Бусы из меди с патиной

Он бежал долго, не давая даже мысли проскользнуть о том, что ноги его запутаются и он упадёт. Его гнали, как пса, по лесу. Он не брал след и не искал среди сотни запахов леса следы животных и их нор. Он убегал от слишком жестоких людей — или тварей, нацепивших их шкуры вместе с птичьими перьями — прочь, далеко-далеко, чтобы ни один из камней его не достиг. А твари не отставали, кричали, улюлюкали, дико рыготали, а иногда наоборот молчали и тогда в ушах звенело, кровь приливала и отливала от лица, заглушая шаги врагов, заставляя тихо поскуливать от беспомощности, прогоняя истерику. Воздух вырвался изо рта тяжёлым вздохом, грудную клеть сдавило. Лёгким не хватало объёма, чтобы принять весь воздух, который так требовал организм. Он вот-вот задохнётся. Точно задохнётся. Или сломает себе к чертям рёбра, разорвав девственно чистую плеву лёгких и впустив больше кислорода внутрь. Тогда нужна ещё дыра… снаружи. «Какая глупость, — резко оборвал себя на этой мысли, напрочь забыв, где её начало.» В какой-то момент мальчику показалось, что его органы дыхания всё же отказали, булькнув, приличия ради. Он вяло попытался обогнуть куст, мелькнувший на периферии зрения смазанным пятном, по которому не было понятно его местоположение, но подпитанное усталостью и адреналином тело среагировало быстрее, пока мозг не успевал анализировать ситуацию. Он подскользнулся на пожухлых листьях и завалился, прочесав лицом по выстеленному ковру. До этого ему, оказывается, крупно везло… Мальчик не пытался остановиться, скатываясь по склону вниз, к оврагу. Мир перед его глазами то темнел, то возвращал краски настолько яркие, какими мальчик их никогда прежде и не видел. Сердце не забыло как стучать: громко, надрывно, сбиваясь с ритма, но стучать. Воздух попал в лёгкие случайно, впустив запах пожухлой листвы и влаги, который тут же забил ноздри. И тут мальчик врезался в дерево, прочесав об него половиной лица, счёсывая левую сторону до неузнавания. Нос перестал чувствовать запахи. Кажется, он сломан. Мальчик подобрал ноги, накрыв руками лицо, тихонько завыл. Послышались крики тварей в шкурах людей. Не от боли. Эта мысль заставила его громче взвыть и вспомнить все проклятья, которые знал. Да не будет им покоя ни на земле, ни под ней, ни над ней. Почему им сейчас не больно, как ему? Голова кружилась, кровь стреляла в ушах, а кислород в лёгких складывался в завывания, идущие с самого нутра, «душа» служила связками.  — ^! *&(×÷! — догнал его крик. — =! &&*; @&! Они говорили на своём выдуманном языке. Они поклонялись своим богам. И они охотились. С раннего возраста, тренировались ради выживания и жертвоприношения своим богам. Кто в здравом уме захочет лечь под нож ради чужих ритуалов? Разве что они сами, но братоубийство, не считая праздников, было запрещено. Такие же мальчишки обступили свою жертву, нет, скорее, добычу, и начали приготовления. Один из них, не намного старше самого мальца, развернул его на спину, вгляделся в царапины и попытался вытереть кровь жёлтым листочком, вдавливая ногу в его грудь, не давая проскользнуть мыслям о побеге. Мальчик поморщился от боли и закашлялся: подавился крупицами воздуха, которые пытался пропихнуть в сдавленную грудную клеть. Взяв другой листок и пролив на него немного воды из бурдюка, тот ещё раз протёр лицо, стирая произведённые ранее разводы. «Если у него была вода, почему он просто не промыл рану?» — бурная река происходящего унесла ленивую мысль, сформировавшуюся уже гараздо позже. Другой обводил палкой вокруг них круг, шепча что-то себе под нос. В конце он оставил небольшой проход, споткнулся на слове и закончил заклинание, довольным взглядом оглядывая свою работу. Третий любовно осматривал свой вытянутый клинок, в последний раз проверяя его на готовность и остроту. Он отвязал от себя верёвки и подкинул другу, обёрнутому в жёлтую ткань и перья, сливавшиеся с цветовой гаммой осени. С груди мальчика убрали ногу, позволив с хрипом и свистом втянуть в себя побольше воздуха, чтобы в следующую секунду дёрнуть за плечо и усадить в вертикальное положение. Руки завели за спину и начали крепко связывать, лишив возможности сопротивляться взглядом. Властным, яростным в глубине зрачков, обезоруживающим, каким смотрят родители на неродивое чадо. Наверное, так смотрела Медуза Горгона на очередного несчастного, ступившего на землю Сицилии, нося под сердцем нежеланных детей. Не удивительно, что люди обращались в камень, вот мальчишка тоже будто окаменел. Малец в красных тканях, обвешанный синими перьями, как безвкусные богатые дамы украшениями (хотя, парочка у него и правда использовалась как серьги), зарыготал, а после не умолкал ни на секунду, даже когда — судя по жестам — его пригрозили треснуть. Мальчик узнал этот смех, преследовавший его в погоне, и голос этот был слышен тогда громче всех. Он поднял на него глаза, уставился немигающе. Тот смотрел в ответ также, ни разу не моргнув, сузив большие глаза до смеющихся полумесяцев, хихикнул. Синюшная киритка с громким шелестом и курлыканьем выбежала из кустов и промчалась на своих маленьких жёлтых лапках мимо, гоняясь за тёмно-зелёной змейкой. Маленькое пресмыкающееся еле слышно шипело, пытаясь отогнать нападницу. Большая глупая птица, ничего вокруг себя не замечающая, ударила крылом по Красноликому, оставив тому на прощание перо. Хмыкнув, мальчишка подобрал преподнесённый на блюдечке с голубой каёмочкой (вернее, иссине-чёрной, под цвет синяка на ноге, оставленного птицей) и закрепил на деревянных бусах, свисавших с шеи. Оно совсем не выделялось среди точно таких же. Он что-то произнёс, как бы между делом, и мальчишка в коричневом, что недавно любовно осматривал своё орудие, раздражённо гавкнул ему в ответ. Они были похожи чертами лица, совсем немного, если знать, куда смотреть. Их можно было даже назвать красивыми детьми по меркам этого мира и этого времени. Красноликий хотел поставить точку в этом разговоре, но с условием, чтоб эта точка была его. Другой же тоже хотел закончить этот бессмысленный разговор, но его раздражала эта самодовольная «точка» и он распалялся всё больше, глазами обещая убить собеседника, если тот не прекратит. Рука с клинком сама собой дёрнулась, поспевая не за разумом, а за адреналином в крови, что ещё не унялся от погони. Его грудь вздымалась, как у рассерженного быка после пробежки за человеком с красной тряпицей, который успел-таки спрятаться за высоким забором. А вздымалась она только от злости, или чтобы скрыть за ней слабость своего больного тела? Ехидна совмещал(а) в себе красоту и свирепый характер. Мальчишка со связанными руками огляделся, всматриваясь в каждое из окружающих его лиц. Одышка после длительного бега, которую он заметил только сейчас и у себя, выступивший на лбах пот — это делало этих троих более приближёнными к людям в его глазах. И это поднимало волну отвращения внутри, которой не давали вырваться на волю рёбра, сдавившие грудную полость стальным кольцом клетки. И слава богам. Медуза привязывал его к дереву, напрочь игнорируя двух своих товарищей. Кажется, покончив со своим занятием, тот наконец обратил на них внимание, прошипев что-то резко и быстро. Так шипят змеи, которым наступили на хвост. Ехидна и Красноликий замолчали, обиженно отвернулись друг от друга. Медуза осмотрел круг и поднёс ладони к лицу, шепча что-то прямо в них. Остальные, похоже, поняли, что начали без них и заняли свои позиции недалеко от старшего. Мальчику не нравились клинки на их поясах, они были одинаковые и, скорее всего, ритуальные. Ему не нравилось то, что он привязан. Ему не нравились их взгляды. Особенно Ехидны, он смотрел на мальчика, как на грязную свинью, которую хочеться скорее прирезать, отколошматить хороший кусок и приготовить вкуснейшее блюдо, за которое его обязательно похвалят. Похвалят повара, свинью хвалить не за что. А ещё мальчику не нравилось то, что они собираются сделать, даже если он до конца не понимал, что именно. В ладонях Медузы зажёгся огонь. Мальчик не выглядел так, будто тот его обжигал. Языки пламени ровным потоком устремились вверх, иногда переплетаясь между собой от дуновения лёгкого ветра. Как? Другие двое не выглядели так, будто это их удивляло. Мальчик в коричневых тканях протянул свой кинжал, никто не возражал. Ручка была плотно обмотана верёвкой и тканью, которую он слоями обмотал вокруг неё. Ехидна водил им над огнём с обеих сторон. Раскалял? Для чего? Ехидна, ведомый каким-то внутренним чутьём, осторожно отнял лезвие через какое-то время монотонных движений, и подул на лезвие кинжала, как бы проверяя работу. Потом их с Красноликим взгляды сошлись на привязанном мальчике, пока третий тушил огонь, хлопая и обтрушивая ладони. Мальчику это ой как не нравилось. Красноликий, который ещё пару секунд назад увлечённо ощупывал синяки под глазами, вероятнее всего, проверяя отсутствие или же наличие у себя мешков, улыбнулся ему и выхватил взглядом небольшую толстую веточку, поднял и протянул Медузе. Тот внимательно вгляделся в его лицо и одобрительно достал бурдюк промыть палочку. Красноликий с интересом наблюдал, своего бурдюка у него не было, но он не стал спрашивать, зачем тот это делает. Затем он разломал палочку надвое и приказал (с таким тоном душевнобольных просят открыть рот, дабы проверить выпили ли они успокаивающий отвар) привязанному мальчику открыть рот. Тот расстерянно и напряжённо замер, больше не проверяя натяжение верёвки. Мальчишка в синих перьях с голубым отливом подался вперёд и, чуть наклонившись, широко открыл рот, демонстрируя, что от того просят. Он не сомневался в том, что Медуза попробует объяснить жестами тоже самое, но не мог стоять на месте, кажется, у него было чертовски хорошее настроение. Ублюдки. Посмотрев на то, расстерянный мальчик неуверенно открыл рот, подбородок которого уже зажали между двух пальцев в предупреждающем жесте. Между зубов быстро протолкнули палку и челюсть схлопнулась вокруг неё. Только сейчас стало доходить, зачем она может понадобиться. Он невольно закашлялся, но палку из зубов не выпустил, вряд ли её вернут на место. Или, если Горгону всё же взбесить, выбьют зубы, не дожидаясь в этот раз, пока он сам откроет рот. Они что-то шептали, какое-то заклинание или молитву. Лица сосредоточенные, верёвки ещё сильнее впились в кожу от попыток выпутаться из них. Ужас липким слоем обволакивал кожу и нервы, исходя от дерева, лесным чудищем нависшим над мальчиком. Молчаливый наблюдатель не собирался ни помогать тварям в человеческих шкурах, ни защищать от их натиска мальчишку. Ему был совершенно не интересен исход баталии. И от того почему-то было страшнее всего. Ехидна быстро подошёл, оценивая на ходу масштаб работы, да разрезал рукав близжайшей к нему руки. Теперь тот свисал, делая мальчика ещё больше похожим на попрошайку. Говорила тётя Сирин: не спорь с глупыми хулиганами, они тебя на слабо берут, а как что-то не так пойдёт — заднюю тут же дадут, глазом моргнуть не успеешь. Права она была, они оба это знали. Вот только мальчик хотел доказать, что он сильный и смелый, тёмный Лес ему нипочём и сектанты живущие там по рассказам захмелевших мужичков и кудахтающих наседок, ревностно детей своих оберегающих, просто страшилка очередная. В компанию влиться хотел, чтоб уважали, не трогали. Гордыня у него от отца, а родительское беречь надо, не давать на него другим покушаться. Родителей не сберёг, так хоть гордыню надо. Тётя, правда, говорит, что она-то отца — брата её кровного — и сгубила, ещё и маму за собой потащил, а та как зачарованная с ним по жизни шла: в любое пекло, не раздумывая. И восхищался мальчик её любовью — каждый мужчина о такой жене мечтает. Тётя недовольно цокала языком на такие заявления: — Женщина должна голову свою на плечах иметь, думать ею. С твоего отца неплохо бы спесь было сбить, я этого делать уже не могла, а мама твоя ему поддакивала лишь. Затрещин ему надо было всыпать по пятое число за то, что в долги влез, а невестушка-то ему верила, навьему выродку, всё жалела, хозяйство кое-как вытягивали. Тьфу… — сплёвывала горькую слюну от досады и голос её тише становился, мягче. — До конца верила и он до конца верил, что справится, вытянет семью в положение хорошее. И погорел за гордыню свою. — За идеалы они свои умерли! Боролись до конца за право на лучшую жизнь! Достойно того, чтоб сыном их быть! — отвечал на такое мальчик, свято веря в правдивость своих слов. — Возможно и так, — устало вздыхала она, — но в том, чтобы умереть от рук долгов выбивателей, нет ничего благородного. Ещё меньше благородного в том, что все долги на нас остались. Навий Алкхарь упокоил их души, а упокоится ли твоя душа, цепями с младых ногтей обвешанная, за чужой хлеб, который ты даже не вкусил? — За мою душу переживать не стоит, — лишь отвечал сорванец, не хватало словарного запаса, чтобы всё, что в той самой душе таится, описать. Тётя Сирин всегда разговаривала с ним как со взрослым, ответы на любые вопросы были как грубые неотёсанные булыжники, не завёрнутые в красивый блестящий фантик, как у мамы. Внутри камня был камень, нет никакой сладкой конфеты, нет будоражащего чувство тайны от фантика. И нет лжи. И сочувствия тоже нет. А слушать перестать практически невозможно. Тётя не умела приласкать как мама и не умела держать язык за зубами, когда хочеться обо всей несправедливости высказаться, всем косточки от обиды перемыть. Её откровения о взрослой жизни тяжёлыми камнями опускались на хрупкие плечи мальчика и лежали там до сих пор. Но женщина стояла за него горой, злющей фурией с тряпкой наперевес, поэтому мальчишка отвечал тем же. Они были семьёй. Были… А сейчас на его предплечье вырезают какой-то символ горячим клинком, от которого кровь тут же сворачивается. Мальчик плотнее сжимает палку во рту, мычит сквозь зубы от боли и глубоко дышит, игнорируя боль на выдыхах. Просит прекратить. Вряд ли стоит показываться перед тётей в таком виде. Вряд ли он вернётся. В выжигающей боли он даже не сразу почувствовал тупую боль, в затылке, когда его резко вжали головой в дерево, фиксируя рукой лоб. Перед глазами потемнело, а волосы по всему телу зашевелились от неподдельного ужаса, когда он почувствовал палец под правым верхним веком. Слёзы набежали сами собой — палец шевелился. Веко вполне ожидаемо порвалось в уголке, став достаточно широким, чтобы Ехидна, наконец поймав глазное яблоко, резко выдернул его из глазницы. Острая боль прострелила висок, затмевая собой все ощущения, и, кажется, поселилась там. Свет не вернулся. Мальчик чуть не вывернул себе челюсть, пока сжимал палку в зубах до хруста. До хруста зубов или палки — было не важно. Кричал ли он? Возможно. Он утратил связь с реальностью в тот миг. Мальчик почувствовал, как мир вокруг него сгорает в агонии. И только лесному чудищу всё равно, такой же бесстрастный свидетель. На него вылили холодной воды. Но мальчик уже и так не кричал, клацал челюстями, как выброшенная на берег рыба. Даже не дышал. Связь с миром вернулась неожиданно резко, от звука повалившегося на траву тяжёлого тела. Ехидна лежал на земле с перерезанным горлом, а над ним стоял Медуза с бардовым клинком в опущенной руке. А, это кровь… Мальчик, высокий, почти подросток, смотрел как-то отрешённо, до конца не осознавая конец ли это истории Ехидны и Горгоны. Нет, погодите, какой ещё Ехидны? Тогда это Персей, вот только в этот раз выиграла Змееглавая. Тот выкинул клинок и обернулся к другому товарищу. Красноликий застыл неподвижно. Смотрел расстерянно, но понимающе. Будто так тоскливо ему от этого понимания. А мальчику без глазного яблока так всё равно. Красноликий серьёзно кивнул, вышел через оставленный в круге проход и не оглядываясь направился прочь. Из-за деревьев донёсся его громкой короткий шёпот. Спугнувшиеся птицы перелетели подальше от злополучного места и до сюда доносилось лишь эхо их многогласого пения. Шелест травы и листвы умолк, с напряжённым интересом вслушиваясь в каждый стон. Солнце померкло, скатываясь к горизонту. Медуза Горгона молчал. Он о чём-то думал. Раскрыл рот и прошептал себе что-то под нос, поднявши ткань, недавно обёрнутую вокруг ручки ритуального орудия Персея, который всё ещё как-то странно сжимал его в руке, направился на выход из этого навьего круга. — Куда? — спросила пустая кровоточащая глазница.