Голубая птичка

Чёрный, серый, белый — это, на самом деле, довольно большая палитра. По крайней мере для меня, той, кто после счастливой фразы врача: «Поздравляю, у вас ахромазия*», практически перестала понимать что происходит. Конечно, в этом чёртовом мире ахромазия вовсе не болезнь, а чудо. Как же, где-то среди всех людей планеты ходит мой соулмейт, предназначенный мне судьбой. Бред. Был. Первый раз это происходит в тот день, когда я сама провожу первый день в новой школе, точно также, как и новый учитель физики. Матвей Александрович был молодым и, несомненно, красивым преподавателем, который, к сожалению, в тот день решил перед последним уроком, моего класса уроком, между прочим, отдохнуть немного на столе, лёжа на своих руках с закрытыми глазами. А я была слишком неуклюжа. Это сейчас я понимаю, что та случайность действительно являлась таковой, но тогда так не казалось. Я случайно коснулась вашей руки, когда пыталась удержать равновесие, и с удивлением поняла, что передо мной находится яркое голубое пятно. Уже позже пришло осознание, что это был рюкзак и что только что я коснулась того, кто предназначен мне судьбой. Я не верила в это долго. Проверяла пару раз, когда вы, Матвей Александрович, не могли понять, что я ваш соулмейт, и всё равно не верила. В частности из-за того, что любимейший физик меня ненавидел. Ну или просто не любил, тут уж не знаю. Его чувства понять было трудно. — Что, Катенька, снова грустишь? — я отрываюсь от окна, в которое смотрела ещё недавно, и пробегаюсь взглядом по вам, стараясь сделать его как можно более безразличным. Небо, которое должно быть таким же голубым, как тот рюкзак, привлекает меня куда больше вас. Наверное. — Я не Катя, — голос выходит чересчур спокойным, меланхоличным. Как будто я на похоронах. Хотя мой внешний вид говорит о том же, что и голос. Чёрные джинсы, чёрная толстовка, чёрные браслеты на руке. Слишком опасно с моим-то восприятием мира носить что-то не белое или не чёрное. Поэтому весь шкаф увешан такой одеждой, лишь иногда разбавляясь светло-серыми вещами, купленными на свой страх и риск. — Да-да, конечно. Так на каких же похоронах ты находишься? — вы слишком обаятельный козёл, Матвей Александрович. Вы об этом знали? Я вот да. Поэтому я вроде бы незаметно рассматриваю вас, стараясь запомнить. — На ваших. На могиле танцую, — вроде шутка, а на губах нет и тени улыбки. Конечно, каждый день же такое. Вы любите изводить меня. — Нет, Дианочка, твои похороны будут первыми. Я даже покурю возле твоей могилы, — я морщусь от одного упоминания об этом. Пусть я и сама курю, но запах сигарет, исходящий от вас, жутко ненавижу. И вы это прекрасно знаете, хоть и немного в другом виде. — Я вас ненавижу, Матвей Александрович, — фраза слетает с губ как-то сама собой. А вы почему-то в ответ на неё только лучезарно улыбаетесь. — Ненависть — сильнейшее чувство. Так что я тебя тоже ненавижу. Вы уходите, продолжая урок и оставляя меня со своими мыслями. Это ведь почти признание в любви, Матвей Александрович. И вы это понимаете. Слишком уж вы понятливый.

***

Мороз и солнце — день чудесный. Но только для того, кто видит всё это великолепие. Весь этот серый мир радует разве что закоренелого романтика, но не меня. Моя родственная душа оказалась слишком обаятельным козлом, которого хочется пристрелить. Особенно в этот «прекрасный» день. Отряхнув с головы снег и зло дёрнув себя за вновь завившуюся прядь, я осматриваю класс, в котором у нас сегодня с этого самого идиотского утра допы, и, поняв, что кроме физика тут никого нет и, видимо, не предвидится, разворачиваюсь обратно к выходу. Лучше я опять замёрзну, чем буду вновь сидеть с ним в одном помещении наедине. Одного раза мне вполне хватило. — Куда же ты собралась, барашек? — голос догнал меня тогда, когда я открывала дверь и собиралась выходить. Умеете же вы застать врасплох. Ещё и это дурацкое прозвище. Не вы первый между прочим его придумали. — Прыгать. С крыши. Я выхожу из класса, закрывая за собой дверь. Однако я, видимо, выглядела слишком серьёзной, потому что через секунду меня догоняет Матвей Алексеевич и тянется ко мне, желая, видимо, развернуть к себе. Я быстро уворачиваюсь от его рук, разворачиваясь сама. Не хватало ещё, чтобы вы меня трогали. Это слишком глупо. — Ты что, реально на крышу собралась? Что случилось? — вы с минуту вглядываетесь в моё лицо и, видимо, сами путаетесь. Я ведь всегда такая. Хотя вы меня сейчас удивляете. Какое вам до меня дело? Глупая девочка, даже имя которой вы не можете запомнить. — Да. Парень не любит, жизнь кончена, а тут ещё и вы. Зачем вы вообще существуете? — я для утвердительности киваю и отхожу на пару шагов. Мало ли. Я бы не хотела, чтобы вы в такой глупой ситуации узнали кто же ваш соулмейт. Хотя ваше поведение тоже немного влияет на мои действия. Вы сегодня слишком странный. Вы же меня ненавидите, разве нет? Не заставляйте меня в этом сомневаться. — И из-за этого ты хочешь совершить суицид? Всегда знал, что ты дура, Катенька, — вы фыркаете и, достав сигарету, закуриваете прямо в коридоре школы, от чего я непроизвольно морщусь. У вас хобби такое, бесить меня? — Я не Катя. И да, из-за этого, — постоянное называние меня какой-то Катей уже бесит настолько, что до суицида реально не далеко, хотя я далека от мыслей об этом. Если, конечно, не назвать суицидом прогулку по заснеженным улицам города в тонком осеннем пальто и без шапки. — Да-да, конечно. Могу предложить окно моего кабинета. Высоко, дёшево и с дополнительной услугой: придание ускорения. Полетишь, как птичка, — вот это уже больше похоже на вас, Матвей Александрович. И это даже странно. — Вынуждена отказаться, — резко развернувшись, я быстрым шагом ухожу, стараясь забыть этот инцидент, хотя и понимаю, что уже вечером, если не раньше, буду вспоминать ваше лицо перед собой и горько вздыхать. Не мой…

***

Курить за домом около школы, куда обычно никто не ходит, стало каждодневной привычкой. Даже спустя год учёбы в этой идиотской школе, в которую я хожу только ради физика. Бред. Зато реальный. Затягиваюсь, блаженно выпуская никотиновый дым изо рта и тотчас же вдыхая морозный воздух улицы. Странное сочетание если честно. Только ощущения могли мне заменить мне восприятие цветов. И я этим наслаждалась вовсю. — Ух ты, кого я вижу! — от громкого голоса я вздрагиваю, однако не поворачиваюсь. И так понятно кто почтил меня своим присутствием. Хотя всё же это странно. — Как вы меня нашли, Матвей Александрович? — я меланхолично кручу в руках сигарету и снова затягиваюсь. Думать о том, что я, вообще-то, для него настоящая ненавистница этих идиотских сигарет, как-то не хочется. Пусть думает, что хочет. Он тогда хотя бы думает обо мне, а это уже приятно. — Не поверишь. Из окна моего кабинета ты прекрасно видна, хотя и увидел я тебя здесь впервые. Решила попробовать всё же покурить? Я поднимаю взгляд, отмечая, что, действительно, меня прекрасно видно из его кабинета, но и только из него, остальные закрывают густые ветви деревьев. Это уже радует. Не хотелось бы, чтобы из-за этой маленькой привычки у меня появились проблемы. Хотя бы не в последнем классе. — Думайте, как хотите, — я докуриваю сигарету, однако уходить не спешу. Я слышу, как вы сами достаёте сигарету и уже через пару секунд выпускаете в меня облачко дыма. — Гадость какая. — И ты всё равно не любишь этот запах. Хоть бы к запаху привыкла, прежде чем пробовать, — вы усмехаетесь, однако совсем не ждёте того, что я вытяну из кармана уже почти пустую пачку сигарет и возьму ещё одну, закуривая. Запах сигарет мне не нравится именно от вас. В остальных случаях он меня не колышет. — Вы бы, Матвей Александрович, почаще в окно смотрели. И сигареты вам сменить не помешает. Или вам на нормальные денег не хватает? — я быстро скольжу по вам взглядом и слегка улыбаюсь, понимая, что вы в шоке. Ну, и такое бывает, Матвей Александрович. — Матвей Александрович, а какого цвета небо? Мой вопрос, видимо, ставит вас в тупик. Ну да, конечно, с чего бы мне у вас такое спрашивать? Обычно наше общение заканчивается на подколках, а тут целое новое предложение. Но вы, немного помолчав, всё же отвечаете: — Голубого, наверное. А ты сама не видишь? — Нет, — я кидаю это слово и, быстро докурив, ухожу, пока вы не опомнились. Мне ваши вопросы не нужны. Вам мои ответы тоже.

***

— Блять. Лететь с лестницы оказалось не слишком приятно. Я всем телом чувствовала эти идиотские высокие ступеньки, по которым покатилась просто запнувшись в самом верху. Даже не на лестнице, а на просторной ровной площадке. Мисс изящество прям. Приземлившись внизу, я резко выдыхаю и ругаюсь, понимая, что эта хуева лестница решила меня наградить в подарок. И мои попытки встать это только подтверждают. Нога, которой я стукнулась минимум раз шесть пока падала, явно была против поднятия моей бренной тушки и адски болела. В этой ситуации меня радовало только одно: школа была пуста и услышать мои стенания мог разве что пол или стены. Именно в этот момент, по закону подлости, я сверху вижу до невозможности знакомое лицо, которое так и радуется возможности надо мной поиздеваться. И почему именно он? Есть же в этой школе и другие люди. Наверное. Хотя мне уже кажется, что он единственный. — Что, птичка, полетала? — спустившись, Матвей Александрович нагнулся надо мной и издевательски подмигнул. Гад. Мне оставалось только зарычать и попытаться отползти от него. — Птичка лапку повредила? Ну ползи тогда, коль скакать не можешь. Пожав плечами, вы выпрямляетесь и разворачиваетесь, уходя. Ну и идите. Я действительно доползу. А вы, может быть, испытаете муки совести, когда я вся такая несчастная буду лежать в медпункте и жаловаться на вас. А я буду, уж поверьте. Вздохнув, я постаралась поудобней ухватиться за перила, чтобы начать таки ползти. Другого выхода всё равно не было. Однако, оперевшись рукой на пол, я поняла, что маты во мне требуют их изречения. Уверена, что школа слышала и не такое, однако даже это подействовало, хотя и не так, как я хотела. Совсем не так. — Катенька, вы — дура, — да, Матвей Александрович испытал муки совести слишком быстро. И слишком не вовремя. Протянув ко мне руки, он мягким голосом произнёс: — Ну что, птичка, иди на ручки. — Нет! — увернувшись от прикосновений, я попыталась отползти и это у меня даже почти получилось. Однако рука вновь напомнила о себе и пришлось на секунду остановиться, зажмуриваясь. Хотя боль сейчас будет лучше, чем ваши прикосновения. — Я тебе что, настолько противен? — ваш голос меня пугает. Он какой-то пустой и потерянный, однако я стараюсь об этом не думать. Не переубеждать же вас в самом деле. Приходится лишь судорожно кивать и вновь пытаться отползти. Боль возвращается вновь, но я терплю. Лишь бы не трогал. — Придётся потерпеть. Вы всё же ловите меня, поднимая на руки, и застываете. Конечно, видеть цвета вы не привыкли. А я не привыкла плакать у кого-то на руках, повторяя только это идиотское слово «Нет». Идиот. Вы — идиот. А я — дура. Идеально просто. Идиллия. — Ты знала?.. — ваш голос всё ещё потерянный, однако вы уже немного оживаете, прижимая меня к себе ближе, то ли боясь уронить, то ли боясь, как бы я не убежала. От этого слёзы катятся только быстрее. — Ты знала. Вы смотрите на меня, уверенно заглядывая в глаза. Голубые. Оказывается ваши глаза голубые. А я думаю о чём-то не том. Только недавно думала о том, как бы глупо не спалиться, а выходит глупее некуда. И это странно. Даже слёзы почти не мешают разглядывать вас. — Почему ты молчала? — вы прерываете наше молчание, однако не отводите от меня взгляда. И что вы там хотите найти? Я — это я. Та, кого вы невзлюбили с первого дня. Та, кого вы ненавидите. Хотя бы в этом я уверена. — Потому что я вас ненавижу, — голос мой звучит твёрдо, но я всё ещё плачу, сама не понимая от чего. Вы — невозможный мужчина. И сами это давно понимаете. И кроме этих слов сказать больше нечего. Забудьте меня, а я попытаюсь забыть вас. Хотя бы сейчас. — Дура, — вы резко выпускаете меня из рук и уходите почему-то наверх, а я остаюсь тихо плакать на лестнице. Похоже, я испортила сейчас всё, что только можно было. А ещё повредила и вторую ногу. Вы тоже идиот.

***

Выпускной для многих светлый и радостный праздник, но не для меня. Одноклассницы в серых платьях мелькали перед моими глазами, танцуя с одноклассниками в таких же серых костюмах, учителя довольно смотрели на всё это, восхищаясь красотой этого празднества. И только я стояла у входа в зал, понимая, что мне здесь не место. Моё чёрное кружевное платье выбивалось на фоне серых, точно так же, как и отсутствие партнёра. Ну да, мне же единственной из всех его не хватило. А так хотелось хоть раз побыть хоть немного счастливой. Вздохнув, я вышла из зала, решив посидеть на подоконнике какого-нибудь окна на четвёртом этаже. Серый вид из окна был хоть немного ярче и приятней этого, хотя шла я туда по совсем другой причине. Я заметила, что Матвея Александровича не было в зале, поэтому мне хотелось найти его и убедиться, что с ним всё хорошо. А то мало ли. С того случая в коридоре мы не говорили, даже на уроках не замечая друг друга. Это была даже какая-то идиллия. Хотя мне она совершенно не нравилась. Нашла я его на том самом окне, на котором хотела посидеть сама. Он сидел, свеся ноги на улицу и периодически прикладываясь к бутылке с каким-то дешёвым алкоголем. Пару минут постояв за его спиной, я неслышно подошла и села также, отбирая у него бутылку и отпивая пару глотков. Запить собственную глупость хотелось до жути и это была прекрасная возможность. — И что мы тут делаем, Катенька? Пришла посмотреть на смерть того, кого так ненавидишь? — несмотря на то, что, судя по бутылке, Матвей Александрович уже не мало выпил, он был довольно трезв и его язык даже не заплетался. Магия. — Я не Катя, — отвечать на вопросы как-то не хочется, поэтому я вновь делаю пару глотков и передаю бутылку вам. Вам, похоже, это всё-таки нужнее. — Да какая уже к чёрту разница! — бутылка летит вниз, разбиваясь где-то там, однако я вижу только ваши невозможные синие глаза. Вы прижимаете меня к раме окна, смотря в упор и немного рыча. Теперь действительно нет никакой разницы. Вообще. Для вас. — Я. Не. Катя! — вырываясь, я спрыгиваю с окна и зло смотрю на вас, сама не замечая того, как по щекам снова текут слёзы. Я и не думала, что это глупое имя так задевает. Но оно укореняется в моём чёртовом сердце, которое понимает, что некая Катя вам дороже меня. Намного дороже. — Катитесь уже к вашей чёртовой Кате! Я зло топаю ногой и срываюсь с места, убегая подальше от вас. Катя, Катя, Катя! Заебали со своей Катей. Она не рядом, в отличии от меня. Она не ваш соулмейт, в отличии от меня. Она не я, в конце концов! И это выводит больше всего. В голове даже мелькает мысль: «Вот бы я была Катей». Почему-то она бесит ещё больше. Может имя сменить? Забыв, что ступеньки в школе всё ещё довольно высокие, я из-за слёз не вижу их и снова спотыкаюсь, на этот раз уже на самой первой ступеньке. Птичка пошла, как говорится. Может даже повезёт шею свернуть? Или нет… В последний момент меня за руку тянут назад, вжимая в тёплое тело, пахнущее никотином, и отводя назад, будто боясь, что я всё-таки упаду. А я уже и не рада. Слёзы заливают рубашку Матвея Александровича, я даже и не сомневаюсь, что это он. Больше некому. — Диана. Дура, — он выдыхает это так устало, что я замираю. Моё имя из его уст звучит странно и как-то даже нежно. Это настолько поражает, что слёзы перестают литься. Я цепляюсь руками за рубашку тёмно-синего цвета и поднимаю голову, стараясь заглянуть вам в глаза. — Я тебя почти ненавижу, всего немного не дотягивая до этого чувства, останавливаясь на чуть менее сильном чувстве. Вы не договариваете, точнее просто не произносите этого слова, но я всё понимаю. Это чувство — любовь. Другого просто не может быть. Хотя я всё ещё в себе не уверена. Вы ведь всегда меня не любили, предпочитая этому чувству ненависть. Или же нет?.. Я не успеваю накрутить себя, додумать. Вы склоняете голову и просто целуете меня, не давая мне думать. Видимо поняли, что я не верю. Или нет. Хотя не важно. Важны лишь ваше тепло и ваши губы, давшие мне повод считать выпускной вполне радостным праздником, даже очень. Чёрный, серый, белый — это, на самом деле, довольно большая палитра. Наверное. Теперь я этого уже и не вспомню. Ведь моя жизнь наконец наполнилась красками.