в глазах любящего

      тусклые огоньки свечей подрагивают от слабого сквозняка. комната в неясном свете от одних только свечей теряет медленно свои очертания, превращаясь в смазанную картинку алого, чёрного и одного яркого белого пятна, в обстановку совсем не вписывающегося своей чужеродностью — но от того взгляд всё и скользит в его сторону, словно чарами привороженный, и отвести глаз вожделеющих ни одному существу, ни живому, ни мертвому, не по силам. узумаки боруто — всего лишь ужасно слабое, алчное и порочное существо, не способное противиться греховным мыслям, не желающее отогнать от себя полчища демонических искусителей, шепчущих ему на ухо о затаенных его желаниях, не находящее в себе воли — или искреннего хотения, если прекратить лгать — отвести непристойного взгляда от мужчины, бесстыдно перед ним открытого. по линии позвоночника проходит слабый озноб, когда чужие льдистые глаза смотрят прямиком ему в душу, ясно видя все греховные образы, мелькающие в затуманенном сознании боруто.       - ну же, мальчик, - сладкие слова застывают каплями вязкого мёда в пространстве душной комнаты. - разве ты не голоден?       боруто натужно сглатывает.       тонери, на софе расположившийся, возвышающийся над ним, в бесстыдстве своем прекрасен и притягателен словно дьявол — хоть и знаешь, что коварство и красота чёрта сгубит тебя, соки все выпьет, оставив на месте живого когда-то человека тень одну, но всё равно самовольно на плаху идешь, жизнь готовый обменять на миг наслаждения. сущность у тонери дьявольская, но оболочка точно ангельская, о черноте мироздания ничем не напоминающая. кожа его белая светится потусторонним лунным светом, и на фоне алой обивки софы и алого же раскрытого хаори она словно превращается в дорогой мрамор, лед которого горячие мысли лишь будоражит. волосы его растрепанные — цвета лишённые, белоснежные, голубоватым неясным оттенком отдают, в полумраке загадочном комнаты едва видном, а глаза тонери напоминают о его сути как лунного дитя, дитя ночного сияния и мистических светил. и глаза эти — холодные, все человеческое потерявшие, глядящие двумя искристо-синими провалами, так ярко контрастируют с беспечной его позой, присущей более низменному человеку, нежели возвышенному лунному созданию. тонери опирается на низкую спинку софы, колени раздвинув бесстыже, словно предлагает себя, но остается хозяином положения, на нем хаори лишь, алое, с чёрным искусным узором по струящейся ткани, на голый торс накинуто, и ноги в чёрные узкие брюки облачены, оставляя чужому взгляду возможность змеей оглаживать белую оголенную кожу — и боруто возможностью этой бессовестно пользуется, взор вожделеющий более не способный оторвать.       в узкой изящной ладони тонери зажат посеребренный бокал с бордовой тягучей жидкостью.       юноше прекрасно известно, что в бокале том, но разумом он подтверждать этого не хочет, не хочет признавать, что и сам, как и дьявольский искуситель, от солнца и дня отвернулся, иную сущность приняв — хладный ребенок ночи и луны, в жилах которого горячая кровь более не течет. пусть и дурманит разум притягательный аромат жидкости точно так же, как и развязный вид мужчины, боруто из двух зол предпочитает меньшее, отвергая протянутый ему бокал и упрямо глядя на ооцуцуки. мужчина в лице никак не меняется, словно и лицо его утратило человеческое, обыденное, чувственное, вместе с сущностью солнечного дитя, но, конечно, милосердие ему давно чуждо — юноше ли об этом не знать, со следами грязными на своем чистом ещё теле, не оскверненном ненасытными руками.       ооцуцуки подносит бокал к губам и делает маленький глоток — показательно, мучительно, не насытиться желая, а строптивость усмирить, под каблук свой чужую личность загнать, превратив хорохорящегося щенка в послушного мальчика. ему, впрочем, и стараться нет надобности, узумаки боруто давно сдался на его милость, сейчас же проявляются последние остатки его гордости, гордости того, кто до сих пор не может смириться с настоящим своим положением, даже если внутреннее правду приняло давно.       одна алая капля застывает на белых неулыбчивых губах мужчины на несколько мгновений, невольно притягивая изголодавшийся взгляд боруто, после чего медленно стекает вниз, огибая линию подбородка, стремясь вниз, к оголенной шее и ключицам. узумаки смотрит — смотрит словно голодный пёс, остатки самоконтроля которого испаряются солнечными лучами в сумерках, и откровенная эта нужда заставляет ооцуцуки жестоко искривить губы в легкой довольной ухмылке, довольствуясь тем, что цели своей он добился. юноша в красный след этот по белой коже глазами впивается, и облизывает ненамеренно губы, в низу живота непонятное тянущее чувство ощущая, а во рту — вязкие слюни от вида и аромата свежей крови. в голове у него стучит одна только мысль — кровь, кровь, кровь — и усмирить ее он никак не может, три уж дня плоть свою ограничивал, желудок болезненно сжимающийся баюкая, отвергая бокалы крови, что подносил ему дарами ооцуцуки, глядящий всё так же отстраненно и безлично, не сочувствуя ни в коей мере мучениям юноши, на которые он его и обрек, в тварь ночную обратив и украв у мира. три дня — срок немалый для новообращенного, у которого жилы огнем горят, а голова пожаром полыхает от новых незнакомых желаний и инстинктов, но боруто всё это претерпел, истязая тело ради былых идеалов, чем больший интерес у ооцуцуки и вызвал — давно уже мужчина сблизился с этим упрямым мальчиком, сущности своей не раскрывая, маня одной только личностью, играя умело на страстях узумаки, но столь сильное ноющее желание превратить солнечного ребенка в свою игрушку появилось лишь в тот момент, когда боруто взглянул на него вызывающе и разбил бокал, наполненный соблазнительной кровью.       однако многое изменилось за три дня. невыносимый голод, в ломку более превращающийся, за время это недолгое затуманил разум глупого мальчишки, наивно полагавшего, что способен он противиться своей новой природе. затуманило — и изменило, потому как ни один человек не способен достойно противостоять низменным потребностям, боль, растекающуюся огнём нестерпимым по хладным жилам, претерпевая, и узумаки боруто никогда не было предопределено стать исключением из правил. каждую ночь ооцуцуки тонери посещал своего пленника, в лихорадке метающегося по своим новым покоям, из-за боли и слабости даже не помышляющего о побеге — а если бы и попытался он, куда ему идти, как не обратно в объятия тонери? мужчина все эти ночи протягивал ему искусителем грех противоестественный — бокал с бордовой, невозможно притягательной жидкостью, и мёдом ледяным обещания ему тихо пропевал о защите, о комфорте, о безопасности, если примет он предложение ооцуцуки, но раз за разом боруто отталкивал холодную, приносящую покой разгоряченному телу, руку мужчины, легковесные успокаивающие касания отвергая не в пример прошедшим дням, когда ласки ооцуцуки заставляли его чувствовать себя особенным и драгоценным. теперь же касания эти были лишь горькой насмешкой и напоминанием о том, как дорого ему обошлась молодая влюбленность. и в такие моменты — когда узумаки вновь напоминал о своей строптивости, которая и привлекла изначально тонери, мужчина отстранялся, бокал отставлял в сторону и к уговорам переходил более изощренным — напоминал боруто о его семье, оставшейся за стенами дома ооцуцуки, шелковым голосом воскрешал в больной памяти юноши детали прошлого, рассказывая о лунной человеческой красоте хьюги хинаты, знакомой тонери не понаслышке, об улыбках беззаботных его младшей сестры, о пламени, живущем на месте души узумаки наруто. и в следующую секунду превращал миг спокойствия в пытку, различные сценарии боруто подкидывая — о том, как вернется он в мир, сумев сбежать от тонери, и ломка настигнет его в родительском доме, о том, как на месте боруто окажется уже его младшая сестра, более покорная и слабая духом, о том, как своим упрямством узумаки обречет на несчастные судьбы множество других людей. в первые — ясные — дни боруто на столь явные манипуляции реагировал лишь дерзкой улыбкой и слабой злостью сквозь лихорадку, прекрасно понимая, что ооцуцуки, помешанному этому ублюдку, нужен только лишь он один, и нужен по доброй воле, иначе бы давно прижал его к полу и силой влил в горло кровь, первое и от того самое важное кормление проведя самостоятельно. боруто не знал, почему он интересен тонери именно такой, какой он есть (и пытался не думать, как раньше робко представлял, будто это взаимная заинтересованность или даже влюбленность), но знал, что ооцуцуки до конца будет добиваться только одного удовлетворяющего его исхода.       по крайней мере, столь трезво думал он лишь в первые сутки. спустя шестнадцать часов в его жилах растеклась магма, мышцы свело судорогой, а в объятом тревогой разуме поселилась одна только мысль о желании напиться кровью, и в редкие минуты просветления боруто лишь бравадно благодарил тонери за жестокость, ведь, желающий увидеть падение мальчишки лично, он всегда забирал с собой кровь, не давая ему ни шанса избежать позорного проигрыша. в те часы, когда ооцуцуки возвращался к нему ради очередной пытки, узумаки из последних сил сдерживал жажду и старался думать о чем угодно, но только не о крови, и каждый раз терпел поражение, ведь его взгляд все равно скользил к облику мужчины и бокалу в его руке.       на второй день его пробил озноб. к концу второго дня голова затуманилась окончательно, вытеснив жаждой все сожаления и глухую злобу. к началу третьего боруто уже не чувствовал себя способным сопротивляться.       к приходу тонери в третью ночь боруто уже отказался от гордости.       юноша медленно выпрямляется, на коже своей явно ощущая плотоядный взгляд льдистых глаз старшего вампира, предвкушающего великолепное шоу, и так же неспешно, не отрываясь от пола, на коленях подползает к тонери, зная по опыту, как любит тот беспрекословную покорность и подобные пошлые подтверждения подчинения — чтобы боруто не смел долгими минутами с колен вставать, не обращая внимания на ноющую боль синяков на них, голову поднимал лишь после приказа, первым подаваться на ласки даже задумываться не решался. редко он принимал правила игры, и от того все более распаляли ооцуцуки моменты, когда боруто все же склонял безропотно голову, отдавая себя в чужую власть, и на этот раз, надеялся парень, уловка эта сработает, смягчив бесконечную жестокость мужчины, что обыкновенно от его унижений лишь горячился сильнее. всего в паре десятков сантиметров от тонери останавливается узумаки, пытаясь не выдать своей очевидной невыносимой нужды в крови, что держит в руках мужчина, и, сглатывая, поднимает взгляд, исподлобья глядя, стараясь придать себе вид слабый, смиренный, кроткий, просящий — как, знает он, любит тонери, и размыкает слабо уста, шепотом из себя выдавливая позорное:       - пожалуйста…       но стоит боруто осмелиться и взглянуть дальше, из него тут же выбивает последние надежды на чужую снисходительность опасный, тёмный взгляд лунных глаз. он понимает, что сегодня, после долгого ожидания, мужчина желает иного, желает восполнить все прошедшие дни достойным наслаждением, чтобы столь длительные ухаживания обрели смысл.       ооцуцуки неторопливо приподнимается с софы и склоняется над ним, от чего его алое хаори сильнее распахивается, и грубо хватает боруто за лицо — совсем не так, как раньше, болезненно, не задумываясь о чужом комфорте, вымещая этим жестом скопившееся тлеющее раздражение, что узумаки ожидаемо принимает без малейшего сопротивления. кончиками пальцев мужчина проводит вдоль линии подбородка, оцарапывает скулу, спускается ниже, холодом тела будоража и вызывая волны сладостного предвкушения, и глаза его, алчные, дикие, затуманенные, рождают в юноше страх вперемешку с задыхающимся желанием. закончив с недолгими ласками, тонери резко хватает боруто за щеки, оставляя под пальцами взрывающиеся болью алые отметины, приближается, прямиком в чужую душу заглядывая, и властно приказывает:       - проси, - терпя боль от холодных рук, боруто может лишь молча смотреть в жестокие глаза напротив. - попроси, и я отдам тебе весь мир.       вместе с жаждой на боруто накатывает возбуждение.       - пожалуйста, тонери, - едва ли не хнычет юноша, несмело обхватывая чужую руку своей ладонью, щекой плотнее прижимается к холодной коже, заглядывает наверх, надеясь в лице мужчины отыскать хоть что-то — желание, сострадание, страсть, только бы не безразличие. другую руку боруто кладет на внутреннюю сторону бедра ооцуцуки, подбодренный чужим одобрением или хотя бы молчаливым согласием, после чего кончиками пальцев ведет вверх, и вновь просит, спрашивает, умоляет, уже сам не зная о чем. - прошу, дай мне это, тонери, умоляю тебя, пожалуйста…       и тогда что-то меняется, понимает боруто. он видит, как дергается ярко очерченный на белой коже кадык, а выражение потемневших глаз мужчины меняется — их будто накрывает лавиной того же возбуждения, из-за которого боруто сейчас стоит на коленях. ооцуцуки отстраняется, не отрывая от него взгляда, медленно отнимает руки, показывает всем своим видом, что ожидает продолжения. большего. и если в первую секунду боруто затопило волной страха — он сделал что-то не так, ему не нравится — то стоит старшему вампиру откинуться на спинку софы с этим темным взглядом, поджатыми губами, застывшим завороженным видом, до него доходит.       мольбы. тонери возбуждают его мольбы.       и это вполне может сыграть ему на руку.       парень пододвигается ближе, уже смелее ведет обеими ладонями по бедрам мужчины, зная, что теперь его действия наверняка примут с благосклонностью, и оглаживает крепкие мышцы под тонкой тканью брюк, явно ощущая контраст чужой холодной кожи со своей, горячей из-за лихорадки. он повторяет свои действия, только на этот раз прижимается щекой ко внутренней стороне бедра, у колена, выгибая спину, чтобы было удобнее, и поднимает покорный взгляд, чтобы наткнуться ошеломленно на едва заметный слабый румянец на лице тонери. это не нечто новое — ему уже доводилось видеть, как изредка, лишь в самые возбуждающие моменты, трогательные розовые оттенки слабо проявляются на чужом лице. происходило подобное только когда боруто затягивал с дразнящими прелюдиями или же когда сам тонери хрустально, едва слышно стонал под ним, отводя взгляд в сторону — однако теперь ему было достаточно увидеть устроившегося между его ног умоляющего боруто, чтобы дойти до этой точки.       - умоляю, - шелково тянет юноша, теперь уже не с придыханием, хнычаще, находясь в положении просящего, а иначе — с хитрой полуулыбкой, понимая, что одним словом он способен довести мужчину до слабого и податливого состояния. он останавливает ласки и повторяет на октаву ниже, растягивая гласные: - умоляю, тонери.       он попадает в цель.       тонери рвано выдыхает, прикусывает губу, стараясь сдержаться, растянуть удовольствие, и кивает, слабым движением головы указывая куда-то в сторону, где лежит забытый ими обоими бокал с кровью, ради которого боруто всё это и затевал. но мальчишка удивляет его и на этот раз — получив разрешение, он не бросается жадно пить кровь, что наверняка до сих пор дразнит его своим ароматом, а резко встает и ловко забирается ему на колени, обжигая своим жаром. тонери, впрочем, не противится — глядит лишь безмолвно, ожидая следующего шага своенравного и влекущего к себе мальчишки. узумаки облизывает сухие губы — никто не может винить ооцуцуки в том, что его взгляд невольно притягивается к этому обыденному действию — после чего отчаянно, словно делая последний вздох перед прыжком в тёмный неизвестный омут, подается вперед и впивается острым поцелуем в губы тонери. это не тот невинный, трепещущий, едва ли не благоговейный поцелуй, который боруто первым подарил тонери ещё далекие полтора года назад, на задворках старшей школы, прячась в тени и не выдерживая больше груза тайной невысказанной любви, и это не те долгие, сладкие, полные истомы поцелуи, которые он дарил ему в постели, прижимаясь оголенной кожей к коже, становясь его неотъемлемой частью, важной и незаменимой. этот поцелуй — смесь глухой злости и невыносимого вожделения, жажды, доведенной до предела, и желания причинить боль, отплатить страданиями за страдания, взрывчатое, ждущее только нужного момента тлеющее чувство преданной любви, смешанное с похотью и ненавистью. боруто накидывается на тонери смерчем, торнадо, полыхающим пожаром, он сминает чужие губы своими, прокусывает их до крови почти, не желая более преподносить нежные, осторожные дары своей любви, намереваясь ответить теми же истязаниями, которым тонери подвергает его уже не первый день. впившись в последний раз в искусанные губы тонери, боруто, не оглядываясь, не давая себе ни передышки, ни секунды на то, чтобы задуматься, что же он творит, спускается ниже, ладони перемещая на предплечья мужчины и не позволяя ему двигаться, не давая возможности перевернуть ситуацию в свою пользу. взгляд цепляется за алый след, тянущийся от подбородка по шее к ключицам — засохшая кровь, которую пил ооцуцуки. даже в подобном виде она одуряюще щекочет ноздри, потому, недолго думая, боруто слизывает ее — проходится горячим языком по белой коже, оставляя мокрый след, и останавливается у губ, мимолетно поднося щемяще знакомый поцелуй в их уголок.       опьяненный ласками и кровью узумаки отрывается от тонери и смотрит на него в полумраке комнаты сверху вниз, не узнавая в этом покрытом румянцем, растерянном и распаленном мужчине того, перед которым когда-то добровольно склонялся.       тонери смотрит наверх — и в бледно мерцающих голубых глазах, распухших алых губах, растрепанных золотых локонах, торжестве, беспощадности и ненавистной любви — он видит зарождающегося бога.