всему телу, заставив вздрогнуть. ваня вздыхает глубоко, рот в немом стоне открывая, пока сережа ширинку расстегнуть не может, специально пальцами с застежки металлической соскальзывая, но чувствительные места отлично и точно задевает. ваня терпеть никогда не любил и сейчас лишь сильно сжимает в ладони горячий сережин член, намекая, что будет, если он продолжит издеваться и дальше. сережа намек понял сразу, ловко расстегнул ширинку, запуская руку в чужие трусы. — господи, ваня, ты везде прекрасен. ваня стонет протяжно, когда он медленно вверх от основания ведет, увеличивая давление у головки. в мыслях полный пиздец, во снах сережа, перед глазами тоже голый сережа, который еще и так умело дрочит, господи. как же им повезло. ваня движения ускоряет на чужом члене, сдавливает сильно, рукой двигает быстро и размашисто. пешков, кажется, в пространстве теряется вовсе, откидывает голову назад, слегка толкается бедрами вперед. мышцы на его животе так замечательно сокращаются, что бессмертных глаз отвести не может. сережа стонет громко слишком, у него в ушах звенит, а перед глазами точки разноцветные плывут, замирает, всем телом напрягаясь до предела, и, содрогаясь, кончает, пачкая свой живот, и скулит загнанно, пытаясь отдышаться. он смотрит на этого чудо-ребенка, у которого волосы светлые-светлые во все стороны разметались, а взгляд довольный напоминает две черные дыры. ваня засматривается, поражаясь, на секунду даже о собственном желании забывая, но не давая отдохнуть ни минуты, кладет сережину горячую ладонь себе на член, направляя. ваня любит резче, жестче, грубее, а сережа обязательно постарается сделает все, чтобы ему было хорошо, хоть костьми ляжет, если понадобится. но пока от него требуется лишь горячая рука и такой же горячий шепот на ухо. он наклоняется, облизывая косые мышцы его живота, легонько прикусывает и ускоряет движения кольцом пальцев, насколько это вообще возможно.       — давай, сладкий, — кудрявый целует его мокро в дергающийся кадык, шепчет жарко, обжигая мочку уха дыханием, и ваня вспоминает сны свои на долю секунды. и считает, что это гораздо лучше того, что ему могло хоть когда-нибудь присниться. такого сережу ни одно подсознание не придумает. такого сережу можно только запоминать, изучать, открывать заново. он кончает, вскидывая бедра, низко стонет и притягивает сережино лицо к себе, впечатывается в приоткрытые губы, жестоко кусая за пухлую нижнюю губу. сережа мычит болезненно, но поцелуй не разрывает, ведет ладонями к его лицу, обхватывая горячими руками скулы. — ты мне нравишься. у вани в ушах шумит сердце, не стихая, звенит слишком громко. он в полной дезориентации, видит, что сережа что-то говорит, шевелить губами, но понять не может, что именно. за окном уже темнеет, и единственное, на что у него хватает сил, это хрипло выдохнуть: — я люблю тебя, кудрявый. сережа смотрит на заснувшего ванечку, размышляя, что будет со всем этим завтра. но вспоминает ванин влюбленный, блять, по-настоящему взгляд, и ему плакать хочется от переизбытка эмоций и ощущений. он аккуратно, чтобы не разбудить, хочет сходить за салфетками на кухню, но ваня вдруг хватает его за шею, утыкается носом в его ключицы, жарко шепчет, опаляя кожу, что-то неразборчиво, но просит остаться. аргументы, поддерживающие обязательное наличие в комнате хотя бы салфеток, его не слишком убедили, и пешкову пришлось улечься обратно, положив голову на чужое плечо. и, кажется, счастлив так, как сейчас, он не был никогда в жизни. что может быть лучше? любимый ваня мирно сопит у тебя под ухом, приобняв одной рукой, сбившееся у ног одеяло и не нужно, ванино тело и без того отлично согревает, не давая мерзнуть в холодном марте. наутро ваня, едва проснувшись, с легкостью вспоминает, что произошло в подробностях. видит кучу голосовых от даши, которая посчитала вдруг виноватой себя в том, что он ушел прочь с места поцелуя. ваня думает, что, может быть, когда-нибудь и расскажет ей, почему у них ничего не получилось, на самом деле. а сейчас есть только храпящий слева сережка с запутанными в колтуны непослушными кудрями, который перебросил ногу и руку через ванин торс и тепло дышит куда-то в ванин бок.