Убийство образов

      — Здесь всегда так тесно? — глухо уточнил Хьюберт, пока на его руке крепили сфигмоманометр.       — Тут довольно уютно, когда находится пара человек, — ответила Лесли, по иронии обстоятельств спиной упираясь в Сару.       «Выпей» начинали сводить Рейза с ума, хотя он был здесь только полминуты. Хьюберт и рад уйти отсюда, но Харпер настояла на проверке артериального давления после каждого приема еды вплоть до конца смены. И на любые его препирания она только настойчивее вела его в сестринскую почти за руку. Рейз по инерции был готов отдёрнуть её, отчитать Эвелин за этот цирк, ведь он взрослый человек и сам мог о себе позаботиться, но уже в который раз в их случайной дружбе его что-то останавливало. Было это глубокое, подсознательное тепло к Харпер, видение в её действиях лишь знак заботы, или Рейза волновали абсолютно другие вещи, а не мягкая ладонь, ставшая веревкой на время, он не знал. В любом случае, скоро это закончится, а значит, обе проблемы решены: и Эвелин довольна, и Рейз освобожден.       «И как Эвелин может сидеть тут часами? — спрашивал себя Хьюберт, разглядывая десятки лотков с разноцветными таблетками. — Шум, постоянно кто-то мимо пройдет, ещё пахнет сплошной химией, — рассматривая коробочку с подписью «Пиразидол», Хьюберт в очередной раз повел носом, сморщившись».       — Сто десять на семьдесят девять, — пробубнила Лесли. — Низковато, но уже лучше.       — Могу идти? — сразу воскликнул Рейз и заторопился выйти из некомфортных условий.       Вставая, ненароком заглянул в зеркало, прикрепленное к одной из полок, подмечая только выраженные мишки под глазами. И как он до такого докатился? Хьюберт остановился, повел рукой, чтобы поправить заметно отросшие волосы и как-то исправить положение, но, сразу рассчитав, что тогда локоть встретится с коробкой или полкой, отбросил эту затею.       — Какой-то ты сегодня гнилой. Может, тебе ещё на пару дней слечь? — убирая тонометр, Лесли пристально разглядывала его.       — Это не отменяет того факта, что я должен работать.       Он потоптался на месте, не зная, куда себя деть. Рейз ощущал легкое головокружение, а, стоило подняться, белая пелена застелила глаза. Внешние факторы сегодня влияли на него самым пагубным образом и атаковали со всех сторон — казалось, уже изрядно пострадал и слух, и обоняние, и зрение.       — Посмотри в окно, там такой кошмар на улице, — больше для себя добавил он, вспоминая ранее утро, когда в полудреме добирался до работы.       На улице было душно, хотя небо ещё с утра застилали тучи плотным слоем. Синоптики не заикались о дожде, предвещая теплую сухую погоду, ещё больше изводившую людей. Конечно, в самом помещении было не лучше — сейчас как никогда требовалось пространство для доступа к кислороду, рукам хотелось размахнуться, но никаких надежд Рейз не питал. Сейчас получасовой отдых и снова бегай за пациентами на своём этаже, потому что Мет точно спать не собирался.       — Ну, погоде свойственно меняться, — Лесли и так знала про аномальное потепление в их районе. Она неожиданно встала и ткнула пальцем Рейза в грудь, но он не отодвинул её со скрываемым отвращением, потому что попросту некуда, — и твоему настроению тоже! Так что хватит киснуть и… Хьюберт посмотрел на неё так, словно видел в ней ещё одну умалишенную, и, наконец-то найдя очаг проблемы и перешагнув большую коробку, вышел из комнатки. Он, невольно почесав место, где его коснулась Лесли насторожился. Ему показалось, что он стремительно терял отточенную бдительность ещё с момента обеда Нэйта несколько дней назад.       «Ты что это думал сделать? — звоном отдавались слова Паттерсона, а прохлада в груди от необъяснимой остальным опасности возникал каждый раз».       Хьюберт никогда не тратил послеобеденное время, называемое «отдыхом», на себя. «Дежурный-врач» — удачное для него прозвище, ведь никак иначе не назовешь. Для него в любое время найдут какое-нибудь дело, будь то разбор бумаг, помощь в покраске стен, поддержке конечностей пациента во время судорог на ЭСТ и прочие мелочи больницы. В такие моменты Рейз был не единственным, кто завидовал женщинам и неприметным врачам, живущим исключительно в операционной и лаборатории. Некоторые из медсестер танцевали в эти тихие два часа после обеда, даже кто-то из дежурных таскал из библиотеки книги или фрукты из столовой.       Кстати о таких «воровствах» было известно всем: если узнает Мелинда, то несдобровать. Она ругала их, отчитывала так, будто они не позаимствовали яблоко с одного стола для пациентов, а вырвали его прямо из рук. Удивительно, как Хедлстон могла ругать их, словно пациенты и правда ей важны, однако Рейзу доводилось видеть обратную сторону медали.       «Противоречия окружают нас, повсюду — заключил Хьюберт в одно из таких происшествий. Ведь это та самая миссис Хедлстон, которая не видит в пациентах ничего больше, чем охотник в зайцах».       И даже сейчас, смотря на Мелинду, он был словно приклеен к стулу, замечая, будто он великан по сравнению с маленьким стулом в кабинете.       — Миссис Хедлстон, может, доверить это Эвелин? — нервно крутя шариковую ручку, ответил Хьюберт, придавая голосу стальную надежду. — Она всё-таки его психиатр.       Его вызвали в два часа дня, перехватив у порога собственного кабинета и потащив в другой. Уже не за руку, как сделала бы Эвелин, а на два шага впереди, заставляя Рейза почти бежать. Немного запыхавшись на лестнице из-за выкуренных сигарет пару минут назад, он недоумевал, как женщина под метр шестьдесят могла так быстро шевелить ногами и к тому же на каблуках? Пожалуй, это искусство ему не постигнуть, что, несомненно, хорошо — разъяснил Рейз в мыслях. Однако Хьюберту уже в кабинете, услышав номер «тринадцать», захотелось тут же закатить глаза и раздраженно хлопнуть дверью снаружи. Когда его жизнь успела превратиться в круг под названием «Нэйт Паттерсон»? У него что, других пациентов кроме него нет? Парнишка изводил его самой никчёмной пыткой — разговорами, причем абсолютно неинтересными и, что более весомо, ненужными.       — У неё есть другие пациенты, помимо 20609, впрочем… — покрутив сигарету пальцами, она ещё больше перевалилась на бок, локтем упираясь на стол. Не найдя слов, она направила сигарету прямо, указывая. — А вообще, не забывай, пожалуйста, это твоя работа.       Окно было распахнуто настежь, отчего легкие прозрачные шторы развевались на ветерке: единственном источнике свежего воздуха. Несмотря на это, Хедлстон дымила, без стеснения выдыхала его прямо вперед, в лицо Рейзу. Тот не подавал виду, ведь сам курил вещи покрепче, и от легкого тумана периодически страдала и его квартира. В кабинете витала неестественность Мелинды, тонкая пелена, которой она пыталась обмотаться, прямо как шалью на её плечах. Хьюберт резко качнул головой, отгоняя этот бред, а, быть может не мог смотреть на вещи вокруг так однозначно, как раньше.       Не видеть хрустальную вазу с завядшими хризантемами было глупо. И как раньше Хьюберт не замечал скол на ободке вазы, потертости кружевной салфетки под ней, её распустившиеся нитки? Хьюберта как ошпарило: у неё же муж был! Пока Хедлстон бубнила правила безопасности на улице, не спеша покуривая, взгляд Рейза искоса пробежал по столу: подсвечник покрылся тонким слоем пыли, а фитили были обрезаны под корень. Никаких фотографий на столе, записок, упоминаний об умершем муже не было и в помине — Рейз отчетливо видел классический кабинет начинающей бизнесвумен. Однако кое-что там на полке…       — Ах да, это твое, — Мелинда сигаретой указала ему на увесистую стопку бумаг, — старые приемные карточки. Часть из них 1985-го, но некоторые уже можно утилизировать. Разбери, а заодно занеси в архив.       Рейз отвлекся и дернулся в её сторону. Худая рука напряглась так, что он отчетливо видел некоторые сухожилия — особенно поверхностного сгибателя пальцев и ладонной мышцы. Шалью прикрывала грудь, заслоняя и каменную пташку, даже хмурилась более выраженно, чем обычно.       «Связано ли это с Паттерсоном? — на автомате подумал Рейз, только потом осознав, что именно пришло в голову. — Блять, Хью.»       Рейз покосился на стопку, прикидывая, сколько килограмм та весила, но поспешно отвлёкся. Книжный шкаф не отпускал, и даже как-то всё равно, если Мел заметит его интерес — доли секунды хватило, чтобы узнать эту книгу, так знакомую ему. Хьюберту не показалось…       — Хорошо, миссис Хедлстон, — монотонно ответил Рейз, вставая со стула.       Хьюберт не мог задерживаться дольше и, пока брал стопку, успел уловить только несколько корешков книг. Он, уже пребывая в своих догадках, развернулся и надавил на ручку двери, как голос Мел перебил его поток мыслей.       — Хьюберт, ты должен отгородить его от пациентов. Он просто дышит свежим воздухом.       Рейз не ответил, ведь от осознания, в какие условия пытаются засунуть Нэйта, становилось не по себе. Парнишка совершенно одинок и социализация могла бы пойти ему на помощь — это и без медицинского образования сказать можно, но Хедлстон нарочно сужала рамки вокруг Паттерсона. Всё, что у Нэйта было — это диалоги с Эвелин и попытки коснуться не заинтересованного в контакте врача. Рейз ничего не мог сделать с этим, как и с тем, что вынужден провести с Паттерсоном около двух часов. А что сделает в таких обстоятельствах парнишка, даже сложно представить.       Уже выйдя из кабинета, Хьюберт развернулся к архиву. По неудачному стечению обстоятельств довольно просторная комната находилась через стенку от Хедлстон. Несмотря на стопку в руках, Рейз думал о другом, когда открыл архив самым маленьким ключом в скудной связке и занял единственный убранный стол среди огромных пронумерованных шкафов.       Почти упав на стул, неозвученная ранее, но горевшая вырваться наружу мысль сейчас освободилась: на полке в кабинете Хедлстон стояли книги по психологии. Ничего необычного — директорам свойственно читать литературу, присущую их роду деятельности — но больше смущал их внешний вид. Коричневая еле заметная обложка напоминала ему «Человека для себя* », рядом — сама «Психопатология обыденной жизни* » Фрейда… Книги были потрепанные, с взбухшими корешками и явно испачканными страницами. Это совершенно старые книги, которые для изучения психиатрии не используются уже пару десятков лет, ну а Хедлстон, что расчищала место под принтер и освобождала полки под современные методические пособия, это старье вообще ни к чему. Последним ударом стала DSM-2, на что Хьюберт невольно нахмурился. Второе переиздание вышло ещё в 1968 году, если ему не изменяла память. «Предположим, что сейчас Мелинде сорок пять, — рассуждал Хьюберт, взяв первый попавшийся белый листок, что остался на столе. — Значит, во время выхода издания ей было около двадцати четырех… Даже если приобрела она его позже, смысла в этом нет, потому что третье переиздании вышло через пять лет. Привезла с собой из университета? Но к чему тогда ей хранить его спустя двадцать лет?.. Подожди, а зачем ты вообще это делаешь?» Хьюберт нахмурился, отпрянув от листка. Покрутив несколько раз ручку, Рейз оценивающе оглядел себя, даже легко похлопал по щеке, будто пытался вразумить.       «Да разве мое это дело? — недоумевал Рейз, прожигая глазами листок, а затем свою одежду, и так не догадавшись, зачем он вообще начал вести бесполезные расчет и весь этот бред».       Его внимательность порой заходила выше, чем он ожидал, но давать себе столько воли просто непозволительно. Анализировать кабинет Мелинды? У Хьюберта гора папок для разбора, анализируй не хочу! Рейз потряс головой, отгоняя прежний азарт, и для надёжности лист был грубо смят и выброшен в мусорное ведро.       Рейз пододвинул стопку, думая, что справится до четырех точно. Мел сделала благое дело, когда велела писать на лицевой стороне карточек данные и год выписки, а на второй — характеристику лечения и предписания по заболеванию, аллергии и прочие особенности. Единственное, на что Хьюберт обращал внимание — лицевая сторона и препараты в развороте. Автоматически, рефлекторно даже хотелось спуститься к строкам о лечении, отыскать клозапин. Хьюберт надеялся, что он уже был выпущен, просто информация до Трентона не дошла. Неизвестным специалистам он не верил с самого начала, будучи уверенным, они явно в сговоре. Его тревожило, что в больнице творятся подобные вещи, на которые он в силу статуса повлиять не может.       Первым ему попалась некая Стефания Кортни в возрасте двадцати трех лет. «Шизотипическое расстройство личности», фотография девушки была стерта временем. Её карта сыпалась на руках, на пальцах оставалась скатанная бумага тонким слоем. Он помнил расстройства шизофренического спектра также подробно, как и анатомию, но с шизотипическим расстройством ассоциаций не было никаких. Стоило перевернуть страницу, его ожидало разочарование — данные было зачеркнуты, а углы вообще почернели. Неудивительно, ведь карта датирована 1965-м годом — такую старину выбрасывают даже не думая. Однако Хьюберт невольно усмехнулся — бумага разваливается, а он, с года своего рождения, каким-то чудом ещё жив. Бумажка с шуршанием упала в мусорное ведро, будучи как следует скомканной.       Дальше пошло быстрее: молодой парень, поддавшийся влиянию хропромазина (карта от 1959-го года, когда данный препарат был хорошо известен), девушка, голову которой успели повредить кюреткой в 1955-м. Старушка, которая пару лет назад смогла более-менее передвигаться без постоянных истерик, мужчина средних лет с параноидальной шизофренией (отчего он постоянно видел в темноте своих сестер и произвольные формы сущностей). Единственной девочкой-подростком была некая Сара Джейн, попавшая в больницу из-за неутонченного расстройства настроения (причем аффективного — F39). Сару лечили с помощью ЭСТ два раза в неделю и, судя по дате выписки, она ещё жива. Возможно, ей до сих пор тяжело справляться с расстройством, и воля оказалось не нужной и лишней, но у неё были шансы на счастье — она пока молодая и заболевание можно скорректировать мягкими препаратами. Казалось, что вероятность этого высока.       Но если подумать, это самые ценные документы в жизни этих людей. Хьюберт считал, что именно листы запоминают о человеке максимально много, да и сам большинство записывал, будь то даже пустые стихи Нэйта. Это вряд ли поможет лечению, но оставит о парнишке мельчайший след. На лице появилась странная усмешка — ведь он…       Хьюберт не заметил, как его плечо накрыла теплая маленькая рука. Он слегка вздрогнул, так как не услышал скрип двери. В следующий раз стоило быть внимательнее к окружению, это могла быть вовсе не милая стажерка. Сладким запахом повеяло со сторону, но Хьюберт смекнул, что это были какие-то популярные женские приторные духи, и сращу повел носом в сторону.       — Эвелин тебя ищет, — протянула девушка, но по голосу он сразу её узнал, — сейчас без пятнадцати четыре.       Хьюберт, преодолевая дурманящий запах, дернул подбородком в сторону и встретился глазами с Джесси. Она вздрогнула, тут же убрала руку, видимо, испугавшись собственной смелости. Рейз заметно смягчился, оглядывая детально и стараясь игнорировать запах — вблизи она оказалась ещё милее. Маленький носик, пара родинок у рта и густые пряди волос, что она постоянно заправляла. Джесси была… Она показалась Рейзу довольно привлекательной.       — Я задержался, — Хьюберт бросил листок в ведро и разгладил ладонями брюки. — Спасибо, что предупредила.       Джесси кивнула, ладошкой пробежала по волосам, чуть не прячась в них, и не сдержалась, развернулась, а Рейз продолжал ненароком разглядывать её, делая вид, что усердно поправлял ткань на себе. В ушах Джесси были маленькие золотые сережки, какие сейчас носит молодежь — с камнями, цветочками и прочей мелочью — а на руке он заметил тонкий браслет. Наверное, стажерку пока не отправляли ловить сбежавших пациентов, потому пара украшений не будет ей мешать. Однако, как бы Хьюберт не пытался не обращать внимания, но слегка округлые щеки, пышная грудь и маленькие ножки в туфлях на скромном каблучке привлекали взор сильнее остального.       — Мне тебя подождать? — она остановилась у входа, словно эта мысль и правда только пришла ей в голову. — Ты же не ведешь никого на прогулку?       — Нет, на мне один пациент, — ответил Хьюберт, восстанавливая порядок на столе и толкая мусорное ведро вглубь стола, и только сейчас заметил, что чуть мешкал.       Джесси стояла в дверном проеме и поднимала голову к верхним полкам архива, пока Рейз собирался с мыслями. Девушек он видел часто, но Джесси сразу запала в голову, отчасти своей внешностью, отчасти маленькими шагами и круглыми глазками, смотревшими на пациентов с неподдельным интересом. Казалось, она здесь лишняя, противоречащая настрою больницы, или же… Или же похожая на него самого, когда он проходил стажировку.       — Только один? — она удивленно дернула бровями. — Врача поставили на прогулку? Разве так может быть?       — Я скорее «врач-дежурный». Хедлстон сказала, что это единственный раз, — пожал плечами Хьюберт, пытаясь растянуть губы в ответ, но остановился: получилось бы очень неестественно.       Нэйт в нетерпении шастал по комнате вперед-назад. Хьюберт перевел взгляд на часы и измученно выпустил воздух сквозь приоткрытые губы, даже щеки надулись. Нет, смотреть этот спектакль одного актера могло быть интересно анализа ради, но в данных условиях хотелось поскорее вывести его на улицу. Паттерсон активно спорил с «ним» — Хьюберт устал придумывать ему новые определения, решая в голове называть его просто «он» — и доказывал, что его кофта белая, а стены чуть сероватые. Эти трепыхания, высокий, капризный тон и острый, сердитый взгляд на Рейза, застывшего у двери — подобное постепенно изводило, особенно, когда в руках совсем неожиданный предмет.       Хьюберт переминался с ноги на ногу, не веря, что реально открыл дома шкаф и достал их. Что реально сюда принес. Да и голос прорезался, принудив Нэйта поторопиться. Парнишка последний раз фыркнул на стену, без стеснения подтягивая штаны выше и направился к выходу.       «Уж больно часто он с ним пререкается, причем по мелочам, — быстро отметил Хьюберт про себя».       — Подожди, — Хьюберт пересилил себя, остановил Нэйта и как же хорошо, что ему не пришлось его касаться.       Он одним движением бросил потрепанные ботинки, его собственные, невольно найденные ещё несколько дней назад. Хедлстон не заикнулась про обувь, поэтому Рейз решил хоть как-то улучшить ситуацию. Ссадины на ногах, если вдруг Паттерсон залезет куда не надо — это будет лишним отягощением в нынешних условиях. Всё-таки Нэйту и так не сладко приходится, и уж это в Хьюберте отдавалось особенно.       — Не надо, — пусто оглядывая ботинки, ответил Паттерсон, — на улице же весна, да?       Хьюберт утвердительно кивнул, недоуменно смотря на Нэйта: он не капризничал, не боролся с дежурными, что стояли от него в трех метрах. Казалось, что-то в нём переменилось, но что? Наверное, Харпер знает.       — Тогда я пойду так, — Паттерсон стянул носки и закатал штаны, хотя те еле-еле покрывали щиколотку.       Рейз спорить не стал: Нэйту не пять лет, чтобы заставлять что-то сделать. Однако обувь поставил на полку в его шкафу, так, на всякий случай.       На улице уже было около двадцати человек под присмотром дежурных и медсестер. Прогулка больных состояла из нескольких групп в зависимости от самих пациентов. На трех человек могла быть одна медсестра, а на одного мальчика из блока «7-11» — три дежурных. «Сегодня одна на трех» — примерно так медсестры говорили о прогулках. Хьюберт знал об этом больше понаслышке, ведь чаще находился в процедурной или писал отчеты по процедурам некоторых из пациентов нижнего этажа.       Но сейчас Хьюберт лишь скрестил руки и держал дистанцию с Паттерсоном, который в остолбенении оглядывался. В груди закололо: тонкая, быстрая мысль, что он не был на улице и до появления в больнице, мелькнула и забила ключом. Конечно, окружение скудное, ленивое, тягучее, да ещё и пахнет иногда резиной из-за машин, но для Нэйта могло представлять наивысшую ценность. По крайней мере, это было первое, что прикинул Хьюберт, также наблюдая за происходившим: кто-то непрерывно ходил, доводя себя до истерики и закрывая лицо руками — обычно это пациенты с заболеваниями, связанными с галлюцинациями и высокой отстраненностью. Кто-то лежал на траве, смотря на небо и что-то нашептывая — это могло быть любое заболевание из группы F30-F39 — расстройства настроения. Пациентов, страдающих органическими психическими расстройствами (возникающие в результате поражения головного мозга) старались выводить на задний двор по утрам, так как контролировать их приходилось сильнее, чем остальных.       «Хотя Эвелин сегодня Стэна будет «выгуливать» как раз в наше время, — смотря на часы, показывающие начало четвертого, подумал Хьюберт. Однако Харпер даже не показалась, отчего хотелось жалостливо выгнуть брови. — Где же ты, когда так нужна».       Задний двор был просторнее и по размерам равнялся с половиной больницы. Было несколько тропинок, посажены кусты и по бокам всю территорию больницы окружали деревья. Повсюду зелень, пустошь на сотню метров, освещенная солнцем, и опять зелень.       Нэйт оказал большую услугу Хьюберту, ведь пошёл не к остальным больным, а сам по себе направился к дорожке, ведущей к небольшому залу, построенному для спортивных игр. Рейз держал блокнот наготове, пока парнишка изучал кусты и камни. Пустых страниц много, но мимолетно начерканные строчки стихотворения начинали привлекать свое внимание, и ничего другого не оставалось.       «Если конфеты бесплатны, то будет бесплатна свобода, — бегал взглядом Хьюберт. Последние четверостишия Нэйта в принципе не похожи на бред, да и, если оценивать каждое слово и читать между строк, ничего из его слов уже не звучало бессмысленно. Возможно, его стихи — пазлы, которые надо собирать по кусочкам и только в конце возможно увидеть целую картину. — Расшифровать бы это сначала. Эвелин слышала последнее, но слышала ли она, например, про горе и радость, небосклон. Может, он из секты? Каждое утро на поклон…»       — Что ты постоянно там черкаешь? — внезапно возник Паттерсон, параллельно щипающий листочки кустов. Рейз отвлекся, рефлекторно прикрыл блокнот и цыкнул — вот он, нетерпеливый Паттерсон. А ведь стоило только на секунду отвлечься! — Посмотреть не даешь, стоишь вообще поодаль. Тебя так рьяно что-то не устраивает? Так выскажи!       — Я исключительно врач, слежу за твоими показателями, — спокойно ответил Рейз, глотая горячее недовольство. — Мне же надо где-то это фиксировать.       — То есть пишешь часть ты на листочках коричневых, а часть — здесь. Не кажется тебе это странным? — Нэйт с хитрым прищуром ходил медленными кругами вокруг проклятого куста, заведя руки за спину.       — Что?       Хьюберт покрутил блокнот, будто проверял, не держит ли сейчас его характеристику. Однако если вспомнить, последний раз ему такой вопрос задавали только пару лет назад. Сама записная книжка тех же времен, так что если полистать первые страницы, то можно заметить записи о каком-то мужчине с галлюцинациями. Рейз помнил своего первого пациента.       — Это тебя напрягает? — добавил Хьюберт чуть позже, начиная догадываться.       Вид у Паттерсона был предельно странный — можно даже сравнить его с охотником. Он гордо поднял голову и продолжал бесцельно мять траву вокруг куста. Казалось глупым, но его прямая спина, быстрый взгляд по сторонам, словно он следил за происходящим… Разве концентрация на самом себе, замкнутость, страх окружения — не симптомы шизофрении? Он в новом месте, а кажется, будто гулял здесь каждый день. Невольно Рейз начал приписывать парнишке новые симптомы.       — Эвелин не пишет в блокнотах. Она говорит и спрашивает, что-то черкает аккуратненько, думает, я не замечаю… — сказал Паттерсон в пустоту, либо специально не смотря на Хьюберта, либо просто любуясь ясным небом. — Вы думаете, что мы ничего не видим.       — Ты не можешь говорить за всех.       Нэйт босой, в белой одежде и с руками за спиной был очень похож на сектанта. Даже слишком, из-за чего Рейзу хотелось отойти ещё на шаг.       — Мне приснился сон, — после секундного молчания произнес Паттерсон, дернув головой и продолжив ступать по траве.       Хьюберт же опешил. Вопросительно поднял бровь, на секунду покосившись в сторону: Паттерсон сейчас сменил тему?       «Да разве ведут себя так шизофреники? — хоть Рейз не был приверженцем сокращений и упрощений медицинских терминов, но сейчас начинал подозревать Хедлстон в халатности, а себя в крайней глупости. — Ведут, явно ведут. Болезнь гибкая, там же симптомы друг друга могут сменять и по кластерам обязательных/необязательных. Вероятно, парнишка — частный случай».       — Нэйт, я не… — Хьюберт уже хотел возразить, что с этим стоило идти к Эвелин, но Нэйту, казалось, всё равно.       — Был большой остров. Вернее, два. На одном жила молодая пара, имен не помню и не знаю. А на другом — одинокий мужчина, — он замялся, почесав затылок. Хьюберту опять попалась часть головы мальчика, где волос было меньше. Может, в сектах так принято?       «Сначала у тебя Нэйт родом из богатой несчастной семьи. Потом подвергается влиянию секты… — думал Хьюберт, с каждым словом нарекая себя идиотом. — Может, уже хватит? Твой анализ, имеет много плюсов. Но сейчас ты придумываешь истории, которые в реальности почти невозможны».       — Нэйт, и всё же я…        Но вышло так, что первый мужчина, владеющий женщиной, любил её сильно, — Паттерсон продолжал гнуть свою палку, говорил не громко, но достаточно, чтобы Хьюберт услышал. — И в один день оказалось, что женщина влюблена в одинокого мужчину.       Рейз повернул голову, словно уловил что-то знакомое. Это могла быть абсолютно любая книга, ведь история «один любит одну, а та другого» очень популярна даже сейчас. Нэйт явно прочитал такое и рассказывает не столько сон, сколько сюжет книги.       — Но мужчина был не так прост, и не мог отдаться замужней женщине так быстро, — Нэйт медленно покружился вокруг себя и задрал голову, раскинув руки по сторонам, подавая себя солнечному свету, — потому что он был великим.       Рейз окончательно поднял подбородок и уставился на Паттерсона. Это точно был не собственно выдуманный сон, слишком много похожего между одной книгой и его историей.       — Великим? — переспросил Рейз. Он сжал ручку и хотел вытащить из блокнота, полностью убрать. — В каком смысле великим?       — Ну, у него большой дом, он приглашал гостей каждый вечер, я видел, — он особенно подчеркнул последнее. Подозрения, что Паттерсон просто читал книгу, подтверждались с каждым его словом. — Он был щедр и богат, поэтому великий.       — Ты говоришь о Гэтсби? Великий Гэтсби.       — Нет, его точно звали не Гэтсби, — Нэйт покосился на него, почти фыркнув.       Рейз же был уверен, что это работа Скотта Фицджеральда, а не просто фантазии. Факты на лицо: женщина есть Дэзи, её супруг сам Том, а предмет неприязни супруга и любви женщины — Гэтсби.       — Ты явно читал эту книгу, твой рассказ похож на неё…       — Не слышал, — перебил Нэйт и пошёл дальше по тропе. Голос стал тише, мрачнее, — Не слышал о Гэтсби.       Хьюберт не ответил — спор такого вида можно продолжать до бесконечности. Да и чего это он так загорелся, хотя раньше только отмахивался? Рейз, пока Нэйт отвернулся, сжал переносицу пальцами, пытаясь вразумить собственный рассудок.       Однако Паттерсон заметно потух, теперь не кружился, а увлекся другим кустом, посаженным поодаль. Вообще рассадник роз был больше для медсестер — они любили эти цветы и часто срезали себе несколько, принося в ординаторскую и оставляя в бутылке из-под лимонада, если ваза уже была занята. Так там почти постоянно пахло свежей травой, но ещё чаще — свежим воздухом.       Нэйт остановился возле бутонов и сел прямо на сухую траву, разметив ноги по сторонам. Он сразу ссутулился, будто атмосферное давление придавило его мысли и постепенно прислоняло голову к земле. Хьюберт подумал, что Паттерсон так реагирует на внешний мир и не коммуницирует с ним лишь потому, что ему всё равно. Ему предельно всё равно, что скажут люди, которых он даже не заметил, полностью погруженный в свой мир. Даже не ругался с «ним», что было удивительно. Это побудило черкнуть в блокноте несколько строчек, чтобы позже переписать в характеристику.       «Пренебрежительное отношение к внешнему виду — ходит по земле босой».       «Изменение реакции на галлюцинации в зависимости от обстоятельств».       Хьюберт пригляделся к окружающим, которые держались группами в стороне. Сегодня Леи не было, только две девочки из её палаты держались под локти дежурными. Их скорее поддерживали, чтобы они не упали, потому что общее безразличие и апатию они делили на двоих; казалось, им даже не интересна ясная погода, раз головы оставались поникшими, как завядшие цветы.       «Хедлстон права, — подумал Хьюберт, наблюдая за действиями Паттерсона и невольно сравнивая его с девушками, — некоторые выходят только подышать свежим воздухом».       Впервые он задумался о том, чем может быть так опасен мальчик, если сейчас он благоговейно смотрит на цветы? Хоть Хьюберт сквозь скрежет зубов принял, что детской глупости в нём почти нет, остались только симптомы заболевания и пока что слабые побочные эффекты таблеток, но разве плохо, когда человек на некоторое время стирает себя подчистую? Ведь Нэйт, как и многие другие, до заболевания был простым человеком, которому не требовалась такая помощь, и сейчас ему просто нужно опуститься на самое дно своих мыслей, обострить до абсурда реальность и уже потом, с помощью лечения, обратно обретать себя. Пусть не лечение в психиатрической больнице, но Хьюберт сталкивался с подобным.       — Скажите, доктор, — серьезно произнес Нэйт, повернувшись к нему. Его штаны уже были в пыли и пятнах от травы; придётся вести его в душ после прогулки, — есть маленькие люди, верно?       — Да, маленьких людей много, — безучастно ответил Рейз, так как не говорить с Паттерсоном невозможно, он сам направляет диалог.       Хьюберта странно передернуло, когда он осознал, что они вели диалог. Хоть Нэйт больше рассказывал, но нить беседы прослеживалась. И Хьюберт боялся этого больше всего. Когда что-то внутри начинает спорить, это первые признаки того, что ты начинаешь противоречить вбитому в голову или выжженному на груди. Для него эти конфликты становились неконтролируемым бедствием, стоило вспомнить, как он извинялся перед Нэйтом.       — Может быть, они не маленькие, а лишние? — Паттерсон смотрел на него так, будто ожидал ежесекундной реакции.       — Нельзя оценивать людей по их телу, Нэйт, — неуклонно ответил Рейз, так и не обращая на него внимания.       Контроль был одним из условий его жизни и, как же жаль, что он вспомнил это только сейчас, а не когда позволил Паттерсону рассказать про сон.       — А я разве оценивал? Маленькие люди — люди, слабые характером, без цели и мотивации. Нельзя ли считать их лишними для общества?       — Они такие же люди… — Хьюберт нахмурился, в груди закололо и желания продолжать диалог не было.       Ком образовался в горле, захотелось отстраниться, развернуться, уйти от диалога, от Нэйта, от самого себя, в конец концов. Паттерсон невольно задел слишком глубоко расположенные струны, пусть и с таким невинным интересом. Рейз, ранее державший блокнот, убрал его в карман. Закусил губу, продолжая пепелить носок ботинка. Нельзя подавать виду, что тебя задели слова больного. Нужно оставаться на своём, ставить свою власть выше самих пациентов; по крайней мере, так говорили, а верить ему было больше не во что.       Будто сам вышел из секты.       — Нэйт, мне кажется, об этом тебе стоит поговорить с миссис Харпер, — несдержанно процедил Хьюберт, потирая ладони.       — Я жду ответа от вас, — Нэйт посмотрел ему прямо в глаза, в то время как Рейз понимал, что они заходят слишком далеко.       — Любой человек важен для общества.       — Почему?       — У людей есть мечты, — ответил Хьюберт, скрепив руки впереди. Он лишь на секунду поймал его взгляд, проницательный, настойчивый, способный сломить кого-нибудь, но точно не Рейза в эту минуту. — Даже у, как ты их зовешь, «лишних» людей. Они позволяют им двигаться и стремиться к чему-то.       — А каков источник этих мечтаний? Разве нельзя назвать мечту человека без цели простой манипуляцией других? — Нэйт посмотрел наверх, будто только сейчас дошел до этой мысли. — Ведь тогда эту мечту ему внедрили, он не сам пришел к ней.       Эта беспечность, с которой Паттерсон ментально трепал Рейза, заставила второго выпустить то негодование, что копилось так долго. А может, это сам Хьюберт изводил себя мыслями, а слова Нэйта вставали отрывками как нельзя кстати?       — И с чего ты это взял? — не выдержал Хьюберт, подняв голос. Рейз заскрипел зубами, руки сжались в кулаки и на выдохе слова полетели в одном вихре. — Знаешь, что? Ты здесь заперт с говорящим придурком в голове. Ты здесь больной, Паттерсон. Тебя упекли сюда, потому что обществу ты оказался не нужен! Как и твои мечты, твои цели и прочее. Ты — чужая манипуляция, с помощью которой от тебя избавились. Здесь только ты самый настоящий «лишний».       И потом, когда в груди жалостно отозвалось, заскрипело, Хьюберт осознал, что сказал и кому. Так похоже, так знакомо Рейзу. Но в этом был не он, будто кто-то на мгновение поменялся с ним местами. Конечно, Хьюберт мог вспылить, мог разозлиться и даже тонкий импульс, заставивший замахнуться на пациента, пару раз возникал, но ничего из вышеперечисленного он никогда не использовал на деле. Только холодная расчётливость, строгость и непроницаемость. Нет, Хьюберт уверен: это точно был не он.       Нэйт замолчал. Он покосился в сторону, с лица пропала хитрая усмешка, выбивающая из колеи своей смелостью. Паттерсон говорил, о чем думал, делал то, что хотел, но он простой человек и его тоже можно сломать. Рейз прямым текстом назвал Нэйта человеком, чьи мечты являются манипуляцией других. Хьюберту словно перекрыли кислород, когда он встретился с пустыми глазами Паттерсона. Он перманентно застрял в них и теперь даже боялся оторвать. И пусть его история Хьюберту неизвестна, но он знает на своей шкуре, каково с этим жить.       — Дело в том, что… — начал Нэйт кусая тонкую губу и хмурившись. Одна рука тянулась к розам, а другая — пальцами кромсала траву, хотело дернуться назад и оттащить тело, противясь странным позывам.       — Такие сладкие цветы, Я видел их у себя дома. Там, где бескрайние просторы, Там, где всегда…       Хьюберту показалось, что Паттерсон с кем-то воюет даже тогда, когда читает четверостишия. Паттерсон прервался и сглотнул, первым опустив голову. Хьюберт только позже, судя по дёрганьям и сдавленным глоткам понял, что он плачет.       Будь у него блокнот в руках, на пункте «Переменчивое настроение» он бы поставил галочку. Быть может, ещё подписал «Влияние секты и последующего посттравматического расстройства\насилия\неблагополучной семьи (нужное подчеркнуть)», ведь были подозрения, что история Нэйта не стерта до основания, а наоборот, просто зашифрована в метафорах.       — Где всегда гремит гроза, — прошептал Нэйт еле слышно, но Рейз отчетливо услышал последнее.       Когда ты успел так погрузиться в этого пациента, бестолочь? Что я тебе говорил о контакте с пациентами? Ни тактильной, ни, тем более, эмоциональной привязанности я не потерплю! Не в мою смену, Хьюберт!       Нэйт упал на колени и закрыл уши руками.       — Ма-м-ма… Мама, черт возьми! — закричал Паттерсон, съеживаясь в страхе. На лбу моментально появился пот, Нэйт упал на землю спиной и отчаянно замотал ногами. — Мама, вытащи его! Убери, пожалуйста…       Хьюберт подбежал к нему и дернул за плечи вверх, но тут же одернул, испугавшись просто-напросто сломать ему ключицу от крепкой схватки. Нэйт дергался и силой жмурил глаза, пока Рейз чувствовал удивленные взгляды, которые иглами врезались в спину. Он был уверен, что несколько из них бы уже взяли ремень и успокоили пациента тем способом, от которого сейчас у Хьюберта возник рвотный рефлекс.       «Нет, не Паттерсона. Особенно после произошедшего, только не Паттерсона, — громко билось в висках».       — Нэйт, — позвал Рейз мальчика, сам не заметив, как присел на колени. — Нэйт, посмотри на меня.       Нэйт уменьшался на глазах, то зарываясь в грязные колени, то ногтями проходясь по голове. Он сминал собственное лицо и, даже когда Хьюберт попытался — получилось весьма неумело — взять его руки и отвести в сторону, только противный крик разразился с новой силой, оглушив Рейз, поэтому тот быстро сдался.       — Уходи из моей головы, — рыдая навзрыд, произнес Нэйт, ложась на бок и пуская мелкую дрожь по телу.       «Дело плохо, я его точно не успокою, — подумал Хьюберт, рефлекторно отпрянув от парнишки, когда он навалился в его сторону».       Паттерсон ничего не говорил и просто плакал, пока остальные пациенты оглядывались, дежурные медленно шли к кусту. Могло показаться, что через рыдания он слышит очередные вздохни дежурных. Рейзу нестерпимо хотелось нагрубить им самим, потому что только он и Эвелин видели, насколько слаб мальчик. И Хьюберт знал, что не сможет спасти Нэйта из того кошмара, в который он сам его ввел. Но могла Эвелин. Он на секунду опешил, мысленно ударил себя по лбу за такую медлительность и даже рот приоткрылся. Оглядевшись по сторонам, Рейз увидел знакомую фигуру в красной блузке, что испуганно приближалась к Хьюберту.       — Лесли! Зови Эвелин! Бегом!       Лесли опешила на секунду, но потом так рванула с места, что чуть не сбила с ног выходящего дежурного.       Эвелин показалась спустя полминуты, пока Хьюберт держал Нэйта за плечо, чтобы он по неосторожности, хотя скорее полного отключения от происходящего, не задел им ветви с шипами. Сейчас он казался хрустальной вазой со сколом на ободке и, стоило только коснуться чего-то тяжелее и сильнее его, он рассыплется тут же.       «Впрочем, ты уже начал ломать его, да, ублюдок? — корил себя Рейз внутри. — В чем была проблема просто поменять тему? Пусть ты и не знал, но это не оправдание! Ты старше, Хью».       — Мам-ма… — рыдал Нэйт, начиная кашлять от крика на измотанных связках.       Эвелин оттолкнула Хьюберта, мельком извинившись, и сама часто дышала от суматохи. Харпер перевернула его на спину и стрелка на колготках сильно разошлась — она зацепилась за куст с розами. Она даже не заметила этого, садясь на колени перед Паттерсоном и восстанавливая дыхание, прорабатывая в голове план действий.       — Нэйт, — Эвелин обхватило его лицо, заставила посмотреть на себя, — почему ты заплакал?       Нэйт красный и весь в слезах смотрел на неё из-под еле открытых глаз, сильно щурясь, не в силах что-то сказать. Хьюберт видел, как Харпер аккуратно гадила его по щекам и продолжала спрашивать: «Что случилось, солнышко?». Хьюберту показалось, что сейчас и внутри него самого что-то взорвется, потому что теперь контроль утерян, а кошка опять вернулась в его грудь.       — Я не знаю, — продолжая рыдать, проскулил он, — голос в голове. Голос в голове что-то кричит! Я не могу его остановить!       Хьюберт поднялся и отошел ещё дальше. Теперь картина стала знакомой ему.       Всё было правильно. Всё было так, как и должно было — Эвелин прибежит и поможет своим пациентам, а Хьюберт Рейз будет стоять сзади неё, подавать таблетки и уносить обессиленные тела после анализов. Эвелин вкладывалась больше, чем остальные, стремилась к лучшему. Однако Хьюберт был другого склада, других надежд и мечтаний, поэтому ценнее для него уберечь себя, чем пытаться достучаться до парнишки и, тем более помочь ему разобраться с головой.       Влепив себе моральную пощечину, он не стал терпеть собственных сантиментов. Хьюберт отвернулся и ушел, чувствуя, что вести записи сейчас будет лишним, а терзание внутри является непозволительным. Он широкими шагами преодолел путь до входа, где остался незамеченным остальными. Первая мысль — пойти покурить, но вторая была надежнее и лучше — скрыться в кабинете.       Он заварил кружку кофе, незаметно спустился на нижний этаж и громко закрыл дверь. В голове было абсолютно пусто, будто свет выключили, лампочки выкрутили, а кошки слезли с ребер. Какая-то удушающая тяжесть, навеваемая собственными мыслями, поглотила его обратно. Стало тревожно, что он опять вернулся в момент, когда напугал Нэйта. Как он будет извиняться сейчас?       «Думаешь, одним словом «прости» что-то изменится? — Хьюберт однозначно считал себя виновным в истерике, ведь с подвигнул он, нажал на спусковой крючок он и трусливо скрылся тоже он. — Как ты после этого будешь ему в глаза смотреть?»       Было такое ощущение, что принятие ответственности за Нэйта пришло к нему только сейчас. Пусть навязанного, пусть досаждающего ему, но это его работа. Да и…       «Кого-то он мне напоминает, — он горько усмехнулся, пальцем щелкнув светильник. — Испугался его, потому что он слишком близко подобрался?»       Мысль хотела продолжиться, уже тянулась дальше, оставалось её только озвучить на сознательном уровне. Но трель звонка заставила его вздрогнуть и покоситься в сторону. Он резко поднял трубку, сглотнув слюну. Будто испугался, что его откровения услышат сквозь черепную коробку, и быстро прислонил телефон к уху.       — Хью?       — Да, — Рейз хотел расслаблено выдохнуть, когда это оказалась Харпер.       — Он тебя звал, — спустя несколько секунды тишины ответила Эвелин. Рейз молчал, Эвелин часто дышала в трубку, словно только прибежала к телефону. — Он назвал тебя Хью и просил вернуться.