The best

Он слышит за своей спиной тяжёлое сопение и недовольные стоны. Скрипы человеческой кожи о ненатуральную и шуршание плотной ткани, крепко приплетенной к конечностям того, кто обязательно убьет и отыграется за свое положение. Которым он точно не доволен. За стонами следуют очевидные попытки встать и скрипы ножек стула о паркет пола. Затем непонятное мычание и явно недружелюбные взгляды, которые прожигают спину. Чонгук буквально всем своим телом чувствует тяжёлый взор, от которого в любой другой день обязательно бы стало не по себе, участилось бы дыхание и колени бы подкосились. Но не сегодня. Сегодня они играют по его правилам. — Папочка проснулся? — Чонгук медленно поворачивает голову в сторону, туда, где сидит человек, нет, божество. Разгневанное, негодующее и совершенное. В своей красоте, в вальяжной — даже в связанном положении — позе. Чонгук облизывается — голодно, жадно и предвкушающе. Потому что буквально всем телом вспоминает и ощущает фантомные прикосновения из закорок памяти, покрываясь мурашками и жалея. Потому что, жаль, очень жаль, что сегодня они повеселятся без них. — Не тесно? — он прекрасно знает, что завтра, или даже сегодня, через пару часов, поплатится за каждое свое слово, но …вы бы просто видели эту тяжело вздымающуюся грудь, взмыленный, строгий взгляд и никчемные попытки высвободить руки. Чонгук просто упивается этой картиной. А его папочка, такой строгий и злой, словно черт, пригвождает к месту на своих бедрах одним взглядом и им же заставляет подчиниться и «вытащить грёбаный кляп». Чонгук читает это по глазам и противиться не смеет. Да и не то, чтобы он собирался оставить свои уши сегодня без самой любимой музыки. — Папочка так недоволен? — Чонгуку откровенно весело, он смотрит в полные злобы глаза своими, с искринками веселья и полных желания обладать, выпивать до дна, делать так хорошо, чтобы забывал собственное имя и помнил только его. Чтобы было хорошо, как никогда. Лучше всего. И поэтому он походкой, словно внутренности не дрожат перенапряжением нервной системы, а во рту не пересыхает от взгляда исподлобья и тяжёлого дыхания, слишком заметного по тяжело вздымающейся груди. Папочка недоволен. Очень. Но что-то подсказывает его малышу, что только пока. Потому что в затянутых злобной дымкой глазах просвечиваются нотки заинтересованности и зарождающегося возбуждения, и взгляд божества, которому Чон преклоняться готов до конца своих грешных дней, блуждает по красной ткани, тесно облепляющей его сильные бедра, черной шелковой рубашке, открывающей вид на подтянутую грудь… И там сюрприз. Который тоже был подготовлен тайно, совсем недавно, когда мысли о сегодняшнем вечере только прокрадывались в опошленную богатой половой жизнью (к счастью, только с одним представителем человечества) голову. И вот они здесь прямо сейчас. Чонгук, стоящий в своем откровенном наряде, который от той, что подарила ему природа, отличается лишь тем, что разноцветен, и Тэхен, такой прелестно нагой, с заинтресованно подрагивающим членом, привязанный к стулу, тоже купленному по случаю зарождения в чоновой голове столь гениальной идеи, и облизывающий его с головы до пят одним взглядом…все это так…так возбуждает и отдается теплом и счастливым визгом в то, что называют гордостью за самого себя, ведь не прогадал. Был уверен, что понравится. И Тэхену нравится. Его папочке уже нравится то, что он делает. — Я думаю над тем, чтобы дать тебе право голоса, — он все той же уверенной походкой обходит стул, стоящий посреди наделенной красным полумраком комнаты, становится позади своего мужчины и мягко кладет ладони тому на плечи. Массирует. Дразнит. Распаляет. Так, чтобы окончательно и до предела. Так, чтобы головка побагровела от напряжения, а сама плоть увеличилась в размерах настолько, чтобы…наполнила каждую его клеточку. — Но с другой стороны, я безумно хочу понаблюдать за тем, — это уже шепотом, прямо на ухо. Горячим дыханием от нежной кожи на шее и вниз, вдоль по позвоночнику и дальше по всему телу. Чтобы разлилось в каждой клеточке концентрацией запредельного возбуждения. Чтобы…возбуждение это скопилось в одном конкретном месте, которое он безумно любит. — как ты сдерживаешь в себе то, насколько тебе хорошо, просто из-за того, что иначе просто не можешь, — он оглаживает холодным пальцами шею, давит на адамово яблоко, чтобы затем склониться ещё ниже и прикусить мочку уха. Тело под ним напрягается, практически становясь каменным, дыхание у его папочки утяжеляется вмиг, принося ему одно лишь удовольствие. Ведь это значит, что он на верном пути. Это значит, что им обоим сегодня будет очень, очень хорошо. Так, как никогда не было ещё. — Что скажешь? Как мне стоит поступить, м, папочка? — пальцы возвращаются обратно на свое место, сжимают несильно каменные плечи, массируют, чтобы расслабить, будто не они стали причиной их напряжённого состояния, будто не они заставили их владельца задыхаться от ощущений и ожидания. — Насладиться твоими стонами, или…позволить тебе насладиться моими…? На этих словах Чонгук делает то, чего…делать с самого начала не собирался. Потому что, возможно, слишком рано, ну или просто из вредности, но…прямо сейчас понимает, что импульсивное действие, сделано было не напрасно. Ведь Тэхен приглушённо мычит в кляп, содрогаясь всем телом и подаваясь бедрами наверх, навстречу пальцам, которые мгновением назад сжимали головку и дразнили чувствительную плоть. — Мгхм… — приглушённый стон, утонувший в пластике яркого синего цвета, наталкивает на определенные мысли…например о том, что Тэхен очень возбужден, или о том, сколько таких стонов будет утоплено в синеве никому ненужного шарика, когда…он перейдет к делу. Или же о том, как хорошо будет ему, его папочке, им обоим, буквально скоро. Очень скоро. — Не-ет, папочка, не так просто, — знал бы кто, как на самом деле непросто Чонгуку. Даже если он ухмыляется столь нагло и контролирует дрожь в своем голосе, вызванную алым полумраком, собственным возбуждением и причиной этого возбуждения, прямо сейчас сидящей вальяжно и одновременно совсем безоружно и открыто…картинка, открывающаяся взору горячая невозможно, настолько, что к черту хочется послать всякие прелюдии, сорвать с себя всю одежду и просто…трахнуть своего папочку как можно скорее со вкусом и чтобы до звёзд. Но… — Надо немножко потерпеть, — и вопреки своим желаниям, и фантазиям откровенным, малыш не скидывает с себя всю одежду и не садится на манящий член. А садится просто на бедра своего мужчины, обойдя стул и прижимаясь красной тканью к гладкой коже чужих бедер. Ну и конечно, вишенкой на торте, выпирающей ширинкой к чужому оголенному возбуждению. — Позволишь мне сегодня немного поиграть? — в аккомпанемент этому вопросу уши Чонгука ласкает ещё один приглушённый пластиком стон. Тэхен шипит и вновь пытается податься бедрами вперёд, ища больше прикосновений и трения для своего возбуждения, но…не так просто. Чонгук отодвигает бедра, которыми мгновение назад имитировал толчки, садится подальше от чужого паха, и нахально смотрит в глаза полные ярости и нескончаемого возбуждения. — Мне так нравится, когда ты злишься, знал бы ты… — и целует где-то за ухом, постепенно опускаясь губами на щеки и линию челюсти, и дальше, на шею, чтобы оставить там следы своих зубов. Кусает ключицы и пальцами гладит грудь своего хена, щипая его соски, прокручивая меж пальцев и просто наслаждаясь тяжёлым дыханием и шипением откуда-то сверху. Поцелуи опускаются все ниже и ниже, вот Чонгук целует каждую родинку на торсе Тэхена, вот он прослеживает губами полоску волос от пупка до лобка, но… Все прекращается очень резко. Тэхен даже удивлённо вскидывает голову и смотрит ошарашенно на чертовку, весело ухмыляющегося прямо сейчас. Ах, точно, он забыл, что сегодня Чонгуку хочется поиграть. Наверное поэтому он устраивает прямо сейчас шоу, включая на колонках негромко какую-то неторопливую мелодию, делая обстановку ещё более напряжённой и накаленной, и берется медленно-медленно растегивать свою рубашку. Медленно, очень медленно…пуговица за пуговицей, миллиметр за миллиметром… А Тэхен завороженно следит за каждым миллиметром шелковой кожи, открывающейся взору. Облизывает взглядом любимое тело, и облизнул бы губы, вот только рот занят… И даже не хмыкнуть от того, насколько обидно, ведь занят он совсем не тем, что обычно бывает на месте этого…кляпа. Но ничего, он обязательно отыграется за свои связанные руки и безвыиграшное положение. Чонгук продолжает растегивать пуговицы на рубашке, потихоньку доходя до самых краев, но не распахивая подолы, а ожидая. Для того, чтобы показать то что он подготовил нужно подходящее время. И он дожидается его. Когда глаза напротив блуждают жадно от ключиц и до кромки обтягивающих брюк, а мужчина, его мужчина, нетерпеливо ёрзать начинает на месте, пытаясь найти хоть какое-нибудь трение для своего возбуждения, он понимает, что это время настало… Поэтому ловит чужой взгляд, цепляется за него и медленно-медленно стягивает рубашку, бросая ту на пол. И стоит в расслабленной позе, точнее, старается казаться расслабленным, потому что взгляд, который касается его груди просто… съедает. Обжигает, облизывает и заставляет гореть огнем все внутренности. В глазах напротив будто зажигаются огоньки по щелчку. Взгляд Тэхена блуждает от одного соска к другому, и затем обратно к первому, чтобы потом вновь мысленно облизать вторую. Точнее небольшие серебренные штанги в них. И Чонгук улыбается. Улыбается довольно и медленной вальяжной походкой, высвобождая пуговицу на брюках из тугой петли и растегивая ширинку, подходит к стулу, стоящему посреди комнаты, чтобы нетерпеливо вытащить из любимых губ шарик, сейчас такой ненужный, и припасть к ним своими. Голодно, жадно и грубо. Он успел соскучиться по вкусу самых лучших на свете губ. — Я так скучал. Черт, как же я скучал, — говорит он торопливо, оторвавшись от в ответ жадно целующих его губ, и поглаживает щеку мужчины, внимательно следящего за его попытками свободной рукой освободиться от тесных брюк. — Ты же не думаешь, что отделаешься просто после всего, — и он кивает, изогнув бровь и губы в ухмылке, на проколотые соски. — что сделал? — Не думаю, милый. Но давай обсудим это чуть позже, — Чонгук наконец освобождается от ненужной ткани, отбрасывая в сторону джинсы и боксеры и открывая вид…на ещё один сюрприз. — когда ты вдоволь насладишься моим пирсингом в своей глотке. Тэхен открывает рот, чтобы что-то возразить, но Чонгук пользуется моментом и врывается плотью в горячий рот, сразу начиная двигаться. Широко и размашисто, быстро и аритмично. Придерживая голову и челюсть Кима так, как ему удобно, чтобы как можно лучше чувствовался кусок железа в чужой тесной глотке, так прелестно сжимающейся вокруг него. Чтобы чувствовать отлично каждой клеткой жар и тесноту рта, чтобы каждая венка плотно проезжалась по небу и горячему языку, а холодный маленький шарик возводил все ощущения в квадрат. Чонгук уверен, Тэхену нравится тоже. Это видно по его языку, усердно облизывающему его член по всей длине, губам, старательно обхватывающим и сжимающимся как можно теснее, и глазам прикрытым трепетно, в наслаждении. И, если честно, картинка эта столь трепетная и трогательная, что посмотри кто со стороны, точно подумал бы о том, что мужчина, сидящий на стуле и с такой жадностью отсасывающий парню, покрытому татуировками и пирсингом, обязательно сегодня прогнётся в спине или попрыгает на чужих бедрах. Ведь у Тэхена ресницы так прелестно дрожат, а щеки покрылись румянцем, сейчас таком неуместном, потому что выглядит это очень мило, и в то же время слишком пошло… Но, как бы ошибся это человек, ведь попрыгает далеко не Тэхен, а на нем. И довольно-таки скоро. — Пожалуй, хватит, — Чонгук просто чувствовал, что уже на грани. Чонгук буквально ощущал это каждой клеточкой своего тела: по сбившемуся дыханию и бешеному пульсу, стучащему в висках. — Пришло время тебя наградить, я думаю, — он ухмыляется уголком губ, перекидывая одновременно одну ногу через бедра мужчины и усаживаясь сразу же, чтобы не терять времени. А Тэхен завороженно следит за каждым его движением, все возвращаясь взглядом к чужому члену, на головке которого так маняще блестит небольшой серебряный шарик. — Ты прекрасно себя вел, сегодня, папочка. — Тебе придется очень несладко, малыш, — Тэхен хрипло посмеивается и впивается глазами в чужие, те, что напротив и искрятся детским весельем, но в то же время совсем не детским желанием. Чонгук обхватывает одной ладонью его член, и Тэхен шипит сквозь зубы, потому что… неожиданно, черт возьми, и совершенно точно охуенно. Ему нужно было это. Он, оказывается, очень сильно нуждался хоть в каком-то прикосновении к своему напряженному члену. — Обещаю, это все не сойдёт тебе с ру… А-ах… Да, Чонгуку обязательно не сойдёт все это с рук. Но это потом. Когда-нибудь, когда не сейчас и где-то далеко. А прямо сейчас…прямо сейчас он резко и до упора насаживается на член, такой напряжённый и обтекающий естественной смазкой, и о котором он мечтал целый день. Чонгука обязательно накажут, и, возможно, истерзают его тело, отдерут вдоль и поперек, а его душу вознесут куда-то очень высоко, настолько, чтобы имя собственное не помнилось и сам бы забылся. Но это, опять же потом…