Ог и Аннет

Ог тяжело вздохнул, поднимаясь с палубы. Надо отнести плошку коку, вернуться, взять ведро и щетку, пойти на нижнюю палубу и проторчать на ней до самой ночи — после вчерашнего шторма ему есть, что там прибирать. Не смотреть на капитана Ройса. Не реагировать на матросов, ржущих над так и не отошедшими от штанов пятнами крови. Пусть ржут, Огу с ними осталось недолго. Плевать, что капитан Ройс пообещал не выгонять его, если Ог сможет продолжать работать — он уйдет сам. Дождется швартовки, ступит на твердую землю и сразу же драпанет подальше от них, вернется в свои подворотни, может, прибьется к кому-нибудь в разнорабочие. А если и нет — черт с ним, даже голодному с крысами лучше, чем тут. Вообще-то, кроме появления боли и воспаленных, не проходящих ран на заднице, в жизни Ога мало что изменилось. Работы больше не стало, еды меньше — тоже. Даже следить за ним капитан никого не приставил, решил, что больше Ог не захочет подводить команду. И был прав, Ог действительно не хотел. Как и не хотел быть частью этой команды. Драя верхнюю палубу, Ог видел давно уже отмытую с досок кровь. Натыкаясь взглядом на капитанскую саблю — как она пронзает и без того едва живую Аннет. Аннет, которой в любом случае предстояло умереть. Спускаясь по дряхлой лестнице на нижнюю палубу, Ог чувствовал, как растягиваются едва появившиеся на заднице корки, и с ненавистью вспоминал плотника. Лучше бы тут доски поменял, пока никто не переломал свои чертовы ноги, чем шастать по пустующим трюмам в поисках не пойми чего. Орудуя щеткой, Ог вкладывал в свои движения столько ярости, что мог бы заменить рубанок, если бы у него были силы. Но их не было — не только на уборку, вообще. Ога едва хватало на то, чтобы выполнять все необходимое и хоть раз в день есть, а остальное время он или спал, или просто валялся без движений, иногда пинаемый или обругиваемый кем-нибудь из команды. Впрочем, Ог был рад такому распорядку — чем меньше он проводил в сознании, тем ближе казался побег с корабля. Ог почти уже закончил отдраивать чью-то лужу у самого борта и решил, что снова проваливается в темноту, потому что услышал вдруг то, чего точно не должен был слышать. Над водой разносилось пение. Ог сжал щетку покрепче, цепляясь за ощущения. Галлюцинации его не пугали — пение было приятным, успокаивающим, даже боль, казалось, отступила под его чарами, — но работу нужно было закончить прежде, чем упасть без чувств. Пение стало громче, а с гнезда донесся вопль: — Сирены! Ог даже не сразу понял, о чем это. А когда осознал и наконец испугался, было уже поздно. На многих пение подействовало сразу — Ог видел, как канониры и матросы, только что метавшиеся по палубам в поисках крепкого каната и мачты, к которой можно было себя привязать, останавливались ненадолго, вглядывались в воду и… Доставали оружие. Таких схваток, как эта, Ог не помнил ни одной, даже когда они брали на абордаж торговое судно с хлопком. Уже околдованные пением сирен не спешили кидаться в воду за легендарным поцелуем русалки — они стремились отправить туда остальных. Ог, вооруженный лишь щеткой и ведром, понял, что на нижней палубе не выживет точно, и кинулся наверх, намереваясь если и не отбиваться, то хоть прятаться до последнего. Мчась по палубе к мачте и толком не зная, что делать дальше, Ог заметил, что капитан Ройс отбивается сразу от троих, и остановился. Было в этом что-то сильнее желания жить, что-то, что заставило Ога передумать и броситься к капитану. Стать четвертым. Капитан Ройс, каким бы талантливым фехтовальщиком он не был, был не всемогущ, и Ог насчитал на нем с десяток глубоких, наверняка не смертельных, но явно очень болезненных ран, прежде чем столкнуть его в воду. Камнем полетевший в объятия русалок капитан так и не всплыл. А Ог, недолго думая, кинулся следом, потому что откуда-то знал, что так надо. Плыть не получалось — соленая вода тут же взялась за старые раны, свела судорогой ноги и сковала грудь. Открытые глаза жгло огнем, но закрыть их Ог не мог — он хотел видеть. Идя ко дну, он смотрел, как один за одним проплывают мимо него длинные, красивые и очень мощные хвосты, и ждал, но ни одна сирена его не трогала. Не будь Ог под водой, он бы рассмеялся. Воздух и жизнь покидали его медленно, будто нехотя, и Ог до последнего оставался в сознании. Настолько, что даже о своей смерти успел узнать, прежде чем отключиться. А это точно была смерть — лишь мертвец способен увидеть другого мертвеца живым. Смерть была для Ога темной и полной пения — прекрасного, чистого, более трогательного, чем материнские колыбельные в детстве, а воскрешение обернулось светом. Ог судорожно вдохнул, резко сел и тут же снова упал на землю, мелко трясясь и не веря в то, что видел. Окружившие его мальчишки — еще меньше его самого, чумазые и босые, что-то горланили на отдаленно понятном, но все равно чужом языке. Огу казалось, что они хотели знать, как он выжил, потому что он и сам бы хотел это знать, но ни думать, ни уж тем более рассказывать не было сил. Впрочем, зацепка у него все же была. Ог осторожно, очень медленно поднял руку, поднес ее к лицу и чуть разжал пальцы, открывая, но не выпуская тонкий, очень знакомый и чистый, без капли крови лоскут платья.