Бусы из меди с патиной

По лесу плыла, огибая деревья, белая фигура с тёмными, почти прозрачными, прядями волос. Выцветшие серые глаза взирали на мир бесстрастно, не было в них интереса к жизни. Первые звёзды только-только загорелись на небе. Убывающая луна кое-как освещала землю, ворча на опаздующие созвездия. Глаза наткнулись сначала на дерево, верёвкой обмотанное, а затем и на мальчика, понуро голову свесившего. Обнаружили и круг, и труп. С укором на дерево незнакомец воззрел. — Молодь сейчас стариков совсем не слушает, — оправдывалось, шелестнув кроной, дерево. — Недавно вон у иссохшего трьохлистника обряд проводили. — Никаких сил не оставили, — в подтверждение скрипнула кора где-то сбоку, за серыми деревьями, под лапами взлетевшей птицы. Незнакомец обошёл дерево и встал перед мальчишкой привязанным. Оглядел тело мёртвое и лежащий рядом глаз цвета корней. Поднял, вытер от крови засохшей — о, диво! — рукавом белым да всматривается. Мальчик вздрогнул. — Чего тебе? — вопрошает пустая глазница без какого-либо уважения. Мальчик молчит. — Твоё? — вопрошает Сероокий. — Моё, — обиженно шипит в ответ та. — На место вставь, не бери чужое, не надо оно тебе, кем бы ты ни был. Навий Алкхарь воздаст. — Нет твоего Алкхаря и не было никогда — сказки то дурные. Мара вот есть, Смерть живая, дочери её — Желя да Карна. Скоро она придёт, жизнь твою заберёт, — чуть нахмурившись возразил он, вздохнул, оглянулся. — А за ней и дочери её оплакивать тебя. Хоть кто-то поплачет. Мальчику казалось, что странный человек, совсем на человека не похожий, говорит сам с собою. Но почему тогда он диалог слышит и понимает? Челюсти сводило уже не только от боли, но и от холода ночного середины осени. Зубы дрожали и какой-то свой ритм о палку, всё ещё между них зажатую, отбивали. Мальчик поднял онемевший язык и кое-как ту из рта вытолкнул. — Кто…? — хрипло слетает с пересохших губ. — Не важно, так, ночной ветерок, сейчас последние дни доживаю лишь, — отвечает Сероокий, а сам к окружению прислушивается. — Я предупрежу, — доверительно шепчет трьохлистник. — Я её из нас четверых лучше всех чувствую. Тот в ответ безразлично кивает и волосы на лицо спадают, дымкой рассветной рассеиваются и снова появляются. — Глупые дети: не закончили ритуал, видать, не до того было, — незнакомец аккуратно сел на то, что раньше живой Ехидной было, рассправил складки на белом одеянии и принялся дальше глаз рассматривать. — За братоубийство им ещё кара воздастся, Покровитель ихний такого не прощает. Сероокий подул на глаз и тот враз будто стеклянный стал, прозрачный. Чудной постучал по нему пальцем: и правда стеклянный будто. Глазная впадина мальчишки связанного дрогнула, а с ней и единственный оставшийся глаз, взгляда от другого не отрывая, сощурился. Не больно, но мало приятного в том, чтобы за своё кровное имущество в чужих руках переживать. — Развяжи, пожалуйста, — прошептал мальчик. — Отдай. — Отдай, — вторила ему пустая глазница. — А что я за это получу? Ты же хочешь, чтобы я его тебе на место вставил, верно? Просто так руки в крови пачкать смысла никакого. — Чтоб ты сдох, жлоб навий, — шипела глазная впадина в черепе. — Чтоб Мара справедливая серпом тебе по голове дала! Тихий смех. — А что ты хочешь? — решает всё же уточнить мальчик. Сероокий прижал глаз к щеке, задумался. Зрачок ока карего на своего хозяина смотрит, также задумчиво, будто даже немного тоскливо. Или это просто мерещется? — Воззови к жалости Мары и детей её, когда те придут, расскажи о ритуале не законченном, о жизни забранной, — легко провёл рукой над головой мёртвого мальчишки. — Скажи, что я тебя с собой зову. На службу. — Что ж сам не скажешь? — спросил мальчик, уже ни на что особо не надеющийся. Жизнь ускользала от него по связанным рукам к корням лесного чудища. Он уже не дрожал, почти смирился с… — Не ладим мы с ней, понимаешь? — перебил его мысль собеседник. — Злится Богиня Смерти за договор с мужем её заключённый по дурости моей, по хитрости его. Как бельмо у неё на глазу, — тихо без выражения рассмеялся чудак, постукивая ногтем по чужому глазному яблоку. — Почему? — всё же не унял любопытства мальчик. — Я ему кое-чьи души обещал, провожу их на упокой, вот только ты этот «упокой» видеть не захочешь, поверь. Мешаюсь я с этим договором Моране под ногами. В разговор вмешалась зияющая чернота, что с каждой секундой без ока раздражалась лишь больше, судя по её следующим словам: — Ты кашицу вместо мозгов не подвешивай, — глазница бдила, она и после смерти хозяина будет бдить из провала черепа, только уже как символ Смерти. — Что за служба? Что тебе на самом деле надобно? — Как грубо, — немного обиженно отвечает Сероокий. — Я скоро сам на упокой уйду, мне нужен кто-то, кто сделает мою работу за меня. За это жизнь даю долгую, свободную, — протянул он медленно, над каждым словом раздумывая, и уже быстрее добавил: — Я уже слишком устал. Вот только немного промахнулся он, видать: если мальчика предложение о жизни и заинтересовало, вон аж глаз из мутной пелены выдернулся, то глазницу, увы, несмотря на прогнозы, оправдание сего странного предложения не успокоило. — И на кой ляд соглашаться нам? — скептично спросила она. — Тебе-то всё равно, ты к костям навсегда привязана, а вон хозяину твоему — нет, если он умрёт, то оболочку навсегда покинет и в другую больше не облечётся: взгляни на знак на руке вырезанный. Глазница взглянула. Не нравился он ей, ох, не нравился. — Идёт, — на грани слышимости с дуновением холодного ветерка, прошептал трьохлистник, больше никаким звуком себя не выдав. — Мне пора, — одними губами сказал чудак и расстворился в ветре да листве. *** Грозная старуха в чёрном, с лицом страшным, как будто больна чем-то неизлечимым, быстро надвигалась на белую фигуру по Калиновому мосту переходящую. Окликнула. — Ты зачем ему глупостей наговорил? — сразу начала она. Голос её был скрипучий, жёсткий и холодный. Как снег под ногами в холодные зимные дни, когда метель с жизнями играется. — Почему же глупостей? Отчасти правда, — с уважением поклонился Сероокий. — И что же из того было правдой? Про договор? — насмешливо спросила та. — Про договор, — не стал отнекиваться тот. — Про то, что бельмо на глазу у Вас, про то, что устал и предложение пойти ко мне на службу было довольно серьёзным. — Вместо тебя на службу, — поправила его Мара и тут же сменила гнев на милость. За правду. Сероокий застенчиво глаза отвёл, на камень под ногами взглянул. Стыдно ему не было: отчасти правда же. В следующий миг краем глаза заметил белоснежный подол простого платья и очи поднял. Рядом с ним теперь шла не старуха, а молодая русоволосая девица, так хороша собой была, с глазами цвета льда и серпом, покрышимся инием, в руке. Морана приняла свой второй облик, пышущий жизнью и молодостью, а как отвернёшься от неё — снова старость да болезнь примерит. — И что это был за отвратительный спектакль? — прозвучал молодой голос с укором, холодные глаза смотрели прямо перед собой. — Ты дождался, пока он умрёт, — не то вопрошая, не то утверждая, сказала она. — Мальчик бы всё равно умер и пришёл бы сюда. — Но ты решил этого не ждать и воспользовался случаем неудачного ритуала жертвоприношения себе, чтобы заиметь приёмного сыночка. — С его стороны это тоже выгодная сделка. — Может, а может и не может. Только воду мне и моему мужу не мутите, — понизив голос в угрозе, выделила Богиня Смерти последние слова, воздух вокруг неё похолодел. Сероокий серьёзно кивнул и поклонился на прощание. Молодая девушка снова в дряхлую старуху превратилась и взгляд в сторону скосила. Глаз, по пятам за ними следующий, быстро спрятался под складками её платья. Глазница бдила. У них был свой уговор.