The best

Чонгука обязательно накажут, и, возможно, истерзают его тело, отдерут вдоль и поперек, а его душу вознесут куда-то очень высоко, настолько, чтобы имя собственное не помнилось и сам бы забылся. Но это, опять же, потом, когда-то, что кажется очень далёким. Сейчас же Чонгук двигает бедрами то насаживаясь до упора на твердую плоть, то наоборот с нее слезая полностью. Его глаза внимательно следят за точкой слияния двух тел, и голова опущена на плечо любимого. Он бы не против смотреть внимательно на лицо напротив, так, чтобы глаза в глаза и каждая эмоция была как на ладони, но у самого сил нет, чтобы поднять голову пока двигается. Его переполняют эмоции, ощущения накрывают с головой, внутренности пылают. Он слишком долго этого ждал. А Тэхен в это время шипит сквозь стиснутые зубы. Ему не позволено было дотрагиваться до себя. Его буквально лишили возможности это сделать, поэтому прямо сейчас каждое движение бедер (о, как же ему хочется сжать их до красных пятен) отдается звоном в ушах и сводящим с ума жжением наслаждения. Его чувствительная плоть считывает каждую клеточку тугих стенок, тесно сжимающихся на ней. А движения Чонгука, рассчитанные так, чтобы каждый раз до упора, каждый раз все глубже, каждый раз лучше всех остальных вместе взятых…просто сводят с ума. Вот только этот чертёнок…его бедра двигаются слишком медленно, мучительно медленно, будто дразняще, будто обессиленно, но в то же время Чон, кажется, полон энергии. — Ч-черт, — Тэхен вновь шипит, стиснув губы, по привычке желая провести ладонями по округлым ягодицам, то и дело встречающимся с его напряжёнными бедрами, но в очередной раз встречается с препятствием в виде веревок, тесно привязывающих его к чертовому стулу. Один бог знает, что натолкнуло Чонгука на эту идею, лишь высшие силы могут сказать, что стало причиной появления такой идеи и ее воплощения в жизнь. Лишь люди с небес и сам Чонгук. Но, видимо, готовился он довольно долго. Тому доказательством проколы в сосках и холодный металл, при каждом движении вверх или вниз, ударяющийся о его живот. Тому доказательством эта интимная обстановка, верёвки, окружающие его тело, и сам факт того, что Тэхена намеренно усыпили. Но об этом не сейчас. — Блять, Чонгук… — Что? — этот демон заторможенным действием поднимает голову, встречаясь взглядами. Его пальцы сильнее хватаются за плечи Тэхена, что служат опорой для каждого движения. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Он продолжает двигаться. Не изменяя своему темпу и плану, который, кажется, заключается в том, чтобы свести с ума их обоих. Обоих довести до крайности. — Что ты хочешь, чтобы я сделал… — конечно, Чонгук бы не смог оставить все так, как было, все не могло закончиться так легко. Это было бы просто невозможно. Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не повредничал. Если бы не решил отнять у Тэхена то, что сам же ему подарил. — Я… блять… — это сумасшествие. Это просто безумство. Это против правил — вот так мучить человека, который возбуждён до предела. Тэхен просто с ума сходит за долю секунды от напряжённого органа, требующего внимания, сверхчувствительного и нуждающегося в скорой разрядке. — Ну же, ты должен сказать, чего хочешь, чтобы я знал, что мне делать, — а Чонгук сам ничем не лучше. У него самого стенки ануса сокращаются судорожно, член колом стоит, а головка побагровела от перенапряжения. Ему самому хочется прикосновений. Ему самому хочется почувствовать то наслаждение, которого он лишил их обоих… лишил только потому, что у него есть грандиозный план. План замучить их обоих до взрывов перед глазами. — Быстрее, Чонгук, двигайся быстрее. — Тэхену просто невыносимо терпеть все это. Его возбуждение уже пульсирует в висках. Перед глазами темнеет, пальцы дрожат — то ли от желания, то ли просто затекли. Черт его знает. И что уж таить — освободись он прямо сейчас — Чонгуку просто несдобровать. Тэхен бы сжал его бедра до синяков. Тэхен бы, немедля ни секунды, вогнал свой член глубоко и до упора. Тэхен бы… Тэхен бы довел их обоих до исступления. Он сделал бы много чего. Он много чего заставил бы сделать Чонгука. Он бы просто напросто сделал хоть что-нибудь, вместо того, чтобы ухмыляться вот так, как это делает прямо сейчас Чонгук, вредничая и насаживаясь нарочито медленно. Будто самому ему не хочется прекратить все это, будто сам он не готов сорваться и… трахнуть его, Тэхена, искусно. Так, как планировал с самого начала. Так, как они делают друг с другом всегда. Так, как Тэхен бы сделал, если бы ему позволили. Если бы ему только позволили… — Так? — но Чонгуку весело. Он ухмыляется широко, вглядываясь в глаза своему мученику пристально, и двигает бедрами быстро-быстро, а затем медленно-медленно, прикусив губу и явно издеваясь. Его плавные движения бедрами, нахальная ухмылка и пальцы, крепко хватающиеся за плечи Кима… каждое его движение говорило о его… отношении ко всей этой ситуации. Отношении крайне воодушевленном и издевательском. — Тогда ты должен попросить, если хочешь этого… — и движения все еще медленные, поверхностные, мелкие и практически неосязаемые. — Блять, Чонгук, просто… — Тэхен не должен был этого говорить. Тэхен должен был просто податься желанию, нет, приказу Гука. Просто должен был послушаться и сделать так, как хотели, чтобы Чонгук не делал сейчас того, что…сделал. Чтобы его бедра не были сейчас так далеко от кимовых. Чтобы кожа продолжала касаться кожи в хоть малейшем трении. Для хоть каких-нибудь ощущений… — Ну же, проси, папочка… Проси, папочка. Это набатом в ушах и еще большим возбуждением в паху. Правда могло быть больше? Тэхен бы с трудом поверил в это еще пару секунд назад. — Я вижу, ты решил вдоволь повеселиться… — это, на самом деле, больно — быть возбужденным до такой степени. До степени, когда звоном в ушах и судорожными сокращениями легких. — Черт, Гуки, сделай что-нибудь уже… — скептический взгляд, впившийся в тэхенов, так и кричит о том, чего хочет, и чего хотят они оба. Поэтому Тэхен решает сдаться. — Ну же малыш, пожалуйста… И, возможно, ради этого момента стоило потерпеть. Все эти минуты, в которые — казалось — взорвешься от напряжения и желания, которое ощущаешь лишь из-за одного конкретного человека, стоили того. Тэхен говорит это со всей уверенностью, и за свои слова ручается, потому что перед глазами взрываются самые яркие фейрверки в момент, когда его плоть, изнывающая и требующая внимания, обхватывается тугими стенками и получает нужно трение. Ощущения крышесносные. Чувства зашкаливают из-за количества бабочек, летающих в животе, царапая крыльями стенки изнутри, щекоча и умножая ощущения на два. Движения Чонгука — быстрые, хаотичные и, будто бы, обессиленные, просто срывают крышу. Отключают мозг и концентрируют все внимание в одном конкретном месте, там, где прямо сейчас очень хорошо, где зарождаются утробные рычания и желание взять ситуацию под свой контроль как можно скорее. — Гуки… — это тяжелым выдохом, перетекшим в низкий стон в момент, когда головка находится очень глубоко, настолько, чтобы человеку напротив достать до самой чувствительной точки и вырвать из его горла такой же, очень похожий на кимов, стон. Это так красиво. Тэхену безумно нравится, как звучат их голоса вместе на пике удовольствия. — Пожалуйста…быстрее… — Хен, я… — голос у Чонгука тихий, шепот тяжелый, вперемешку с хриплыми выдохами и усталыми нотками в хрипотце. Бедра дрожат — от усталости, от возбуждения, от ощущений, которые всегда дарит ему секс с его папочкой. И как же ему теперь быть? Тэхену нужно больше… ему самому это «больше» просто необходимо в этот момент, чтобы внутренности перестали гореть огнем, а голова кружиться, будто юла, но… — Я не могу, я… — Развяжи мои руки, Чонгук, — звучит, как мольба. Звучит, как приказ, который Чон готов выполнить незамедлительно, потому что это необходимо им обоим. — Ну же, малыш, позволь папочке завершить то, что ты начал, — Чонгуку немножко стыдно за то, что не смог довести до конца то, что сам же начал. Чонгуку немножко стыдно за то, что прямо сейчас он отказывается от плана, который мечтал реализовать в жизнь долгое время. Чонгуку немножко стыдно, но также Чонгук очень сильно хочет кончить от члена своего папочки. Поэтому руки тянутся к веревкам, сплетающимся друг с другом в тугой узел за спиной Кима и связывающим его руки вместе. Времени уходит достаточно — пальцы дрожат, пока он пытается развязать ненужную — теперь — веревку, находясь в не самой удобной для этого позе. Член Тэхена в нем глубоко, при малейшем движении проезжается плотно по чувствительной точке, заставляя шипеть обоих и ерзать только больше… Чонгук сойдет с ума сегодня… Это подтверждает Тэхен, спешно избавляющийся от веревок, сразу, как только хватка их ослабеет хоть немного, и высвобождающий свои руки, чтобы тут же схватиться ими за бедра Чонгука, удерживая того на месте и… начиная двигаться быстро, аритмично, настолько глубоко, насколько то позволяют ему все еще привязанные к стулу бедра. И теперь Чонгуку совсем не стыдно. Ни капли стыда он не чувствует за то, что не смог продержаться до конца. За то, что не смог закончить все самостоятельно. Сейчас он лишь может думать о том, как ему хорошо, и как хорошо Тэхену. Сейчас он может лишь принимать в себя то, что ему дают, раскрываясь максимально, насколько это только возможно вообще. Принимать и благодарить за то, что получает, за каждую эмоцию и движение, в которое приходят все мышцы его тела один за другим, сокращаясь в попытке удержать тело в реальности. Чонгуку хорошо. Чонгуку хорошо очень. Он наконец получает то, чего жаждал долгое время. Он получает то, чего ему сейчас дают достаточно много. Настолько, чтобы каждая клеточка тела наполнялась и затем, словно воздушный шарик, возвышалась к небу, стремясь к…яркому и ослепительному. И он практически долетает, когда в один миг напрягаются все мышцы, и тело струной вытягивается, пальцы на ногах сгибаются, а чужие плечи сжимаются со всей имеющейся силой, чтобы… — Вставай, солнышко, — не дожидаясь действий, его сняли с чужого органа, тоже находящегося на грани, трогательно-красного, с пульсирующими на нем венками. И…это нечестно. Нечестно ровно настолько, насколько может быть лишение человека права получить то, чего желал очень сильно долгое время. — Тэхен, пожалуйста, не надо… — не надо вставать, не надо уходить, не надо лишать Чонгука десерта, такого долгожданного и желанного. Не надо смотреть так, чтобы внутри все сжималось, и ноги подкашивались. Не надо спорить с Тэхеном… — Малыш забыл, как вести себя правильно? — Тэхен заставляет Чонгука встать со своих колен и толкает назад туда, где комната утопает в красном полумраке, где мягкая кровать и… кое-что очень привлекательное. Они дойдут до этого, обязательно дойдут, Тэхену лишь надо развязать свои ноги, связанные слишком крепко, будто кто-то намеревался оставить его привязанным к этому стулу навсегда. Ким пытается брать контроль над своими пальцами, танцующими странные танцы, преисполненные разными эмоциями и ощущениями, но выходит откровенно…не очень. Его быстрые и неконтролируемые движения приводят к тому, что лишь оттягивают момент полного освобождения, поэтому единственное, что ему остается это: — Нет, папочка, я не… — Принеси нож, — и Чонгук не спрашивает ничего, спешно покидает комнату, исчезая в дверях и появляясь спустя пару секунд, останавливается напротив и смотрит со смесью легкого страха и извращенного желания в глазах. Тэхен слишком хорошо знает своего мальчика. — О, нет, малыш, сегодня без этого. Папочке надо было всего лишь развязать свои ноги, — веревка, теперь разделенная на несколько частей, отправлена ненужным элементом в дальний угол комнаты, а Тэхен встает с места, хищно облизываясь и, поступью хищника, приближаясь к Чонгуку, в момент уменьшившемуся в размерах в несколько раз. — Посмотри на меня, — Чонгук робко поднимает глаза в ответ на приказной тон, смотрит из-под ресниц, дышит тяжело и делает маленькие шаги назад, пока Тэхен уверенной походкой крадется вперед, останавливаясь лишь тогда, когда они вдвоем достигают середины очень привлекательного ковра. И тогда Ким притягивает Чонгука, дрожащего почему-то и какого-то слишком робкого для того, кто буквально пять минут назад прыгал на его члене, изводя их обоих, и впивается в его губы своими грубым, требовательным и сразу глубоким поцелуем, кусая и оттягивая чужие губы будто в отместку за то, что издевался над ними обоими так долго. Чонгук в ответ стонет приглушенно, зарываясь пальцами в волосы Тэхена, оттягивая те, но притягивая их хозяина максимально близко. Совсем не скромно выдыхает и трется нижней частью туловища о возбуждение Тэхена — будто не он только что напоминал маленького напуганного зайчонка всем своим огромным дрожащим тельцем. Двуличный малыш. Ким продолжает его целовать, такого трепетного, возбужденного до предела и отвечающего с готовностью, стонущего ему в рот и прижимающегося тесно-тесно, чтобы в какую-то секунду подхватить Чона под бедрами, заставив его ахнуть от неожиданности, но все равно скрестить ноги за его спиной. Тэхен замирает в этом положении на некоторое время. Не двигается, не целует больше и не отвечает на движения чужих губ. Лишь обхватывает рукой свой член, истекающий смазкой и просящий внимания уже долгое время, и приставляет головку к колечку мышц, судорожно сжавшемуся в момент, когда кожа прикоснулась к коже. Тэхен не двигается больше после этого, замирает с Чонгуком на руках, пытающимся привести его к действию, хотя бы получить ответ на поцелуй. Но Ким не реагирует ни на что, даже на откровенные движения бедрами…такие манящие, такие призывающие. Он лишь сжимает пальцами мягкие половинки, и членом почти незаметно проходится между ягодиц, дразня и возвращая то, чем был награжден сам. А Чонгук все крутит попой, стараясь насадиться сам, но Ким его поднимает каждый раз выше, отдаляет с каждой попыткой от желанного члена все больше. Это заставляет того скулить в плечо старшего и искать удовлетворения хотя бы в трении собственным возбуждением о чужой живот. И хныкать словно маленький ребенок из-за того, что ощущений слишком мало. — Ну чего ты, малыш? — голос Тэхена полон издевательских интонаций и сарказма, и ухмылка слишком явно читается в словах, сказанных с «заботой». — Пожалуйста, я больше не могу… — Почему? Что ты хочешь, Гуки? — это не месть, нет, и совсем не попытка отыграться за то, что заставляли испытывать его совсем недавно. Тэхен совершенно точно не вымещает на Гуке всю свою злость и напряжение, что успели скопиться в нем за этот вечер, он просто…просто играет. Играет и Наслаждается обиженным хныканьем и безмолвными просьбами. — Попроси и получишь. — Я… — Тэхен готов дать ему все, буквально все, что он захочет, все, о чем попросит отдаст. Чонгуку лишь надо сказать об этом правильно. — Хочу тебя в себе… — главное — попросить правильно. — А если подумать.? — и сжимает ягодицы его сильнее, вгоняя пальцы глубже в мягкую плоть. Чонгук от этого действия шипит и стонет несдержанно, будто получая удовольствие от боли. От любого прикосновения Тэхена. — Хочу почувствовать папочку в себе, — он говорит это сквозь сжатые зубы, будто бы нехотя, но Тэхен не может не прочитать нотки какого-то мазохистского наслаждения в голосе. Это его Чонгук. Такой привычный ему Чонгук. — Очень хочу…пожалуйста, папочка… — и именно это служит последней каплей для того, чтобы сорваться. Тэхен буквально мгновенно входит, вгоняя член сразу глубоко и двигаясь размашисто и быстро, заставляя Чонгука плавиться в своих руках и просто скулить очень громко. Широко раздвинув половинки, удерживая своего парня на весу, Тэхен вбивается в чужое податливое тело быстро и жестко, каждый раз до упора, но не задерживаясь в самой дальней и нужной точке надолго. Это прекрасно. Чувство обволакивания, ощущение жарких стенок, облепляющих так туго и просто идеально. Это прекрасно. Чувство наполненности, ощущение каждой венки, скользящей внутри, так, чтобы заполнить идеально. Чонгуку очень нравится. Тэхен просто в восторге. Поэтому их стоны сливаются вместе, то прыгая вверх и ударяясь о высокий потолок, то скатываясь вниз и падая под ноги еле слышным шепотом. Тэхен ловит каждый выдох своими губами. Чонгук сцеловывает все тяжелые вздохи. Он подмахивает бедрами в ответ, насаживаясь и тем самым сталкиваясь с чужими бедрами намного чаще, и намного чаще их теряя, но все равно ощущая их близость и те всепоглощающие ощущения, которые они дарят своими движениями. Чонгуком просто прекрасно ощущаются малейшие движения, заставляющие все внутренности сгорать, а мир переворачивать с ног на голову, чтобы потом сузиться до одной маленькой комнатки, до одного Ким Тэхена. Который подмахивает бедрами часто-часто, выбивая из его груди весь воздух, проникая в легкие, засиживаясь там и именуя себя теперь самым главным, самым важным. Чонгук не против. Он только за. Особенно если этот заменитель кислорода всегда будет ощущаться вот так: максимально близко и приятно запредельно. Настолько, чтобы заставить все тело браться мелкой дрожью, а мышцы напрягаться до предела в ожидании яркого, громкого, оглушающего… …смешка, после которого чоново тело будет покинуто сначала, а потом уже опрокинуто на пол, на мягкий ковер, который сейчас совсем не нравится, как это было при покупке. Чонгук хочет закричать на весь город, Чонгук хочет справедливости, Чонгук хочет кончить . Но у Тэхена, кажется, немного другие планы. Например, исцеловать все его тело, проехаться губами по каждой клеточке, не пропуская ни один миллиметр кожи. Огладить каждую неровность, при этом сжимая, кусая, оставляя свои отпечатки. Тэхен целует его за ухом, Тэхен кусает его плечо, Тэхен сжимает его ягодицы до, Чон уверен, огромных синяков… Тэхен просто везде, но вместе с этим его слишком мало. Недостаточно… Чонгук хочет большего… Чувства заполненности, широкого органа, скользящего внутри него, быстрых несдержанных движений и ярких хлопушек перед глазами и громким звоном в ушах. Чонгук хочет всего этого. Хочет прямо сейчас. Поэтому и решается сделать то, что Тэхена с ума сведет и наверняка сорвет с цепей. Чонгук начинает стонать… Громко, развязно, очень-очень пошло, так, чтобы голос сорвать и наверняка быть услышанным. Чтобы просьбы его услышали, дали ему то, чего он так сильно хочет. И не только он, он уверен. Поэтому комната наполняется смесью самых пошлых звуков: чонгуковыми развязными стонами и причмокивающими поцелуями Тэхена, который с каждой секундой будто становится более ненасытным и еще больше участка кожи на теле Гука пытается охватить своими поцелуями. Еще больше жжения по всему телу Чона, еще больше периметры будущих синяков на его ягодицах, еще плотнее влажный, твердый орган, все это время потирающийся о его бедра. Тэхен уже на пределе, Чонгук это чувствует буквально каждой клеточкой своего тела, всеми миллиметрами своей порочной души, которая сегодня собирается стать еще более развращенной. В тот момент, когда Тэхен перестанет предпринимать попытки довести их обоих до сумасшествия. В тот момент, когда он перестанет себя сдерживать. Когда прекратит бессмысленную игру. Когда сольется с ним воедино в который раз за вечер, заставляя кричать и ловить звезды, которые… прямо сейчас перед глазами. В эту секунду приближаются к нему, спустившись с неба, кружатся под зажмуренными плотно веками, ведь… Тэхен больше не сдерживается. Теперь Тэхен не далеко, теперь Тэхен не где-то за его спиной, не ограничивает себя лишь прикосновениями рук и губ. Теперь он с Чонгуком одно целое. Теперь Чонгук чувствует все его напряжение, все усилия, которые он прилагал минутами ранее для того, чтобы сдержаться. Теперь Чонгук чувствует очень много. И от этого не может сдержать в груди громких стонов, ударяющихся друг за другом о стены и врезающихся в уши ему и его папочке, который ими, кажется питается, подпитывается, ускоряясь и врезаясь каждый раз туда, куда нужно, туда, где очень-очень чувствительно и где зарождаются чонгуковы несдержанные стоны, чтобы потом утонуть в ворсе мягкого белого ковра. Тэхен двигается будто бы в технике «девять к одному», где девять движений сначала мелкие и поверхностные, и одно глубокое и резкое, затем восемь практически незаметных и два сводящие с ума…потом семь к трем, шесть к четырем и так далее… Однако у Кима все наоборот. Потому что движения старшего сначала были быстрыми, резкими и крышесносными, а теперь…а теперь их очень и очень не хватает, потому что теперь Тэхен двигается совсем-совсем редко, потому что теперь он натягивает Чонгука на себя так медленно, так редко... Но, черт бы его побрал, так до мушек перед глазами… Так, чтобы Чонгук буквально начал умолять его ускориться, потому что…потому что практически висит на тоненькой нити, находится в подвисшем состоянии над пропастью, упав в которую он разобьется обязательно с высоты, на которую его каждым своим движением возносит Тэхен. — Разве я тебе не говорил, что накажу тебя за то, что ты играл со мной? — Чонгук скулит приглушенно в ворс пушистого ковра, не в силах ответить хоть что-нибудь, пока Тэхен, стоя позади него и вгоняя свои пальцы ему глубоко в ягодицы, шепчет томно ему на ухо слова, от которых член твердеет еще сильнее, и мурашками берется все тело. Теперь Чонгук понимает, какую ошибку совершил, играя с Тэхеном и не давая тому то, чего он хотел, теперь он понимает, каково это, когда тебя лишают того, что тебе очень нужно. Это как ребенку показать шоколад, который он любит очень сильно, а потом сказать, что отдашь его, когда захочешь этого сам. Принцип тот же, логика — тоже. Просто немного разные возрастные ограничения. — П-прости, папочка, я больше так не буду, — а теперь сам Чонгук звучит, словно маленький ребенок, хныча и сжимая в пальцах белый ворс, пытаясь бедрами податься назад, навстречу, чтобы получить то, чего хочется очень сильно… — Пожалуйста, па-папочка, я очень сильно хочу… — Чонгук давится воздухом, застрявшим в его груди и так и не вырвавшимся наружу, он стонет громко и протяжно от пальцев, сжимающих его сосок, ладони, широко обхватившей его напряженный член, и сильного глубокого толчка, где член упирается в комок нервов, при этом идеально наполняя и раздвигая стенки ануса до приятной тянущей боли. — Чего ты хочешь, детка? — Тэхен кусает его за ушко, приблизившись к нему максимально, ложась грудью на спину Гука, чтобы максимально тесно и близко, и явно наслаждается состоянием младшего, у которого разум поплыл куда-то далеко, глаза потеряли фокус, дыхание сбитое, а руки и ноги дрожат от перенапряжения… — Скажи это, малыш, — и делает только хуже, двигая бедрами несколько раз, врезаясь также, как и до этого…просто идеально. Чонгук бы описал все происходящее одним словом, идеально описывающим его состояние: «breathtaking» — Я… — последние силы уходят на то, чтобы собраться с мыслями, облизнуть пересохшие губы и зажмуриться прежде, чем выдать свое самое заветное — на данный момент — желание: — Я хочу кончить, папочка, позволь мне, пожалуйста, — а дальше он не помнит. Ничего кроме бесконечного удовольствия и своих оглушительных криков, которые кто-то другой сочел бы за предсмертные. В принципе, так и было, Чонгук, в момент, когда Тэхен ускорился, начиная своими бедрами слишком часто встречаться с чонгуковыми, практически находился на границе между жизнью и смертью, не в силах совершенно контролировать свое тело, руки, ноги, голосовые связки, которые завтра, к слову, будут на него очень обижены. Он не помнит ничего. Ничего кроме бесконечных движений тэхеновых бедер, постоянной стимуляции его простаты и члена, истекающего естественной смазкой, и — уже потом, в самом конце, после которого он на некоторое время будто потерял способность что-либо видеть и слышать, — своего громкого крика-стона, смешанный с идентичным, но более низким и глубоким, и секундой позже тихого-тихого на ушко: — It was the best day of my life…