Убийство образов

      — Я хочу с тобой переспать.       Хьюберт опешил, на секунду задержав взгляд на Паттерсоне. Нэйт скрестил руки и даже не шелохнулся, не подошёл для приветственного поцелуя. Хьюберт хотел расслабленно выдохнуть после тяжелого рабочего дня — помимо приезда новых пациентов, в больницу нагрянула проверка, которая прошерстила каждый уголок — но его застали врасплох. Сначала Рейз захотел усмехнуться такой решительности, отшутиться, как по телу пробежали мурашки. За четыре месяца жизни вместе он не говорил с ним на эту тему, обходил стороной. Да, желание было часто, особенно перед сном, когда они целовались и обнимались, но Хьюберт никогда не позволял себе пересекать эту черту, даже гладил Нэйта с некоторым страхом.       — Давай не сегодня? — попробовал отмахнуться он, мельком почесав затылок.       — Сегодня, — казалось, уверенности в глазах Нэйта было даже больше, чем у самого Хьюберта в юности, когда тот флиртовал с девушками.       Рейз помолчал, снял зимнюю куртку отца, уже был готов предъявить за такую спешку, но потом вспомнил: Нэйт всегда прямолинеен, не обладает чувством такта и идёт напролом. Таковы, к сожалению, особенности его болезни, с которыми Хьюберт учился жить. Он решил просто потянуть время, дать себе возможность не думать об этом сейчас, хотя где-то на подкорке спасательная кнопка мигала красным.       — Сначала ужин, потом всё остальное.       Но ужин прошел, вечерние процедуры перед сном тоже, привычное комедийное шоу по телевизору промчалось за секунду и вот Нэйт в очередной раз поднял на него прожигающий взгляд. Хьюберт вымученно закатил глаза.       — Нэйт, послушай, — он вздохнул, не в силах никак иначе бороться с этим ходячим упорством, — мне тяжело думать об этом, я не могу так просто взять и сделать то, о чем ты просишь. Мне нужно время, и тебе, возможно, тоже. Давай…       — Какое время? Я и так ждал три месяца, чтобы к тебе подойти, — теперь у Нэйта брови выгнулись домиком, он повернулся к Рейзу, положив локоть на спинку дивана. Вторую руку положил на кисть Хьюберта, попытавшись поймать его бегавший взгляд. — Я не могу так больше. Ты мне нравишься, мне нравится то, что мы с тобой делаем, и я, как и подобает другим людям, хочу большего.       — Но ты другой, вернее… — Хьюберт никак не мог поверить, что превратился в такого плюшевого и мягкотелого, но с Паттерсоном как будто по-другому и быть не могло. — У тебя есть прошлое, которое я не могу обходить стороной.       Он больше всего боялся, что секс в их случае будет пагубным для только зарождавшихся отношений. Несмотря на то, через что они прошли, сколько лет Нэйт был на терапии, мысль о половом акте возвращала Хьюберта в тот злополучный июньский день, когда Паттерсон со слезами на глазах тёрся о его пах. С того дня и мысли о том, чтобы заговорить с ним об этом, и, тем более, вспоминать его детство, не было.       — И что? Теперь моё прошлое клеймом для меня стало, что ли?! — Нэйт всплеснул руками и порывисто вздохнул. — Я хочу нормальной жизни с любимым человеком. Да, некоторые после опыта изнасилований не хотят секса, но я изначально искал заботы. И я нашёл. Просто сейчас я хочу этого, несмотря на страх, который подает голова. Хочу и всё.       Хьюберт скривился, как будто от боли, и упал головой на плечо Паттерсона. Тот сначала потрепал отросшие волосы, но затем принялся их гладить. Прямо как Рейз, который порой так успокаивал Нэйта.       — И вообще, это ты, ловелас всех молоденьких блондинок, должен меня уговаривать, а не я.       — Я не изверг какой-то, чтобы принуждать тебя, — пробубнил Хьюберт, прикрывая глаза и шумно вдыхая запах Паттерсона.       От мысли о сексе с ним его ещё раз неприятно встряхнуло, но, как бы не хотелось отрицать, Нэйт был прав. И правда злила даже сильнее.       — Слушай, мне стыдно за тот вечер, когда ты меня увез, но я изменился. Почти два года прошло, мне помогла терапия, со мной долго прорабатывали тему насилия в детстве. Так что я не хочу, чтобы моя болезнь стала для нас преградой. Не ханжа же я, чтобы трахаться только после десяти лет отношений, — задумчиво произнёс Нэйт, и Хьюберт даже не попрекнул его за неприятное, мерзкое «трахаться».       «Не бегать же мне теперь секса всю жизнь, — пронеслось в голове, и тогда Хьюберт поднял голову. — Я на члене скоро кожу сотру».       — Я почитал о сексе с мужчиной, так что не переживай, — Нэйт усмехнулся, как будто для него всё — одна большая шутка, но Хьюберт оставался в напряжении.       — Тебе нужно время на повторный душ? — аккуратно спросил Хьюберт и поднялся, понимая, что ему лучше уборную посетить ещё раз: лобковые волосы стоило убрать.       — Нет, но ты всё-таки иди побрейся! — засмеялся Нэйт, словно прочитал его мысли, и тогда даже у Рейза поднялись уголки губ.       Вода освежала, бодрила, возвращала в чувство. Казалось, ладонь с бритвой тряслась — как бы ненароком не порезаться. Когда Хьюберт вытирал лицо, красные уши дали о себе знать.       «Нихуя вода не бодрит, — хмуро промчалось в голове, и он был близок к тому, чтобы присесть на корточки в ванной и спрятаться под раковиной. — Боже, ты же не первый раз, так чего ты…»       А колени предательски дрожали.       — Нэйт, а кто из нас… Ну, — замялся Хьюберт в дверном проёме, не зная, как сформулировать.       Паттерсон ждал его и проглаживал складки на домашних штанах. Рейз решил не проворачивать свой любимый трюк, как делал с девушками: выходил из душа с одним полотенцем и влажным телом, чем сразу перекрывал дыхание нежных подружек. Сейчас он был практически полностью одет, оставалось только накинуть кофту на футболку и всё, как будто не спать с парнем идет, а просто лежать в обнимку и заламывать пальцы от возбуждения, которое невозможно скрыть.       — Кто какие позиции занимает?       Хьюберт и не против быть снизу, только ещё раз в ванне запереться, хотя далекое «Задницу побрить? Хьюберт Рейз вообще-то никого туда не пускает!» отдалось на подкорке. Он впервые почувствовал себя идиотом, который смущался подобных вещей, в то время как невозмутимость Паттерсона сражала наповал, заставляла даже на секунду разозлиться: дух соперничества у Хьюберта воспитан с детства.       — Давай я буду принимающим, — после короткой паузы сказал Нэйт. — Я готовился, так что эту роль возьму я на себя.       — Тебе точно будет нормально?       — Еще слово и я тебе врежу, честное слово, — Паттерсон звучал по-настоящему угрожающе, когда вскочил и подошёл к нему вплотную, утягивая за собой.       Рейз съёжился, но не от февральской прохлады за окном, а от рук Паттерсона на своих плечах, головы, тянувшейся за поцелуем. Хьюберт робко ответил, сминая губы, но Нэйт сразу задействовал язык. Его тонкие руки уверенно — Рейз боялся подумать «умело» — проходились по плечам, спускались на лопатки и обратно. Соприкасаясь языками, проходя по верхним зубам и даже доставая до нёба Нэйта, тем самым вызывая томные вздохи, Хьюберт пытался расслабиться. Пытался.       Но не получилось. Когда Паттерсон потянулся к своей футболке, Рейза как будто обдало кипятком.       — Нэйт… — вздохнул он, прервав его руки.       Ладони Паттерсона горели — видимо, настолько возбуждение накрыло его — и, что не мало важно, трепетали. У Хьюберта сирена орала в голове, взгляд мелькал по сторонам: нельзя, так нельзя, это насилие, это… Нэйт цыкнул и сжал чужие щёки, настойчиво заглядывая в глаза.       — Хью, я взрослый, я, блять, давно совершеннолетний. Отпусти себя, пожалуйста.       Здесь Хьюберта обдало кипятком во второй раз.       «Теперь он меня держит, — подумал Рейз, ощутив себя ребенком, которым помыкал взрослый.»       Он робко коснулся его ладоней, огладил костяшки. Раздумывал, а Паттерсон уже стянул футболку и кинул на стул неподалёку. В голове вспыли картинки голой спины, груди, когда Паттерсон ненароком переодевался в его присутствии. Нэйт не смог набрать вес — его организм в своё время настолько привык к переменному голоду, потому теперь не принимал большое количество еды. Восхищение Рейза это не умаляло: рёбра отчётливо были видны под кожей, розовые соски успели напрячься. Хьюберт аккуратно дотронулся до плеча, но его остановили.       — Ты тоже снимай.       На самом деле, Паттерсон в наглую задрал полы футболку и, продев через шею, мельком поправил взъерошенные волосы напротив. Не дожидаясь реакции, сразу припал ладонями к груди, медленно поглаживая, и, когда он случайно задел соски, Хьюберта пронзило током, а глаза распахнулись. По телу пронеслась волна… Удовольствия?! Увидев его реакцию, Нэйт хихикнул и повторно прошёлся по обеим соскам.       — Я прочитал про эрогенные зоны, самым удивительным было то, что соски могут быть чувствительными как у мужчин, так и у женщин из-за схожего строения и нервных окончаний, — пояснил Нэйт, а Рейзу стало страшно: и как потом обернётся эта неожиданная находка? Стоит ли Хьюберту теперь охранять свои соски, как зеницу ока?       Горячее дыхание Паттерсона пронеслось над ухом.       — Ты мои тоже потрогай, — и чёртова ехидная улыбка.       Хьюберту было тяжело смотреть, он на ногах старого деда с Паркинсоном сделал несколько шагов назад в сторону кровати. Несмотря на страх, сожаление, горечь, одно перекрыло с тройной силой: и имя ему «жажда». Жажда белоснежной кожи на губах, пальцев на животе и ниже, жажда взять его, опустить на свои бёдра, прижаться к эрекции сквозь одежду, тесноту, и взаимно прятать взгляд, постепенно обнажаясь. Занятие любовью в их случае — балансирование между отголосками воспоминаний, травмами, стеснением и бесконечной, почти животной страстью. Страсть Хьюберта ещё никогда не была такой тонкой и едва уловимой — он лишь сел на край постели, забирая Нэйта и усаживая к себе предельно близко. Больше никаких подушек, отталкиваний и рамок. Всё-таки, его держат, ему не дадут упасть.       — Потрогать, говоришь? — кажется, опустился голос, потемнел взгляд. Хьюберт заметил, как вздрогнул Нэйт, стоило большому пальцу огладить сосок. — Ты просто не представляешь, как меня от тебя прёт… Ты даже не догадываешься.       Паттерсон хотел возразить, но удивлённый слабый вздох перебил его мысли. Он тупо смотрел на свою грудь, тёплые пальцы на ней, глаза бегали с сосредоточенного лицо Рейза на размашистые действия.       — Второй… тоже, — Нэйт не порно актёр, чтобы стонать от каждого поглаживания, он просто был в шоке.       На словах мы все ловеласы и мастаки, а вот на деле опережал Хьюберт. И Паттерсон улыбнулся сквозь стон с хрипотцой, когда обе жилистые ладони накрыли клетку целиком, огладили рёбра. По правде говоря, Нэйт насмотрелся в зеркало и прекрасно знал, что его тонкая кожа и легко ощутимые косточки могут привлекать.       — Ты как яблоко, грёбаный змей… — продолжал Хьюберт, наблюдая, как розовые соски поддались под пальцами, как он вжал их в грудь, как электрический импульс пробежал между телами от напряжения.       Как названный змей выгнул спину, опёрся руками на чужие колени, будто намекал. И Рейз воспроизводил его мысли в слова.       — Хочешь, чтобы я… — он поднял бровь, не решаясь сказать прямо. — Хочешь, чтобы облизал…?       Дыхание перехватило от вопроса, оба синхронно кивнули: кажется, взглянув на члены друг друга, пойдёт кровь из носа. Вот он какой — первый раз, утонувший в неловкости, когда по наитию действовать не получалось, нужно было учиться общаться, словно они в самом начале, словно опять незнакомцы.       «Знал бы я раньше, какой ты, не отпустил, — одновременно с мыслью Хьюберт всосал правый сосок, отчего дал волю чувствам и выпустил зверскую натуру, злость на себя смешалась с наслаждением. А, пощекотав языком горошину, захотелось закатить глаза, член впервые за вечер дёрнулся так, что Нэйт точно ощутил.       — Не в обиду бывшим, но, блять, какой же ты вкусный…»       — Смотри, не откуси, — а рука подбадривающе накрыла его затылок, немного вдавливая в тело.       И захотелось откусить в отместку лисе, но получилось только угрожающе щелкнуть зубами, довольствуясь смешком сверху и посмеиваясь в след. Когда Хьюберт попробовал перевести на него взгляд, встретиться глаза в глаза, Нэйт сам отвёл и поёрзал на бёдрах. Рейз продолжал гладить бока, средней фалангой указательного пальца провел по впалому животу, пушок от пупка и вниз едва щекотал кожу.       — Я хочу снять это, — отвернувшись, Паттерсон слепо пробежал пальцами резинке чужих домашних брюк.       — Всё, или…? — сразу вырвалось у Хьюберта, будто он ждал этого предложения.       Стоит ли говорить, что он первый срывал юбки, джинсы, колготки? Он сам не всегда даже раздевался догола.       — Всё.       Они пересели на центр кровати, раздвинув ноги навстречу друг другу и согнув в коленях. Не сговариваясь, сами стянули брюки, но дальше Рейз зайти не смог.       — Давай потрогаем сначала так, сквозь бельё, — останавливая суматошные руки Паттерсона, которые почти оголили ягодицы, пробубнил Хьюберт.       Несмотря на жажду, страсть, всю помесь прелестей, он не готов. Он хотел ещё немного потянуть время, прежде чем с головой нырнуть в пугающий его омут. На грудь посмотреть — забава для подростков, у него были девочки с нулевым размером, но то, к чему ранее он относился никак, его пугало.       — Почему? — Нэйт озадаченно наклонил голову, часто дышал, а глаза блестели.       — Я… В общем, я… — Хьюберт почесал затылок от растерянности. — Я боюсь, что твой член спугнет меня.       Он никогда не забудет секундное непонимание на лице Нэйта, а затем громкий, почти истерический смех. Паттерсон даже прикрыл лицо, раскраснелся и, кажется, начал задыхаться от того, насколько комично сложилась ситуация. Хьюберту оставалось только цыкнуть и скрестить руки: он и сам понимал, насколько плохо выразился, но зато честно! Только тогда, когда он приблизился к реальному, потенциальному, он начал бояться факта, что долгожданное соитие происходило здесь и сейчас.       «А вдруг я не совсем такой гей, мне просто показалось?»       Когда двадцать четыре года «стручок натираешь» на девчонок, возбуждаться при мысли о члене было настолько же непривычно, странно и даже страшно, как и пробовать смотреть порно на стационарном компьютере в обеденный перерыв. Хьюберт и не таким грешил, но его попытки исследовать свою гомосексуальность закончились лишь тем, что он в замешательстве убавлял звук мужских стонов в наушниках.       Ему казалось, что это пройдёт, что полтора года его отрезвят. В самые рациональные и серьёзные периоды его жизни, когда Нэйт находился в Белмонте, Хьюберт думал, что его переклинило из-за переработок, но каждый раз, когда Паттерсон мелькал в голове, он нутром чувствовал: это оно. Однако головой принять боялся, считал временным, симпатию краткосрочной, и при первой попавшейся девушке он образумится. И даже после начала совместной жизни Рейзу казалось, что любовь у них сугубо платоническая, необъяснимая, личная. Им не нужен интим, чтобы понять друг друга и объясниться.       — Давай попробуем, — голос напротив заставил его вынырнуть из размышлений. — Просто попробуем, а дальше решим.       — Вдруг я не такой… — предположил он в воздух, не боясь реакции Нэйта, пускай слова звучали как заскок на предательство. — Вдруг я простой ублюдок…       Нэйт молча взял его ладонь, и, пока Рейз не успел её одернуть, накрыл собственный пах, всё ещё скрытый бельем.       — Ты…! — Хьюберт не успел ничего сказать, но и руку не убрал.       Он на секунду застыл, стыд накрыл его одной большой волной, когда рука почувствовала отчётливое возбуждение. Рейз с приоткрытым ртом посмотрел в нуждающиеся в нём глаза, тонкий огонёк продолжавшей гореть надежды. Слова, которые он произнёс, не могли не ранить, но ощупывая член, всё сразу стало понятно. Хьюберту нравилось тепло, мягкость. Хьюберту нравилось желание снять трусы, возможность спуститься ниже, коснуться, быть может, лизнуть в будущем… Хьюберту нравилось это тело, тело его мужчины.       И от последней мысли что-то внутри изменилось.       — И где твоё «я не гей»? — вырвалось у Паттерсона со смешком, когда он убрал свою руку и позволил Хьюберту творить всё, что вздумается. — Только не сжимай…       Но Рейз приблизился, как зачарованный огладил проступавший член, чувствовал жар в своём паху, неловко сжал, представляя, как облегчённо вздохнёт Нэйт. И Нэйт тихо простонал, расслабленно выдохнул, задрав голову. У Хьюберта на секунду остановилось дыхание, когда гладкая шея раскрылась полностью, приманивая, размахивая красным флагом, словно он бык.       В мгновение Рейз сжал член сильнее, чтобы по телу Паттерсона прошли мурашки, дёрнулся в сторону кадыка. Словно в бреду, прикрыв глаза, он одними губами нащупал область у трапециевидной мышцы, всосал кожу, причмокивая. Жадно, собственнически, забыв, что каких-то тридцать минут назад стоял с красными ушами в ванной.       — Мой… — Хьюберт поднялся к уху, не фильтруя прошептал. — Ты мой, Господи, мой, Нэйт… Только мой, — пальцы были в миллиметре от резинки на белье, готовые сорвать его к чертям, он оставил мокрый поцелуй на щеке. — Ты абсолютно прав, чёрт побери, я гей. Я грёбанный педик.       И он не увидел, как счастливо растянулись губы Нэйта, как треморные руки успокоились. Паттерсон блаженно прошёлся носом по коротким волосам на макушке и направил чужую руку под ткань.       — Пододвинься поближе, — попросил Хьюберт, подтягивая к себе бёдра Нэйта.       Он отчаянно старался не поглядывать вниз, пока Паттерсон без стеснения рассматривал налитый член Рейза. Засос уже потемнел, стал фиолетовым на шее Нэйта, Хьюберт оглаживал его пальцем в любой удобный случай. Было хорошо, очень хорошо, как будто так было всегда, как будто стеснение и не появлялось за этот вечер.       — Они почти одного размера, — подметил Нэйт, прислоняя свой член к чужому. Плоть к плоти, так интимно, что дальше уже некуда. Он поднял голову, лукаво улыбнувшись, касаясь кончика носа своим, — значит, я тоже смогу побыть сверху когда-нибудь.       Рейза только кивнул, и сам не осознавая какие чувства испытывать: в груди непрестанно трепетало. Он закусил губу, робко снимая его руку с органов и накрывая своей. Предэякулят позволил немного увлажнить головки, Хьюберт попробовал провести до основания, когда тепло смешалось, они дышали почти рот в рот, столкнувшись лбами, чтобы не поднимать взгляд. Нехватка влаги делала движения резкими, даже немного рваными, но Рейз не мог остановиться: не тогда, когда хорошо, по-новому, когда нутро распирало, когда он томно выдыхал, шумел носом и в нетерпении мычал в унисон тихим постанываниям, когда чужие тонкие пальцы сжимали его плечи до следов.       И у Рейза сердце в пятки ушло, когда ногти оставили царапины, а Паттерсон дёрнулся назад, синхронное дыхание сбилось. Когда в глазах напротив он на секунду заметил страх, блестящий, невыразимый словами.       Хьюберту не доводилось видеть испуг в глазах Нэйта со времен больницы. Может быть, только при просмотре фильмов ужасов, но сейчас реакция напротив напугала его похлеще даже самого заядлого маньяка или чудища. Хьюберт убрал руку, не трогая Паттерсона, давая тому отдышаться, думая даже отползти, предоставить личное пространство: сейчас он тот самый монстр.       Он подумал, что всё-таки перешёл черту, задел, напомнил, заставил вернуться назад.       — Всё в порядке… — прошептал Нэйт, поглаживая себя по груди и восстанавливая дыхание. — Оно… Мне говорили, что такое может быть.       — Я тебя напугал? — акцентируя внимание на «Я», уточнил Хьюберт, протягивая ладонь.       Он хотел удостовериться, что это не он, не его напористость и жажда довела Паттерсона до грани. Лишь бы не он…       — Нет, глубокое подсознание, — глупо усмехнулся Нэйт, хватая неловкую ладонь и рывком перетягивая Рейза на себя. — Как вспышки памяти, психика же не понимает, с кем я, вот и шалит.       Хьюберт навис над ним, успев поставить локти по бокам. Он пристально смотрел, пытался поймать хотя бы малейшее сомнение в глазах, успокоить свою взъерошенную подкорку, которая кричала остановиться и больше не трогать Паттерсона никогда и ни за что.       — Ты точно уверен, что хочешь продолжить? — одному Рейз успел научиться: доверию. Не беспрекословному, конечно, но отдаваться во власть партнёра — та ещё заслуга.       — Да, — для уверенности Нэйт приподнялся и мягко поцеловал искусанные губы, оставил руки на плечах, заворожённо огладил. — Я не упущу возможности переспать с таким красивым мужчиной.       Хьюберт хмыкнул, наклонив голову, отмечая, что возбуждение Паттерсона не спало.       «Ну, молодёжь, — Рейз хотел немного поиздеваться, но решил оставить шутку при себе».       Паттерсон попросил смазку, напомнил, что уже подготовился, и куда важнее было найти заветный флакончик, чем вновь играть на избитых темах.       — Всё хорошо, я готов, — когда увлажненная головка в латексе коснулась ануса, Рейз мешкал.       Казалось, мозг перегружен. Он слишком много должен проанализировать: розовые соски, пушок от пупка, наклоненный чуть вправо член, плоть к плоти, а теперь ещё и это… И ведь Паттерсон начисто побрился, аж дух захватывает! Хьюберт понимал, что всё так и должно быть, что так мужчины и занимаются сексом, и Нэйт теперь его во всех смыслах… Нет, всё равно тревожно.       — Хью, — ласковый голос, ладонь на щеке — Паттерсон знал, как надавить, задеть струны души. — Хью, пожалуйста, я хочу, я не могу больше ждать…       Паттерсон прекрасно знал, на что шёл, намного лучше, чем Хьюберт хотя бы представлял.       Пошло туго: Нэйту было тяжело расслабиться, Рейз плохо понимал, что говорить. Они оба стыдливо молчали, уткнувшись в шеи друг друга. Хьюберт скривился, стараясь быстрее вставить до конца: почти то же самое, что с девственницами — вжаться до шлепка о ягодицы и дать передышку. Но скривился не только он: приподнявшись, заметил, что Паттерсон задержал дыхание, свёл брови на переносице.       Вдруг, вместо страха проснулась мягкость: не ответная тревога нужна Нэйту, а ласка. Ужасно уже было, сейчас необходимо ласково, любовно и осторожно.       «Ты держишь, но и тебя нужно придерживать иногда, — не извиняясь за тавтологию, подумал Рейз и губами ловил морщинки в уголках зажмуренных глаз».       — Тш, всё хорошо, ты же сам говорил, — прошептал Хьюберт, параллельно справляясь с узостью и стараясь не задохнуться. Он такими темпами застрянет, надо его успокоить. — Прости, милый, по-другому никак, в анус не принято ничего вводить, потерпи, попробуй расслабиться…       Хриплый смех отдался с придыханием, Нэйт поперхнулся слюной и прокашлялся. Рейз огладил затылок, помогая держать голову вертикально. Паттерсон блаженно опустился на простыни, кисти мелко дрожали, когда накрыла щёки Хьюберта и потянули на себя. Казалось, что губы напротив прохладные, температура спала, сон как рукой сняло. Рейз, оглаживая языком нёбо, довольствуясь хлюпаньем слюны, суматошным пальцам, которые прощупывали позвонки и как будто пытались достать до ягодиц, заставить побыть немного грубым. Хьюберт входил миллиметр за миллиметром, касался сосков, даже хотел остановиться и спуститься к ним, к очаровательным розовым горошинам, ещё разок подразнить языком, вызвать улыбку на чужом лице… Нэйт зашипел, тут же прикрыв рот рукой. А во всю длину Хьюберт так и не вошёл.       — Может, всё-таки вытащить? Передохнём и продолжим…       — Нет! — громкий голос резанул ухо.       — Но очень узко, Нэйт.       — Не вынимай только…       И тут он всхлипнул. У Хьюберта образовался ком в горле, он застыл, не зная, давать заднюю или пойти против биологии до конца. Он с сожалением вперемешку с щемящей нежностью взглянул на мокрые глаза, нелепые попытки Нэйта вытереть слезы и закрыться, чтобы не сбить обоим настрой.       — Не заставляй себя, — Рейз просто замер, сгорая от жара, глубоко внутри желая продолжить, но не желая принудительно вставлять дальше. — Всё в порядке. Мы и так уже…       — Хотя бы пару движений! Не до оргазма, Хью, — мямлил Паттерсон уже растирая глаза в попытке унять истерику. — Это лишь дурацкая психика, прошу…       Хьюберт пристально наблюдал за ним, гладил щеки, касался напряженных мышц на шее, натянутые, как струны сухожилия: чтобы не видеть слёз, Паттерсон задирал голову. Рейз целовал щёку, стараясь и войти, и прижаться к бархатному телу плотнее, закинул солёные от слез пальцы на плечи, вытер пот со лба, позволяя Нэйту поправить и свою ранее уложенную чёлку. Вымаливание секса не то, что растрогает, а уничтожит любого.       «Если ты так хочешь…»       Через тупую боль, смущение, и страх, Рейз добавил смазки и ввёл до конца одним толчком. Привыкнуть даже ему было сложно, что уж говорить о принимающей стороне, но терпеть ни один из них больше не мог. Впервые за вечер Паттерсон тихо простонал, скорее от удовольствия, что получил желаемое, ежели от факта проникновения. Хьюберт поймал его лицо, нахмуренные бровки, изящно сложенные в букву «О» губы: скульптура, в музей, не иначе… Он на секунду опешил, разглядывая молочную кожу в полутьме, ловил электрические разряды по телу, когда чужие пальцы с силой сжимали прикорневую зону волос на затылке, отчаянно, безжалостно. Нэйту больно, Нэйту нужно привыкнуть.       — Только попытайся расслабиться, поцарапай меня, ножки закинь… Нэйт, милый, всё же хорошо, ты со мной.       Хьюберт подыграет. Хьюберт перешагнёт через себя, даст желаемое, не утонет в собственной тревоге, не убежит, слегка поранив. Значит, Паттерсону нужно именно так, и Хьюберт примет, Хьюберт поверит.       Он сделал несколько горячих, медленных, сопровождаемых томными вздохами фрикций. Пальцы на плечах впивались, согревали и заставляли кровь бурлить, терпимая узость сохранялась, но, чем дальше заходил Рейз, тем больше привыкал. Нэйт почти не стонал, прижался щекой к чужой и напряжённо дышал, блуждал руками по телу. И вдруг прошептал:       — Хорошо…       Они, влажные, измученные и телом, и душой, синхронно вздохнули от нахлынувших чувств, когда Хьюберт, не сдержавшись, управляемый жаждой, совершил одно единственное резкое движение, до шлепка, до искр в глазах. Паттерсон поперхнулся воздухом, глаза широко распахнулись — видимо, движение пришлось по простате, которую Рейз пока так и не нашёл — а ноги ударили по ямочкам на пояснице. От боли или удовольствия, Хьюберт сначала не понял, уже хотел продолжить с мыслью, что, может быть, они смогут закончить, но тут Нэйт так сильно сжался, что он скривился.       А затем Паттерсон часто задышал, не успевая делать равномерные глубокие вдохи. Память ударила под дых.       — Хью, Хью, оно опять… — Паттерсон не смог сдержаться и слезы брызнули. — Да какого хуя…!       Нэйт был сразу завернут в одеяло: бельё найдут позднее. Он рыдал в своём коконе, пока Хьюберт молча обнимал его сбоку, гладил по волосам и только подначивал использовать одеяло и как платок для соплей. Нэйт заикался, пытался что-то произнести, но только захлебывался в слезах и прижимался к горячей груди, хотя из кокона не вылезал.       — Всё хорошо, тебя никто не тронет, ты в безопасности, — тихо повторял Рейз, словно на автомате. — Милый, ты в порядке, ты дома.       Нэйт и так знал, что делать. Она оба прекрасно осознавали, в какое состояние он впал.       Истерики подобного характера случались редко, чаще всего, когда произвольное событие срабатывало как триггер. Мебель, одежда, разговоры — в ход шло что угодно, как говорил Нэйт, психика была абсолютно непредсказуема. Насилие оставалось глубоко внутри, ассоциировалось с сексом — неудивительно, почему Паттерсона поглотил кошмар именно сейчас. Самым важным было давать психике сигналы в виде одеяла как символа безопасности, закрытости, отучать реагировать одинаково на похожие только по определению ситуации, создавать заново ассоциативный ряд. Именно по причине закостенелости психики, сохранившихся с детства паттернов Хьюберт ломался: восстанавливать Паттерсона нужно постепенно, по кусочкам, плавно набирая обороты. Они просто поторопились.       «Нам ещё много работы предстоит, — целуя в лоб Нэйта, не обращая внимания на вернувшийся холод, с горечью подумал Хьюберт, — если не месяц, то два, не полгода, то год».       Но Нэйт оставался настырным, упрямым, не запирался в созданной другими клетке, а подбирал ключи последние два года. Долго, натужно, со срывами и диазепаном в флаконе, но не сдавался и руки не опускал. Оглядев его смелое, покрасневшее лицо, морщины на переносице, Хьюберт невольно улыбнулся, цапая подбородок и накрывая солёные губы. Челюсть у Паттерсона ходила ходуном.       — Тебе уже лучше? — когда грудная клетка перестала вздыматься, а Нэйт прикрыл глаза, сглатывая слюну и облегчённо наваливаясь на Рейза.       Сжимать большое тёплое одеяло, даже в шутку закинуть ногу, получив ворчание и угрозу откусить сосок, наконец-то осознать произошедшее, захотеть покурить, чтобы успокоить взбудораженное тело — сознание вернулось, функционировало почти, как раньше, только с одним нюансом: опавший член до сих пор продолжал слабо пульсировать. Необъяснимый жар спал снаружи, пищевод пылал изнутри, подогревая и лёгкие, и сердце, и только пот остался на их лбах как напоминание.       — Нэйт, мы придём к этому, просто не сегодня. В следующий раз будем аккуратно друг к другу подступать, — Паттерсон уткнулся лбом в плечо Хьюберта, видимо от помеси стыда и злости.       «Мой разъярённый лис, — Рейз метался между тем, как его называть, как разгадывать».       Он же тоже не открытая книга, но о Паттерсоне точно была написана трилогия. Пойди, найди их, прочти все, перешерсти библиотеку в поисках пояснений. Вот они какие — его мышление, психология, физика… И про физику им ещё читать и читать.       — Я думал, что такого не случится, что я готов.       — У тебя и секса до этого не было, мы не могли предсказать. Мы просто поторопились, — ласково отвечал Рейз, но был уверен, что следующему разу быть. — Давай потом просто без проникновения? Сначала аккуратно будем тебя открывать.       — Но ведь это я должен был руководить, — лицо вынырнуло из-под одеяла, а вместе с ним и тело.       Остались только красные пятна на груди, мокрые органы и лёгкий дискомфорт, с которым Паттерсон сел на простыни, который сразу напряг Хьюберта.       — Я тебя порвал всё-таки? — вполголоса, будто боясь спугнуть, спросил он и зацепил указательным пальцем чужой.       Будто боялся, что, выпустив Нэйта из кокона, опять вернёт во власть панической атаки. Словно он не сможет защитить его от наружного, не успеет вовремя.       Паттерсон отрицательно покачал головой, посмотрел в окно над кроватью.       — Я просто хочу быть, как все, и ничего больше, — почти прозрачно произнёс он, и вновь лукавость растворилась в воздухе, и вот он стал задумчивым, проницательным, внимательным к мелочам. — Я столько раз воображал наш первый раз, готовил психику, наощупь задницу брил, а тут… Хьюберт усмехнулся, тоже вскакивая с кровати и поднимая бельё, попутно поцеловал Паттерсона последний раз, решив дать ему время побыть одному.       — Я первый в душ, не засиживайся. Ты не представляешь, как мне всё понравилось, — понимая, что на щеках моментально вскочит румянец, произнес Рейз и прошёлся пальцами по засосу. — Оставишь мне в следующий раз такой же, м?       Нэйт не успел ответить, только удивленно распахнул глаза, как его поцеловали в шею и оставили одного. Он не видел, как Хьюберт навалился спиной на дверь в ванной и позволил щекотанию на губах побыть ещё немного.       «Всё-таки я из этих, — с лёгкой усмешкой про себя подумал он, расплывшись в улыбке».       Когда они ложились спать, Хьюберт заметил, как валил снег за окном. Крупными хлопьями падал на машины, водоотлив уже был покрыт белоснежным слоем. Темно, хоть глаз выколи, а у них в комнате было прохладно, горел свет, ночник едва заметно моргал. Домишко старый, отопление не прогревало всю квартиру так, чтобы можно было комфортно ходить голышом, поэтому приходилось и натягивать шерстяные носки, сортировать вещи в поисках того самого измученного шерстяного свитера. Нэйт, имея привычку мёрзнуть сильнее за счёт тонкой кожи, еще в октябре тактично украл свитер Хьюберта и без лишних объяснений присвоил себе. Так он и остался лежать на его полке, хотя Рейз имел привычку мстить: на следующий день жилетка Паттерсона была выгуляна на работу.       Даже так, в богом забытой квартире хорошо. Даже в минус пять за окном. Всё равно тепло.       — Спасибо, — прозвучало в темноте, когда Хьюберт уже плавал в своих мыслях и почти заснул.       Он приоткрыл глаза, поворачиваясь к Нейту и тихо переспрашивая.       — Спасибо, что именно ты у меня первый, — ответил он, всё тише и тише с каждым словом, а потом в сотый раз за вечер спрятал лицо в серую ткань футболки Рейза.       Прямо как ягнёнок, искавший пристанище. У Хьюберта защемило сердце, но не от сладости: в жестокой реальности, за пределами комнаты, он ведь не…       — Конечно. Ведь и ты у меня первый.       Пусть эта сказка продлится ещё немного. Сказка, где прошлого не существует, где от него можно не спрятаться, но взять передышку. Где можно раствориться в руках и прогнать кошмары.       Ещё немного, хотя бы до рассвета. А уже потом, когда взойдёт солнце — или снегопад накроет Трентон с большей силой, что, впрочем, неважно — они всё решат. Кто, как не они, первые друг для друга?