Эхо любви

      Все уроки уже давно были сделаны и Толя коротал время за решением олимпиадных задач по физике. Сборник с ними был старый, потёртый, с вырванными в некоторых местах страницами, но от этого не менее полезный. Парень плохо помнил, откуда именно он у него взялся. То ли из библиотеки, куда люди десятками несли ненужные книги, годами пылившиеся на полках, многие из которых были чуть ли не на вес золота, то ли ещё откуда-то. Слишком много у него было учебной литературы, чтобы точно помнить историю появления каждой на книжной полке.       От решения какой-то совсем уж для такого уровня простой задачи про пушечное ядро Толю отвлекла трель телефонного звонка, звук которой доносился из портфеля. Видимо, так и оставил там после школы — звонили ему на сотовый не настолько часто, чтобы бегать везде с ним, не расставаясь ни на минуту. Со вздохом оторвавшись от записи условия задачи и отложив в сторону ручку, парень достал телефон. На экране высвечивалось имя звонящего — Дима.       На самом деле, было удивительно, что он решил позвонить. Обычно парень ограничивался СМС или же общением в не так давно появившемся ВКонтакте, что было менее удобно, так как постоянного доступа к домашнему компьютеру ни у него, ни у Толи не было. Звонки же он по какой-то причине не особо любил. Вероятно из-за высокого риска того, что его могла подслушать вечно бдящая мама.       — Да, алло? — вежливо поздоровался он, сняв трубку.       — Выгляни в окно, — выпалил Дима, даже не поздоровавшись. Голос его звучал так, будто он только что пробежал стометровку. От такого предложения останавливал лишь тот факт, что он и спорт были понятиями если и не прямо противоположными, так как минимум равноудалёнными друг от друга. — Тебе то-о-очно понравится!       Последняя фраза, а особенно тот тон, с которым она была сказана, напрягла прежде расслабленного Толю. Взгляды на вещи, которые должны бы были понравиться ему, у них с Димой очень разнились. Чего стоит случай, когда он половину вечера горланил слащавые романтичные песни прямиком из 90-х, а потом что-то из современных мюзиклов, которые они вместе пару раз посещали. Всё-таки, что-то хорошее Маша сыну привить смогла, и опыт с походом на «Призрака оперы» не оказался бесполезным. Вот только из-за этого «опыта» и всех из него вытекающих последующих событий Толя с пунцовыми от стыда щеками продолжительное время вынужден был слушать, что он гибель Димы, что он душу дьяволу продаст за ночь с ним, Толей, и всё в таком духе. И ладно ещё, что это выглядело так, будто Дима пришёл петь для какой-нибудь девушки, а не то щёки горели бы и у него, но только не от стыда, а от кулаков местной гопоты, которая не особо жаловала геев. А учитывая, что Дима ещё и неформал, досталось бы ему вдвойне.       Но в этот раз парень был без гитары, что не могло не радовать. Да и вообще без чего-либо, кроме телефона в руке, что радовало уже вдвойне. Он стоял на газоне, и стоящий неподалёку фонарь освещал его, задравшего голову и неотрывно смотрящего на окно Толи. С третьего этажа прекрасно было видно, что на лице парня буквально сияла от уха до уха улыбка, что было совершенно для него несвойственно. Улыбался он крайне редко. Причём редко здесь скорее было синонимом «никогда, за исключением некоторых отдельных случаев».       Заметив, что рядом с окном нарисовался сам объект его симпатии, он заулыбался ещё шире и кивнул головой куда-то вперёд. Толя проследил за его движением, переводя взгляд, и чуть не выронил из рук телефон от неожиданности.       На асфальте красовалась огромная надпись. Неровные жирные буквы, выведенные белым мелом, складывались в одну фразу: «Толик, я тебя люблю». Снизу была приписана огромная буква Д. Вероятно, изначально её здесь не должно было быть вовсе, но автор этого признания в любви не хотел оставаться совсем уж анонимным и оставил подсказку, говорящую о его личности. Хотя в этом и не было особой необходимости — на такое безрассудство был способен исключительно Дима. Во всяком случае, Толя не знал больше ни одного такого человека, кроме него.       — Ты тут? — снова раздался голос в трубке, который не был больше таким запыхавшимся и сбившимся, и в котором теперь слышались некоторые нотки самодовольства. Мол, посмотри, какой я Ромео. Разве что Толик на Джульетту мало был похож, так как ни балкона, ни умения говорить пафосные монологи — если они не касались астрофизики, конечно, — у него не было.       — Д-да тут я, тут… — беспомощно моргая пробормотал в ответ парень — словно от этого что-то могло измениться, — крепко сжимая при этом в руке телефонную трубку. — Просто я даже не знаю, что и сказать на это…       — Ну, по-моему, тут совершенно очевидный ответ напрашивается, — с каким-то смешком фыркнул Дима. — Но так как я и без того прекрасно знаю, что ты меня любишь, мы можем и опустить такие формальности и сделать вид, что ты уже это произнёс.       — А если кто-нибудь увидит? — игнорируя предыдущую фразу спросил Толя, бледнея.       Мысль о том, что сейчас кто-нибудь из соседей может выглянуть и увидеть это, приводила его в ужас. Вряд ли они настолько слепы, чтобы не догадаться, что если парень-неформал, который ошивается с «тем-самым-ботаником-с-третьего-этажа-четвёртого-подъезда», пишет признание в любви под его окном для некоего парня, которого тоже зовут Толик, то это не просто глупое совпадение. И боялся он даже не столь слухов, которые могут пойти среди жильцов дома, сколько того, что эти слухи могут дойти до отца. Неизвестно, как он отреагирует на всё это.       Дима же такой паники явно не понимал и не разделял. Иначе бы он точно не видел таком же спокойным и невозмутимым, каким он был сейчас. Казалось, он даже не хочет отойти в сторону, чтобы быть чуть менее заметным.       — Ну и что?       — Т-ты стоишь рядом с признанием любви… — нервно дыша в трубку пробормотал Толя, опираясь свободной рукой на подоконник и неотрывно глядя на надпись. Как будто она могла в один момент исчезнуть от его взгляда. — Признанием в любви для меня… Разве тут всё не очевидно?       — А это и не я писал, — неожиданно выдал Дима с такой уверенностью, что на один короткий миг и правда возникли сомнения, что это он автор надписи. — Я просто проходил мимо. Так, хотел в гости зайти к тебе, а тут вдруг… это. Ну, я и решил сказать тебе. Должен ведь ты знать, какие пошлости тут тебе пишут, — на слове «пошлости» он преувеличено всплеснул руками и покачал головой: мол, как же можно так открыто кричать о своих чувствах. Толя на это невольно улыбнулся и еле сдержал смех, пусть на сердце и было всё ещё неспокойно. — Наверное, это какая-то влюблённая в тебя девчонка с именем, начинающимся на букву «Д», сделала. Уверен, говорю тебе. Может это была Даша, может Диана, может…       — …может Дима, — закончил за него парень, в этот раз уже совсем искренне рассмеявшись.       Чтож, здравый смысл в этих словах был. Действительно, как будто девочки не пишут всякую романтическую чушь под окнами. Конечно, лично ему с ними сталкиваться не приходилось — до этого момента, конечно, — но такие вполне могли быть. А то, что Козлов именно в этот момент оказался под его окном… Ну, мало ли что в жизни бывает. Да и как будто абсолютно все соседи в курсе, как именно он выглядит. Для них все неформалы на одно лицо, скорее всего.       — Ну или влюблённая в тебя девчонка Дима, — тихо засмеялся парень в ответ, подхватывая шутку. — Учитывая, что мать пару раз хотела обстричь мои «слишком длинные волосы», — в этот момент он спародировал слегка истеричный голос своей мамы, — так и есть.       — Это… Мило с её стороны, — на щеках появился румянец. Действительно, таким образом ему в любви ещё никто не признавался. Хотя ему, кроме Димы, никто и не признавался вовсе.       — Если тебе нравится, то она может хоть каждый день тут писать тебе всякие романтичные вещи, — невозможно было детально разглядеть лицо с такого расстояния, но парень он был абсолютно уверен, что тот ему подмигнул. — Ей несложно, а тебе приятно… По-моему… Ну, то есть, по-еёному…       — Так нельзя говорить, — автоматически поправил его Толя, в один момент снова став тем самым занудой, который постоянно всех поправляет.       — Не умничай, — мягко усмехнулся Дима. — То есть, по её мнению, это отличный симбиоз. Ну или как вы там, ботаники, говорите…       — Так говорят биологи, а я не биолог, если ты не забыл.       В ответ Козлов лишь фыркнул — мол, всё едино. Раз наука — значит ботаник, а раз ботаник — значит любую терминологию должен понимать.       — Ладно, иди уже, — в очередной раз рассмеявшись ответил Толя. — А то ведь и правда заметят тебя так, чего доброго. Да и темно уже, твоя мама наверняка будет волноваться.       Послышался долгий тяжёлый вздох и стало понятно, что маму вовсе не обязательно было упоминать. То ли Дима в очередной раз с ней поссорился, то ли просто не хотел слышать про неё, но вряд ли его обрадовало очередное напоминание о ней.       — Хорошо-хорошо, ухожу. Спокойной ночи, — сказал он и послал воздушный поцелуй, отчего Толя ещё больше залился краской.       — Спокойной ночи, — буркнул он и повесил трубку, но, подумав, послал ответный поцелуй. В глубине души он надеялся, что Дима разглядел его. Учитывая, что в комнате горел свет, а квартира находилась достаточно высоко, он не мог говорить об этом с уверенностью.

***

      Перед сном Толя вновь подошёл к окну и с какой-то нежностью посмотрел на неровные буквы, которые всё также красовались на тротуаре. Пусть и неаккуратные, пусть и кривые, но зато от них веяло каким-то необъяснимым теплом и любовью. Мысль о том, как Дима выводил их собственной рукой перед тем, как позвонить ему, почему-то грела душу. Ну и что, что он дурак, раз не боится так открыто верещать о чувствах. Любовь вообще делает людей дураками, так что ничего в этом удивительного.

***

      Проснувшись на следующее утро и собираясь в школу, он вновь подбежал к окну: проверить, на месте ли надпись. Вот только его ждало разочарование: ночью, судя по лужам на асфальте и каплям на свежих листьях деревьев, шёл дождь, смывший признание в любви и не оставивший даже следов от него. Может, оно было и к лучшему, но на душе стало как-то тоскливо.

***

      — Дмитрий Козлов, немедленно объясни, что это такое! — разъярённая Маша влетела на кухню, всем своим видом показывая, что если к ней сейчас кто-то сунется, то ему несдобровать. В руках она держала полотенце, отчего угроза с её стороны становилась более явной — уж слишком хорошо женщина умела использовать предметы, находящиеся под рукой, как опасное оружие.       Дима в этот момент сидел за столом и лениво ковырялся ложкой в тарелке с борщом. Сколько бы он не просил маму варить что-то другое хотя бы изредка — бесполезно. Казалось, она специально душит его одним и тем же супом, чтобы он окончательно возненавидел его и в будущем, когда появится возможность, вообще не ел и вспоминал лишь как страшный кошмар. Заметив её состояние, он тяжело вздохнул и исподлобья взглянул на неё.       — Мам, ну обязательно так орать?       Лицо Маши исказилось и стало понятно ещё до того, как это произошло, что она сейчас разразится очередной громогласной тирадой.       — Обязательно? — с покрасневшими от злости щеками завизжала она, с стуком ударяя кулаком по столу и отшвыривая полотенце в сторону. Дима даже бровью не повёл. Такие концерты мама устраивала нередко. — Да, обязательно! Я тебе разрешила с ним… — тут женщина скривилась, словно сейчас она должна была сказать какое-то неприличное ругательство, — …встречаться, ни для того, чтобы он писал под нашими окнами надписи, за которые мне потом будет стыдно перед соседями!       Не нужно было объяснять, кого она имела в виду под этим пренебрежительным «он». Дима уже догадывался, что именно так возмутило его нервную маму, но для того, чтобы убедиться, соскочил с места и помчался в другую комнату — квартира располагалась так, что окна выходили на разные стороны, так что из кухни увидеть это было просто невозможно. Ожидания не были обмануты: на асфальтовой дорожке аккуратно был записан ответ на его вчерашнее признание. Надпись «Я тоже люблю тебя, Димка» и изящная буква «Т» в центре под ней растянулись на несколько метров.       На лице сама собой появилась глупая улыбка. Где-то рядом, словно толстый слой воды, слышался визгливый голос мамы, но на неё Диме было сейчас абсолютно всё равно. Пусть кричит, пусть бьёт посуду, пусть клеймит Толика, а с ним и самого Диму заодно, извращенцами.       Главное, что эти самые извращенцы есть друг у друга.