Убийство образов

      Позднее утро четверга Эвелин не любила. Пациенты на процедурах, к Лее она шла только в двенадцать… И это ожидание было необходимо тратить на что-то полезное, но обычно Харпер просто пряталась в нескольких местах, где её несложно найти. Харпер была проста как белый лист — если её нет на веранде или в своём кабинете, значит, она в сестринской или приемной гостиной за стеной.       — Эвелин, посмотри, он опять вылез, да? — почти плача спросила Лесли, вертясь у зеркальца в сестринской.       Она оторвалась от книги, поставила палец на абзаце и посмотрела на подругу. Лесли прощупала лоб и с каждым движением её лицо становилось более и более кислым. Харпер вздохнула и посмотрела вместе с ней в зеркало. Она с улыбкой отметила, что у неё самой лице ни прыщика, но так или иначе, у Лесли и правда появились покраснения.       — Эвелин… — плаксиво воскликнула она, отвернувшись от зеркала. — Я же давно не подросток, почему они лезут, будто я мышеловка, а они жалкие крысы?       — Лес, я же покупала тебе мазь, ты опять её забыла? — поглаживая пальцами ценнейшие листочки в книге, усмехнулась она.       — Ах, тебе ещё и смешно? — вздохнула Лесли, отчаянно застонав.       Харпер перехватила её руки и разглядела покраснение на лице. Прыщик только начал формироваться, Лесли придётся подождать пару дней, чтобы благополучно его выдавить. Эвелин надавила на него пальцем, проверяя свое предположение. Лесли тем временем, видимо, жаждала поддержки и прижалась к Харпер. Такие вспышки объятий ей были особенно важны.       — Он ещё болит…       Харпер встала на специальный стул и потянулась к полке. Там лежали различные таблетки или мази для самих медсестер. Ярко-желтый тюбик она нашла сразу и аккуратно спустилась обратно.       — Держи, — протянула Эвелин, — нанеси на пять минут, он хоть кожу подсушит.       — Ты ж моя спасительница! — Лесли посмотрела на неё со благодарностью.       Лесли потянулась обнять её, и Эвелин с радостью обвила руки вокруг талии. Харпер уткнулась ей в грудь и приятно замурчала. Порой она завидовала подруге — пока у неё самой размер груди только-только доходил до второго, Лесли вовсю поглаживала свой четвертый. И пусть Харпер часто слышала жалобы от неё, потому что она часто болит, сложно подобрать нужный размер и прочие ложки дегтя в таком сладком мёде, Харпер продолжала блаженно прижиматься к ней и лежать на груди, когда только вздумается.       — Ну, всё, всё, — пытаясь отодвинуться от таких притягательных подушек, Харпер уцепилась за книгу и прижала к себе. — Иди работай, у тебя медосмотр двух «особенных» пациентов.       Эвелин имела в виду людей с инвалидностью под словом «особенные». Кто-то называл их калеками независимо от того, поражение каких частей тела у них произошло, кто-то — бесполезными, но они с Лесли были милосердны. Простая, но необходимая жалость, ведь у таких людей ничего кроме палаты и вечерних прогулок не осталось.       — Хочу Джесси их отдать, я так устала, — Лесли вздохнула с такой жалостью к себе, что Эвелин показалась в этом наигранность. — Ей всё равно опыта набирать надо…       — Она новенькая, оставь ребенка в покое.       — Ребенка? Ей двадцать четыре, она конечно…       «А Лее уже двадцать пять… — невольно подумала она, в результате чего прослушала подругу».       — …Да и ты видела, как Хью её взглядом поедал? — лукаво произнесла Лесли, и выглядела она забавно с белой точкой на лбу и красным от смущения лицом.       — Что? — Эвелин удивленно посмотрела на неё, губы сам растянулись в легкую ухмылку. Хью смотрел на Джесси? Когда она это пропустила?       — Да пару дней назад Рифли опять начала болтать с ней о дьяволах и проданных душах, а Хью как заткнул её! Потом оглянулся на Джесси, и они та-а-ак долго посмотрели друг на друга, что она растерялась и ушла, а Хью смотрел ей в след… Я тогда в регистратуре была, видела. Он будто пепелил её секунд пять, небось, бедра рассматривал, — она кокетливо пробежала пальцами по своим, двигая ими из стороны в сторону. Харпер закатила глаза.       — Не делай из него извращенца, он на женщин почти не смотрит.       — Эви, он на тебя не смотрит, потому что ты замужем, — Лесли взяла её руку, подтверждая сказанное обручальным кольцом. Харпер это не убедило: она лишь выгнула бровь, требуя более весомых аргументов. Лесли вздохнула и покачала головой. — Все мужчины любуются молоденькими красотками, и это истина.       — Да, но Джесси… — протянула Эвелин, задумавшись. А ведь стажерка и правда хороша, начитана, пусть её действия иногда довольно неуклюжи. В Джесси нет как таковых изъянов, так что Хью и правда мог бы любоваться ей тогда. В итоге Харпер сдалась под гнетом собственных убеждений. — Ладно, ты права. Хью вполне мог смотреть на неё и, быть может, думать о свидании. Я как-нибудь заикнусь о ней при нём.       Лесли уловила настрой подруги и подмигнула, опять проходясь по бедрам руками. Эвелин цыкнула, но та не сдержалась и хихикнула. Поправив очки и потуже затянув хвост, Харпер поставила книгу обратно на место, но к сожалению, уже забыла, на каком месте она остановилась. Она оглядела потрепанный корешок, выпуклое название и автора на бархатной искусственной коже. Ей бы так хотелось обсудить сюжет романа с кем-то, да даже просто пересказать…       «Раньше ведь мы так делали, — чувствуя сжимавшееся сердце, мучительно и в красках напомнила себе Харпер».       Но у них так уже давно не было, ведь двигателем беседы с Леей была только одна Харпер.       — Привет Леа, — ласково произнесла Эвелин, когда дверь с легким хлопком закрылась.       В тридцать третьей палате часто пахло апельсинами — девочке у окна постоянно приносили цитрусовые. Сейчас запах испарился и Харпер даже удивилась: «Как давно её не навещали?». Быть может, это от того, что самих девочек нет. Сейчас в комнате сухой воздух и нагнетающая тишина. Харпер могла уловить даже жужжание мух. Только Леа, сидевшая на кровати у стены, слегка вздрогнула. Она ранее теребила кончик волос — рука застыла около уха, когда она покосилась в сторону Эвелин, смотря исподлобья и даже не подняв голову. Харпер продолжала стоять на месте, будто ждала чего-то, однако ведь знала наперед, что ждать ей нечего.       «И правда, — добавила она, собираясь с мыслями, крепче обхватывая несколько папок, случайно захваченных вместе с бумагами Томпсон. — Нечего робеть, и сама знаешь».       Но, даже спустя столько попыток сделаться осязаемой, видимой даже, она продолжала верить, что когда-нибудь достучаться получиться. В любом случае, депрессивный эпизод пройдет и наступит гипоманиакальный. Он был её главной надеждой.       — Леа, доброе утро, — Эвелин ещё раз позвала её, но та упорно игнорировала и, казалось, даже не хотела опустить руку.       Единственным движением, признаком жизни были босые ноги, что бесцельно болтались в воздухе скорее по инерции, чем по собственному желанию. Пол был холодный, но Леа постоянно снимала носки и ходила по нему так, словно он с подогревом.       «Потому что она с северных штатов, — ответила на не озвученный вопрос Харпер. Будто она оправдывала её поведение вместо того, чтобы дать Лее теплые носки: она не примет, закричит и отстранится».       Харпер не показалось, что Томпсон была очень напряжена если не внешне, то внутренне. Подозрительный взгляд в одну точку, поджатые губы и явный нескончаемый поток мыслей — казалось, ещё перекинь Леа ногу за ногу, скрести руки и всё, она полностью закрылась. Харпер чуть ли не на носочках подошла к тумбочке рядом с кроватью, стараясь просто внимательно осмотреть её тело на наличие каких-то повреждений. Рука Леи уже давно была плотно перебинтована от запястья до локтя, но Эвелин вряд ли когда-нибудь забудет, что под ними.       — Что? Опять? — вдруг грубо воскликнула Леа, скребя зубами.       — Леа, ты же прекрасно знаешь, — она села рядом, потрепав колени. — Мы занимаемся уже не первую неделю.       — Лучше бы не занимались вовсе, — буркнула она, обхватив себя руками, — Опять увела этих двоих, в чем твой единственный плюс.       Эвелин знала природу её отстраненности и ненависти наизусть. Сейчас стоило помолчать пять секунд, вздохнуть и открыть папку с её характеристикой. Сделать заинтересованный вид, будто впервые видит ночные заметки Лизи, и посмотреть на неё не с наигранной жалостью, а со спокойствием, непоколебимостью. Харпер порой было так больно, что к Лее, её когда-то густым волосам и давно тусклым глазам приходилось обращаться так равнодушно.       «Но, если ты только позволишь себе… — предостерегала себя Харпер, сжав ручку двумя пальцами».       — Леа, мне рассказали о твоих криках ночью, — мягко начала Харпер без дрожи или заиканий. Прошлась по корявым, расплывчатым записям Лизи и опять посмотрела на Томпсон. — Мы можем поговорить об этом.       — А о чем говорить? — она невесело усмехнулась и чуть приподняла голову.       — Почему ты кричала? — Эвелин упорно пропускала её взгляд, полный отчаяния, которое выльется наружу в виде очередного приступа через некоторое время. Быть может, скрасить это можно хотя бы разговором? Харпер продолжала надеяться. — Тебе приснился кошмар?       — Быть может, потому что мне приснился наш диалог, поэтому и кричала, — отстранённо начала Томпсон, даже не замечая, как ноги не останавливались, будто и правда жили своей жизнью.       Харпер же не подала виду на эту неосознанную яркую провокацию, решив просто понаблюдать за ней и, быть может, только так она придёт к чему-то новому. Вот только свойственная ей внимательность сыграла злую шутку: Эвелин заметила взгляд Леи на себе, и отвлеклась от записей, но… Конечно, чего ещё ожидать, как не издевательской ухмылки вместе с довольным видом. Томпсон веселила уязвимость Харпер, а саму Харпер это только заставило помрачнеть. Лея закатила глаза и цыкнула.       — Лучше дай покурить и хватит трепать нервы.       — Леа, мы не даем пациентам сигареты, — монотонно ответила она, записывая в карточке пациента очередное «Депрессивный эпизод: медленная регрессия симптомов в форме капризов».       Леа что-то недовольно пробурчала, пока Эвелин восстанавливала внутреннее спокойствие. Даже когда Томпсон начала чесать руки сквозь ткань яростно и со злостью, Харпер не реагировала. Смысла останавливать её нет — от повязки шло раздражение, но не забинтовывать их нельзя.       — Лучше бы вместо разговоров как раз давали травку, — не унималась Леа. — Сколько мне ещё сидеть в это захолустье?       — Осталось недолго, — пыталась обнадежить её Эвелин, хотя лечение было распланировано ещё на месяц. После этого у Леи тест, и, если он подтвердит прогресс, она сможет сама посещать родственников. — Если ты расскажешь, с чего начался твой день, то время пребывания сократится ещё больше.       — Эвелин, хватит, — Леа затеребила руку ещё сильнее, пытаясь разорвать повязку. Харпер со скрытой долей жалости следила за этими попытками, потому что бинт был повязан в четыре слоя — врачи понимали, с кем имели дело. — Мы обе прекрасно знаем, что я тут застряла навечно. Хватит делать вид, что я на столько тупая.       Томпсон вздохнула, оглядев на Харпер так, словно давно разгадала её секреты. Эвелин стало некомфортно от этого настойчивого взгляда, но она не собиралась сдаваться. Они смотрели друг в другу в глаза до тех пор, пока Леа не сморщилась и не отвернулась.       — Я могу показать тебе даже план лечения, у тебя нет никаких процедур, только таблетки, — она приподняла листок с подписью самой миссис Хедлстон, что Лее было противопоказано. — Поверь, дорог…       Харпер поджала губы, тут же захотела остановить себя, но Томпсон сделала это раньше.       — Не смей звать меня «дорогой», — процедила Леа сквозь зубы, остановив попытки сорвать бинт.       Так больше продолжаться не могло. Леа слишком упорно отодвигалась от Эвелин, стоило той хоть немного сделать шаг вперед. Будто они на весах и должны постоянно удерживать равновесие, держась далеко друг от друга. Наверное, поэтому Харпер была с ней предельно осторожна, но сейчас чуть ссутулилась. Неужто она не выдержит?       — А что-нибудь новое произошло с твоими подругами? — она завела последнюю тему, которую ей было позволено спрашивать самой Леей, но и в ней Харпер проигрывала каждый раз.       — Они мне не подруги. Одна вечно плачется, вторая, — от улыбчивой Леи, той тонкой и искренней, которую навевала память Харпер, осталась только горькая усмешка и редкий бешеный взгляд, — пф, вторая только ей поддакивает. Они никогда не постигнут того, что творится в моей жизни, нужды общаться с ними мне нет.       Сопалатницы были обе с униполярными депрессиями. С ними было сложнее работать, так как настроение оставалось в одном «полюсе» — девушки были вялыми, напуганными и беспрекословно выполняли любые поручения.       Леа была другая — Её депрессивный эпизод был длиннее, чем маниакальный и Эвелин было особенно больно от разговоров в стадии полного отчаяния. Томпсон могла биться головой об стену в этом состоянии и Харпер ничем не могла ей помочь.       «Ты никогда не могла помочь ей в той мере, в которой хотела бы, — отчитала себя однажды Харпер и только потом злостно закусила губу, ведь она ничем не лучше подростка, который винит себя за прошлое».       Ей тогда стало так стыдно перед собой, ведь она ломалась не от осязаемого настоящего, а от воспоминаний.       — И что же творится в твоей жизни? — вполголоса спросила Эвелин, спиной чувствуя мурашки.       — Шрамы, — произнесла она с долей насмешки. Харпер сразу догадалась, о чем она хочет сказать. Эту тему она ни за что не завела бы с ней сама. Быть может, она не единственный двигатель в этом диалоге? — Шрамы безлики.       — Что ты имеешь в виду?       — Смотри, — она с вызовом посмотрела на неё, но в глазах даже не отразились блики от лампы.       А ведь Эвелин помнила их блестящими карими и по-настоящему красивыми.       Леа задернула левый рукав до плеча, демонстрируя ярко-розовые тонкие и широкие шрамы, пару маленьких пятен-ожогов. У Харпер внутри давно ничего не сжималась — эти шрамы она видела не в первый раз. Особенно хорошо она помнила тот большой шрам под локтем — Леа сильно упала и проехала по асфальту рукой.       — Ни волос, ни морщин, — она прошлась по ним пальцем и Харпер могла почувствовать их выпуклость, иную текстуру ткани. — Они ничего не говорят об их носителях.       — Я думаю, они наоборот открывают нам часть человека, будто мы шкаф с костями. Мы познаем его слабости и боль, к примеру, — предположила Эвелин, сохраняя расслабленные мышцы лица с противным внутренним напряжением, пробуждавшим тех самых бабочек в животе.       — Но стал бы человек делать это, если бы ничего не скрывал? — Томпсон поддалась вперед и Харпер вдруг стало не по себе — Хью часто предупреждал её не давать слишком много воли больным. Но как она могла сдержать Лею в этот момент? Момент чистой откровенности. — В этом и причина: мы бежим от чего-то. Всегда.       — Но есть другие пути, поэтому ты здесь, — Эвелин пыталась поймать её взгляд.       Но Леа замолчала. Лишь равнодушно подметила эмоциональность Харпер, её подрагивавшие ресницы, крепкие пальцы, сминавшие листы. А самое интересное — хвост лег криво, но она даже не заметила этого. Их зрительный контакт продлился меньше секунды, но Леа и не думала разглядывать что-то в глазах Эвелин.       — Да, есть, — скрестила руки Томпсон, смотря на свои колени. Голос вновь стал недовольным чем-то, тихим, сиплым даже. — Но я в жалких попытках накачать меня чем-нибудь ничего не вижу. Особенно эти постоянные уколы, ну Господи Боже!       Харпер, впрочем, только тихо вздохнула, слегка приоткрыв губы, сдерживаясь, лишь бы гримаса отчаяния не показалась на лице.       — Просто твое лекарство в таких упаковках, — покачала головой она, вспоминая, что любой препарат, кроме седалита, был в ампулах.       Харпер отметила в характеристике: «Регрессия симптомов». Леа разрывалась между двумя состояниями — остатками депрессивного эпизода и началом маниакального, допуская и рассуждения не только на тему суицида и собственной никчемности, но и позволяя себе критический взгляд на вещи вокруг. Харпер должна быть рада, ведь теперь она сможет нормально поговорить с Томпсон, но и тут есть свои неприятности, с которыми она вынуждена бороться.       — Как насчет сменить препарат? — она вытянула вперед правую руку с потрепанной, но непобежденной повязкой. — Жаль, она не развязывается, ты бы видела этот рассадник фиалок.       — Леа, недавно мы брали у тебя анализы, конечно синяки от игл остались, — Эвелин пожала плечами, будто сама давно не видела в этом ничего такого.       У неё брали все анализы сразу, потому что от вальпроевой кислоты мог поменяться состав крови — причем это могли быть изменения как в артериальной, так и в венозной. Эвелин держала в голове, что у Леи остаются маленькие синяки даже от сбора капиллярной крови из пальца. Такова реакция на малейшие повреждения кожи.       Вспомнить бы, как однажды Эвелин случайно поцарапала Лею своим браслетом, надевая ей сережки на уши.       «Сейчас не время, — отрезала Харпер, делая глубокий вдох и выдох так, чтобы Леа не заметила».       Харпер только недавно заметила их схожесть: смотря на эти попытки совладать с собственным БАРом, Леа рвалась между радостью и апатией также, как мысли Эвелин метались во время их встреч.       — Тц, — Леа нарочито громко вздохнула. — Вечно ты так, строишь из себя не пойми кого. Сидишь, пыхтишь и на меня смотришь… И как я раньше могла с тобой общаться?       Харпер проглотила слюну, накопившуюся во рту, и с крупицами решимости подняла взгляд на Лею. Она непоколебима, как и раньше, с огромной тяжестью одним лишь взглядом выжигала на груди Харпер: «Это всё ты».       — Леа, в тот раз я не хотела этого, — она на секунду погрузилась в тот сентябрьский день, когда мороженое стоило пять центов, а подростки ещё не катались на роликах.       В моду входили классические костюмы для бизнес-леди, береты…       — Тот? Интересно, какой же? Имеешь ввиду самый первый? — на лице появился оскал; поистине безумные черты мерещились Эвелин. Леа обычно не устраивала представления в депрессивный эпизод, но сегодня она наигранно горделиво облокотилась на подушку, а пальцы ног сжались, контролируя то ли злость, то ли обиду. — Ох, не волнуйся, мне почти не больно.       — О чем ты? — Харпер нахмурилась, потому что самый больной удар был только однажды.       «Самый первый раз? — пробежала страшная мысль. — Неужто…»       — Самые первые удары воды в мою спину, — произнесла она сквозь зубы. и Харпер не успела даже вздохнуть. — Знаешь, это довольно больно, когда из пожарного шланга в тебя пускают струю воды. Больно так, что плачешь.       — Леа, они просто поставили тебя слишком дал-леко, — в тот момент, когда голос Эвелин дрогнул, она остановилась.       Немедленно накрыла рукой грудь, потеребила пальцами цепочку на шее и встала. Томпсон ядовито усмехнулась, но сама не смогла сдержать накопившиеся в тот момент слезы. Всхлипнув, она удобнее устроилась на подушке, пальцами водя по левой руке рядом со шрамами, сделанными около двух месяцев назад. Харпер ни в коем случае нельзя поддаваться мыслям, нельзя. Холодный голос, будто мрамор, раздался в комнате:       — Если тебе больше нечего сказать, я пойду.       Но беда мрамора в том, что трещины нарисованы легко смываемой гуашью, а не образованы со временем.       — Давай-давай, — Леа оставшись неподвижной, быстро вытирая слезы.       Выйдя за дверь, Харпер хватило трех секунд, чтобы опереться о стену и прикрыть лицо рукой. Кошмар двухмесячной давности оставался в её душе потрясением ещё очень-очень долго.       Леа упала на пол спустя три минуты. Она держалась до последнего за ручки в кабине, но сжатое тело пробила струя. Харпер хватило мгновения, чтобы услышать крики, затем плач навзрыд, который был слышен даже сквозь шум воды. Судорога пробила тело Томпсон, из-за чего она, голая и беззащитная, рухнула. Руки сжали грудь, она начала нещадно царапать себя.       — Вы что творите? Она сейчас задохнется! — Эвелин, проходившая мимо, ворвалась в кабинет и силой оттолкнула санитара. Тот не успел вставить и двух слов. — Леа, дорогая…       — Не зови меня дор… — выдавила Леа, продолжая сжиматься и напрягать тело.       Это был первый раз таких процедур у неё, из-за чего и случилась паническая атака. Сотая на предположениях Харпер и лишь десятая на памяти медицинской карточки.       — Нужно держать себя в руках, — прошипела Харпер, восстанавливая дыхание.       Эвелин ненавидела те моменты, когда её голос дрожал при пациентках. Это значило, что сейчас нужно помогать не им, а самой себе. Психиатр не мог позволить себе такой роскоши на работе, ведь все силы непременно уходят в людей. Харпер продолжала держаться за стену, сдерживать порыв закричать или заплакать. Она сжала руку в кулак до мучительной боли, словно Леа сейчас она и ей хочется вывернуть кожу наизнанку — только так можно выпускать злость на работе, только так. Проверила бумаги лишь мельком, будто разбросать их по полу ей ничего не стоило, Эвелин крепко сжала их подмышкой.       «Нужно успокоиться, — твердил ей разум настойчиво и прямо, однако расслабить руки было так же тяжело, как вынуть нож из живота. Нужно сделать быстро и резко».       Тело охватила дрожь на картинки в голове с садом, красным велосипедом и пластиковой железной дорогой, так что Эвелин, пересилив себя, закрыла глаза и сделала глубокий, пока неровный вдох. Медленный, плавный выдох и заново, пока прерывистость дыхания не прекратится. Казалось бы, банальщина — просто стоять и дышать, но, когда горло сперло, хочется надрывисто поднимать плечи и кашлять, для Харпер дыхание и его нормализация становились фундаментальными в любом контроле эмоций. Ещё вдох, плавный, почти неслышимый ею выдох… Постепенно морщины на лбу разглаживались, желание сжать зубы отпускало её, а кисть покорно прислонилась к стене. Харпер пыталась отключить голову, чтобы не дать мыслям захлестнуть её в середине рабочего дня, и, к счастью, это помогало. Она простояла так около полуминуты и только потом, освобожденная от мыслей, открыла глаза. Дежурный смотрел на неё с долей сострадания — несвойственная им мягкость.       — Миссис Харпер…?       — Всё хорошо, — выдавила она, накрывая рукой подвеску на груди. — Позови девочек обратно, пожалуйста.       Она поспешила спуститься вниз и найти квадратный метр на веранде, где ей хватило бы сил поговорить с собой и найти ошибки собственного поведения. Необходимо было как следует обмозговать, подчинить строгому и запереть глубже: чтобы не вырвалось, чтобы других не задело, в конце концов… Могло показаться, что работа задевает её личное, драгоценное, и, как бы то ни прискорбно, так и было.       Каменная широкая лестница встретила её потоком стажеров. Не обращая на них внимания и держа папку в одной руке — другой она держалась за перила — Эвелин решила просто считать ступени, чтобы отвлечься от историй, рассказанных в листах папки. Заветный уголок на веранде уже чудился в голове, грудь сама туда тянулась впереди остальных, так что Харпер торопилась. Казалось, лучше средства нет, да и сейчас у неё есть немного свободного времени. Каменные ступени скользили перед глазами, она только часто перебирала ногами, в нетерпении.       «Первая, вторая, третья, пятая, седьм…»       — Ох, Эвелин, как хорошо, что я тебя встретила… — кто-то аккуратно взял её за плечо, вырывая из счета.       Харпер тут же выпадала из задумчивости и обратила внимание на стажерку. Джесси запыхалась, неуверенно поглядывала на Харпер, с мольбой в глазах тянулась к её запястью. Её случайно толкнули проходившие мимо, но Харпер сразу среагировала и схватила её за запястье, чтобы та не упала. Она только секунду провела в раздумьях, мысленно потрепав себя по щекам: значит, отдых и нахождение в одиночестве отменяются. Эвелин часто убеждала себя, что важнее работы в больнице нет ничего, да и Джесси выглядит как будто беспомощной. Так или иначе, оставлять её на произвол судьбы и вгонять в ещё большую тревожность, судя по бегавшему взгляду, Харпер не хотела. Всегда иногда лучше отдать себя другим людям, чем думать эгоистично, да ещё и при такое должности на работе.       — Что-то случилось? — вытянув её из потока людей, Эвелин спустилась и продолжала придерживать за рукав.       — В общем, — она замялась, топчась на месте: ей точно нужна помощь. — Мне поставили обертывание простынями, а я боюсь одна идти. Сходишь со мной?       — А дежурные? — вырвалось у Харпер, хотя она через секунду догадалась, а стажерка только подтвердила.       — Ну, понимаешь, — Джесси наклонила голову, словно намекала на внешний вид, —мне просто надоело, что они жадно на меня смотрят и даже не скрывают этого.       А сама стажерка выглядела растерянной, руки дрогнули, как будто и правда хотели прикрыться ещё сильнее, невзирая на плотную кофту и халат. Эвелин поджала губы, замечая, как она подошла ещё ближе. Харпер думала, что с формами Джесси взгляды на неё будут, но мыслей о дискомфорте у неё самой никогда не возникало. Быть может, с момента официального замужества дежурные просто потеряли любой интерес к ней? Хотя, на фоне Джесси, Эвелин по пятибалльной шкале тянет лишь на тройку, особенно в компании совершенно разбитого вида, несмотря на вымученный бодрый взгляд.       — Как насчет не обращать внимания? — она невесело вспомнила фразу Лесли про мужчин. — Они не тронут тебя, это запрещено на работе и каждый об этом знает.       — Знаю, но мне так не нравится с ними работать. Трогать нельзя, но говорить то можно, — она поглаживала прядь волос, грустно надув губы. — Мне уже надоел флирт и постоянные попытки взять номер. Уже тошнит от такого…       Она говорила искренне и так убедительно, что Харпер сдалась. Она ненавидела кабинет гидротерапии, что был рядом, старалась избегать его, лишь бы не нарваться на картинки из прошлого. Но, слушая Джесси, не пойти не смогла: если ей станет лучше, комфортнее и Эвелин сможет помочь, то это стоило того. Казалось, любое облегчение со стороны стоило того.       Но стоило ли делать это Эвелин для себя?       — Ладно, только ненадолго. Сколько там человек? — решив оставить собственную терапию на потом, Эвелин взяла её под руку и пошла в правое крыло к лестнице на нижний этаж.       — Десять. Миссис Хедлстон сказала, что замотать их не долго, а вдвоем так ещё быстрее.       — Отлично.       Джесси неуверенно открыла дверь, но Эвелин держала её под руку до самого конца. Комната была через стенку от гидротерапии и представляла собою пару ванн и около десяти кушеток. Харпер сморщилась: пара санитаров, стороживших пациентов, бесстыдно глазели на Джесси. Она даже пуговицы на халате застегнула, чтобы грудь не выделялась! Хотелось подойти и врезать, ведь стажерке только двадцать три, что на год младше Хью. Пришлось лишь сдавленно выдохнуть, перенося внимание на пациентов: те беспечно глядели по сторонам, грызли ногти или кожицу вокруг, болтая ногами. Зачастую, этих ребят отправляли сюда после транквилизаторов, так что их придётся чуть ли не поднимать и самостоятельно класть на кушетки. Кто-то же наоборот сидел неподвижно, только подозрительно уставившись на Джесси или Эвелин, хотя вторую это мало волновало. Однако теперь становилось понятно, почему стажерка не хотела идти сюда одна.       — Вы вдвоем справитесь? — недоверчиво бросил санитар, отслеживая перемещения Джесси по комнате. — Миссис Харпер, я не думаю, что…       — Я прекрасно знаю, что делать, — перелила Эвелин и уже начала помогать одному пациенту снять верхнюю одежду, пока стажерка готовила простыни.       Простыни должны быть чуть ниже температуры воздуха — около двадцати градусов Цельсия. На самом деле Харпер делала компрессы такой температуры некоторым пациентам ещё на стажировке, так что давно признала эту процедуру не самой действенной, но и не вредной. Разве что она перестраховалась, и скользила взглядом по пациентам в поисках видимых опухолей или подозрений на насморк. Они работали в тишине, потому что бесконечных вопросов «что это? зачем это?» вполне хватало. Джесси уже подготовила всё необходимое и помогала Эвелин.       — Так, а теперь подними руки, — командовала Эвелин пухлой женщине, что смотрела на неё донельзя любопытно.       — А зачем?       — Сейчас увидишь, — монотонно отвечала ей Эвелин, следя за уже подошедшей Джесси.       Она четко обозначила для себя, что просто помогает стажерке. Харпер редко относилась равнодушно к пациентам, но сейчас голова была забита другими мыслями: неужто с Леей так и будет? От образа Томпсон бросало в дрожь, как будто кто-то касался резко и без спроса. Харпер просто не знала, что будет дальше, давно придя к выводу, что жизнь была похожа на день сурка.       «Хочу ли я вырваться? — намекнуло что-то подсознательное, когда она снимала кофту с пациентки».       — А если я не хочу? — ответ этой подкорке возник в пугливом тоне пациентки.       — Надо, дорогая, — Эвелин сказала это по привычке, но именно сейчас от этого в горле образовался комок.       Женщина медленно подняла руки вверх и дрогнула — в ту же секунду Джесси накрыла её холодной мокрой простынею, заставляя сжаться. Женщина не успела даже отреагировать, лишь приоткрытый рот, будто в изумлении, застыл — Её руки положили обратно и укрыли уже полотенцем.       — Так, женщины лежат по десять минут, мужчины по пятнадцать, особенно те две койки, верно? — бубнила себе под нос Джесси, промачивая в длинном тазике последнюю простынь для женщин.       Эвелин до самого конца не хотела признавать, что ей страшно находиться тут. Слышать крики ей будет невыносимо, хоть стены и уплотняли недавно. Повернувшись к стене, к той страшной стене, разделявшей процедурные, неприятные ощущения в животе, словно ещё немного и её вырвет, возросли с большей силой. Даже сейчас можно почувствовать вибрацию пола от шагов, а при падении…       «За что это, за что?!»       «Я не знаю, дорогая, — ответила она себе, кладя руки по швам и сталкиваясь с подозрительным, напуганным взглядом пациентки».       Больные были уложены, когда Эвелин расслаблено упала на стул для дежурных. В то время стажерка подошла к последнему больному. Мужчина средних лет с густыми грязными волосами уже лежал с вытянутыми руками вверх, зная, что за процедуру он проходит не первый месяц. Эвелин не говорила с ним, но его руки сказали сами — краснота была видна даже с такого расстояния. Харпер испуганно встрепенулась: неужто теперь и так всплывают воспоминания о Лее?       «Так, это пора заканчивать, — Эвелин собралась с мыслями и лучше устроилась на стуле».       Она не заметила, как Джесси села рядом, с ощущением полноценной свободы расстегнула халат. Плотная кофта и правда обтягивала, даже была без выреза и всё равно зацепила внимание мужчин. Харпер стало тошно: Джесси такая молодая, а ей уделяют такое внимание, что может в дальнейшем отложится отвращением.       «Может быть, ей с Хью пообщаться? — прикинула она, пока стажерка подперла щеку рукой и подняла взгляд в потолок, задумавшись. — Он мальчик неплохой, стеснительный с девчонками, но уж так похабно вести себя не будет».       Эвелин не переставала видеть в Хью неуклюжего парня. Его неловкость, даже боязнь касаний, излишняя холодность и то, как он не сдерживал раздражение — Харпер прекрасно знала всё это, так что судила его довольно снисходительно. И, быть может, указать Джесси на него будет если не попыткой свести двух людей, а хотя бы предоставить девушке защиту, то почему нет? Она ухмыльнулась, разгадав собственные чувства, что те жаждут первого варианта.       — Кстати, как тебе в больнице? — не выдержав, спросила Харпер, стараясь занять себя мыслями о друге и подтолкнуть такую красотку к нему. Ну не будет же он до старости одинок!       — Ну, не считая мужчин… — она говорила вполголоса, будто боялась разбудить тех, кто быстро засыпал даже под холодными простынями. — Меня всё устраивает. Миссис Хедлстон строга ко мне, но, думаю, это из-за недостаточного опыта.       — Она и меня недолюбливает, — пожала плечами Эвелин. — Слушай, ты, наверное, уже слышала о Хьюберте, да? — сразу спросила Харпер, чтобы не терять время.       — М? Ну… — Эвелин показалось, или Джесси отвела взгляд не просто так? Девушка подошла к Харпер и села рядом. — Ты про загадочного мистера Рейза?       — Не такой он и загадочный…       Эвелин и сама была из тех, кто в первые минуты знакомства видела в нём одни лишь загадки. Он был немногословен, холоден и часто не отвечал на вопросы. Созваниваться по вечерам они начали только через пару месяцев. Наверное, Харпер не была бы таким близким другом Хью, если бы не её упорство.       — О нём иногда заикаются остальные стажеры, — она облокотилась на спинку стула, но, несмотря на законченную работу, тоже не торопилась уйти. — Мне некоторые первым делом сказали про него, что раньше…       — Джесси, не надо, — Эвелин покачала головой. Она обещала Хью не говорить об этом без его ведома — его личное оставалось его личным. — Я знаю, но считаю эти предположения полным идиотизмом. У него нет родственников-каннибалов, не течет голубая кровь, говорю сразу, — она слабо усмехнулась.       — Ну, в такие бредни вряд ли кто-то серьезно верит, — усмехнулась Джесси. — Мне кажется, он довольно хороший человек. Рифли возмущалась недавними приезжими, а он помог мне, когда её отвлек.       — Да, он может, — Эвелин не сдержала усмешку, ведь тоже видела в Рифли минимальную долю компетентности. — Ты с ним уже работала?       — Нет, мы только взглядами пересекались и говорили: «Здравствуйте», — Джесси мило улыбнулась, поджав губы. — Не знаю, он уступил мне место в столовой…       — Ты можешь ему доверять. В следующий раз, если встретитесь и тебе нужна будет помощь, можешь смело попросить его. Знаешь, можно даже… — начала Эвелин, задумавшись, что даже узел в животе развязался и она начала думать о том, как бы выглядела их пара.       Внезапно раздался крик. Шум воды тут же заполнил всю соседнюю комнату. Харпер застыла, смотря в стену. Кто-то начал рыдать, обрывки этих криков вонзались глубоко в подкорку, соединялись и дополняли старые картины. Несколько пациентов зашевелились, Джесси вскочила их успокаивать.       — Тихо-тихо. Эвелин, помог… Эвелин!       Харпер на тот момент встала, но ноги её подкосились. Джесси не успела дойти до неё, когда Эвелин закрыла лицо руками. Сердце бешено забилось, в голове звучали догадки, кто там может быть. Крик был женский — быть может, это бедняжка Клара? Или даже Анна, сидевшая недалеко. Леа… При мысли о ней Эвелин закрыла рот рукой. Спазм в животе и ощущение надвигающейся рвоты сбило её с мыслей.       — Прости, Джесс… — не договорила Эвелин, и, чуть пошатнувшись, выбежала из кабинета. «Крики… Слишком много криков. Довольно плакать! — неслось Харпер в голове, идя куда-то влево».       Перед глазами мутно, нет сил отдышаться, а голос звучал где-то в отдаленных уголках зала.       «Не зови меня «дорогой»!»       «Леа, пожалуйста…»       «Аккуратнее, Леа!»       — Хватит, — Эвелин чувствовала, как её разрывало на части, как истерика сама вырывалась из глубины.       На углу, где не стояли дежурные, Харпер не нашла сил и села на пол на колени. Паркет холодный, но, возможно, тупая боль от падения поможет остановить обилие страха, подозрения, даже неуверенности? От чувства незащищенности она обхватила голову руками и прижала к коленям. Ей стало невыносимо в собственном теле, в котором как будто что-то увеличивалось, присосавшись к груди, давило тяжелым грузом и не хотело отпускать. Перед широко раскрытыми глазами Харпер рубцы на другой левой руке и — она помнила это слишком отчетливо — два глубоких шрама на правом бедре, сентябрьский день, скоро опять в школу.       Харпер была простой девушкой, жившей иногда фантазиями. Она любила книги и красивые украшения, которые можно нацепить на шелковистые волосы; она смогла добиться разрешения носить девочкам в сестринской и психиатрам скромную бижутерию в больнице. А Леа… Леа была другой — изуродованной двадцатипятилетней девочкой с биполярным аффективным расстройством и полем фиалок на руках.       — Что же со мной такое… — выдохнув от слез, спросила шепотом она, чувствуя себя на грани.       Шаги она не услышала, но по вибрации пола сразу догадалась и, уже не контролируя происходящее, заскулила, всхлипнув. Чуть подняла голову, исподлобья рассматривая приближавшихся к ней мужчин в возрасте. По форме на дежурных не похожи — значит, врачи. Харпер думала что-то сказать, мысленно даже умудрилась усмехнуться от беспомощности, но смогла только откашляться.       Эвелин верила, что, приехав сюда и став психиатром, спасёт Лею, но забыла, кого на самом деле надо спасать.