Всегда Он

      Неделя пролетела словно в некоем забвении. Я не покидала квартиру и практически не отрывалась от рабочего стола, но это не было заточением. Это было погружение — глубокое и полное, где не оставалось места для усталости, лишь для ровного горения вдохновения. Я отвлекалась от мерцающего экрана планшета лишь затем, чтобы смахнуть онемение с пальцев или размять спину, застывшую в одной позе, да ради физических нужд.       Чёткие линии дедлайнов зияли передо мной, и обычная моя собранность возвелась в степень. Моя репетитор Полина, за что я была ей безмерно благодарна, с пониманием отнеслась к хаосу моего графика и позволила перенести занятия. ЧёнРи же оказалась менее сговорчивой. Моя яркая подруга трижды за неделю пыталась выманить меня на ужин, но все её попытки разбивались о глухую стену моей сосредоточенности.       Пределом моих социальных возможностей в эту неделю стали телефонные звонки. Собственно, пока позволяла разница во времени, в процессе работы я наслаждалась общением со своими родными и близкими, параллельно завершая редактирование одного за другим снимков.       ЧонУк же меня удивил. Он сдержал слово и не тревожил меня. Вплоть до вечера четверга, когда я, с лёгким трепетом и огромным облегчением, отправила готовые файлы на облако менеджеру Ли, от него не было ни звука. Если не считать внезапного визита его водителя в субботу. Моё благодарное сообщение тогда повисло в пустоте, оставшись без ответа.       Сейчас же, едва на мониторе вспыхнула зелёная галочка «Загрузка завершена», я осознала, что усталость, копившаяся все эти пять дней — дней, где сон измерялся считанными часами, — навалилась на меня внезапно и всей своей тяжестью. Я почувствовала себя подобно археологу Джонсу, за которым с грохотом катится неподъёмный каменный вал. Пора было дать себе отдохнуть.       В эту секунду полной, почти осязаемой опустошенности тихонько вздрогнул телефон. Сообщение от ЧонУка гласило коротко и неоспоримо: «Надеюсь, ты успела закончить работу. Завтра в 11:00 заеду. Будь готова.»       Пальцы сами собой потянулись к экрану, уже готовые вывести короткое «Да». Но какое-то смутное, неосязаемое чувство остановило их на полпути. В уме тут же ожили слова ЧёнРи и мои собственные тревоги, принявшиеся нашептывать десятки благовидных причин для отказа. К тому же воображение уже рисовало сладостную картину: два дня полнейшего ничегонеделанья, блаженное погружение в подушки после недели, выжженной до пепла концентрацией. Я уже собралась набрать сообщение об отказе, как телефон внезапно вспыхнул и завибрировал у меня в ладони.       — Я буквально вижу, как ты там ищешь оправдания, чтобы всё отменить, — голос ЧонУка звучал бодро, но в нём явно чувствовался стальной напор.       — Мне не стоило соглашаться, — выпалила я честно, хотя могла соврать про незаконченную работу. — Это как-то… неправильно.       — Что именно? — тон его не изменился, только давление за тишиной усилилось.       — Мы слишком мало знакомы для таких поездок, — начала я, но он тут же перебил.       — Для каких «таких»? О чём ты думаешь? Если насчёт одной крыши над головой — так мы уже неплохо переночевали на одном диване, — в его голосе проскользнула улыбка. Очевидно, это воспоминание доставляло ему удовольствие. Я же, напротив, почувствовала, как по щекам разливается краска, вспомнив то утро и свою непроизвольную, смутившую меня реакцию на его близость.       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — мне отчаянно не хотелось озвучивать все свои немые опасения. Я выключила свет и погрузилась в объятия кровати, которая приняла меня с такой негой, что веки тут же налились свинцом, уводя в сладкий, дурманящий сон.       — Честное слово, — вновь усмехнулся он в трубку, — бояться тебе нечего. Я джентльмен. Со мной ты в безопасности. И подвала в доме нет, если ты вдруг заподозрила во мне серийного маньяка.       Сквозь накатывающую дрему я тихо рассмеялась. Эта мысль мне и в голову не приходила.       — У меня вообще есть выбор? — пробормотала я, уже почти теряя нить сознания и утопая в тяжелом одеяле.       — Ни малейшего, — без тени сомнения ответил он и, пожелав спокойной ночи, положил трубку.       А этот день я позволила себе не заводить будильник — пробуждение куда приятнее, когда оно приходит само, после того как тело вдоволь напиталось сном. Возможно, в этом был и оттенок саботажа — тихого сопротивления сборам в дорогу и самой поездке в Пусан, в тревожно-соблазнительной компании ЧонУка.       Объятия Морфея, казалось, продлились минимум трое суток. Но когда я, наконец, выгнулась в сладком, ленивом потягивании, заставляя застоявшуюся лимфу вновь побежать по жилам, и, едва разлепив все ещё тяжелые веки, взглянула на часы — слегка удивилась. Стрелки отчетливо указывали, что ещё и не было девяти утра. Неужели мне хватило так мало, чтобы выспаться? Мелькнула мысль: а не проспала ли я целые сутки? Телефон, найденный под подушкой, развеял сомнения: экран подтвердил, что сегодня всё ещё пятница, и через пару часов за мной действительно заедет ЧонУк. А вот чемоданы, как ни в чем не бывало, пустовали. Разум тут же начал строить оправдания: вещей в короткой поездке нужно немного, да и всё необходимое можно купить на месте. Но собираться всё равно было пора.       Однако сначала взгляд мой приковало нечто иное. В уголке экрана, в том самом приложении, где чаще всего маячило имя Ли ДонСика, мерцало несколько непрочитанных посланий. Первым, как холодная тень, скользнула мысль: это замечания к сданной работе, поэтому я оттягивала прочтение сообщений так долго, как могла. Но любопытство пересилило. Я устроилась на кровати, прижав к груди подушку — словно этот мягкий бастион мог защитить от любой неприятной вести. Кончик пальца, почти невесомо, коснулся иконки мессенджера.        Все сообщения, как я и предполагала, были от Ли ДонСика. Но настроение можно было уловить уже по последнему видимому фрагменту, и оно… не было негативным. Напротив. Десяток восторженных фраз о целой фотосессии и о кадрах, которые особенно впечатлили менеджера.       По моему лицу, вопреки воле, расползлась глупая, до ушей, улыбка, а в тишину комнаты вырвался сдавленный, благодарственный визг, больше похожий на вздох облегчения. Спасибо ему, что не заставил томиться в ожидании и одарил такой щедрой, положительной обратной связью.       Я расслабленно откинулась на спинку кровати, ещё раз, уже медленно, смакуя каждое слово, перечитала хвалебные строки, вспомнив и слова Бан Чана о том, что моя работа пришлась менеджеру Ли по душе. От этих мыслей улыбка становилась только шире, беззаботнее, наполняя теплом каждую клеточку.       И как бы мне ни хотелось продлить это сладкое забытье, эту минутку личного триумфа, время шло неумолимо. Пора было вставать, стряхнуть оцепенение и приниматься за сборы.       ЧонУк не поделился со мной подробностями запланированного им путешествия. Честно говоря, я и сама-то не особо интересовалась, слишком была занята желанием успеть сдать работу в срок, дабы не подвести всю команду. Тогда как поездка в Пусан выглядела чем-то далеким и нереальным. Однако сейчас, когда я доставала с верхней полки объёмную сумку для ручной клади, я понимала, что на сборы у меня не более двух часов, а я и понятия не имею на каком транспорте мы будем добираться, чем заниматься в Пусане, насколько дней меня пригласили… От одной неопределённости тотчас же вырастали другие, более приземлённые: а что, собственно, брать с собой?       Я застыла перед раскрытым шкафом, беспомощно вглядываясь в его содержимое. В итоге руки сами потянулись к простому и удобному — тому, что не стеснит движений во время городских прогулок. Я надеялась, что ЧонУк не запланировал ничего экстремального и чрезмерно необычного. «В конце концов, всё нужное можно будет купить на месте», — утешила я себя, отправляя в сумку вслед за одежной базовый уход и минимум косметики.       И вот настал момент главного выбора — того, в чём мне отправиться в путешествие сегодня. Пора было начинать носить накупленные совместно с ЧёнРи вещи, не зря же я спустила приличную сумму на пополнение своего гардероба. Пальцы скользнули мимо привычного и остановились на нём — коротком белом сарафане из жатой, струящейся ткани. Он был словно соткан из воздуха и света. Тонкие бретели, завязанные на плечах нежными бантиками, казались хрупкими, будто развяжутся от одного неловкого движения. Ткань, играя едва уловимой полосатой фактурой, оживала при каждом движении, делая силуэт текучим и живым. Ряд крошечных пуговиц по центру, словно жемчужная роса, спускался к мягкой воланной оборке. Широкий пояс мягко обозначал линию талии, рисуя плавный переход к расклешённому, летящему подолу. В этом платье была двойная магия — невинность первого утра и уверенность тёплого вечера. Оно было буквально создано для морского бриза, для закатных променадов по набережной, для тихого шепота волн.       Разделив волосы на два небрежных, объёмных хвоста, выпустив несколько прядок, мило обрамляющих лицо, и наложив тот самый «макияж без макияжа» — лишь подчеркнув то, что даровала природа, — я сделала последний взгляд в зеркало. Сборы были завершены.       Моя походная сумка приземлилась у порога в такт чёткому стуку в дверь. Взгляд, скользнувший на экран телефона, застал цифры, сложившиеся в идеальное, почти вызывающее «11:00». ЧонУк не предавал свою любовь к пунктуальности.       Распахнув дверь, я не успела и слова молвить, как меня сразил его пронзительный взгляд. Его глаза, тёплые и оценивающие, совершили неторопливый, всеохватывающий путь от кончиков пальцев моих босых ног до небрежных хвостов, задержавшись лишь на белизне платья. Улыбка, появившаяся на его губах, была медленной, как растопленный мёд.       — Знай я, что встречать меня будет такое очарование, — произнёс он, и голос его звучал как бархатное искушение, — я бы предал свою принципиальность и явился значительно раньше.       Он и сам был воплощением безупречности. Белоснежные брюки и рубашка-поло оттеняли его легкий загар, делая его похожим не на делового гостя, а на отдыхающего аристократа. Каждая прядь волос лежала с почти неестественной аккуратностью, а лёгкий аромат цитруса и сандала витал вокруг него, как личная аура. В его совершенстве было что-то от дорогой статуи — слишком безукоризненное, чтобы быть полностью человеческим.       — Значительно раньше я была ещё в кровати, досматривая последний сон. Привет, — мой голос прозвучал нарочито непринужденно. Потому что я помнила непривычные правила, по которым отныне строились наши отношения, и не забывала ни на мгновение, кто он и какое место занимает в иерархии своего мира.       — Здравствуй, — он пересёк порог с лёгкой, понимающей ухмылкой, будто читая мои мысли. — Что ж, теперь мой своевременный приход кажется мне ещё большим упущением.       Я решила не поддаваться на его игру, отсекая намёки прямым вопросом, словно возвращая разговор в русло деловых переговоров.        — Ты не уточнил, насколько приглашаешь меня. — В моём голосе прозвучала нарочитая сухость. — Мои занятия корейским и так пострадали в последнее время. Мне нужно понимать, брать ли ноутбук, чтобы наверстать упущенное, или нет.       Он с лёгкостью пропустил суть моего вопроса мимо ушей.       — Гости у меня сколько захочешь, — произнёс он, и в этой неопределённости сквозила власть того, кто устанавливает правила.        — Сколько захочу, — повторила я с коротким, почти неслышным хмыканьем, нервно вздернув плечами. Воздух между нами стал густым от недоговорённостей. — Так мне брать свой ноутбук?       — Как хочешь, — ответил ЧонУк, и его лицо озарила улыбка, полная скрытого торжества. Он вальяжно откинулся на дверной косяк, наблюдая, как мои попытки сохранить серьёзность разбиваются о каменную стену его уверенности. Это злило и смущало одновременно.       — Ладно, — буркнула я, наклоняясь, чтобы надеть замшевые лоферы. — Но тогда знай: мои успехи в корейском — теперь полностью на твоей совести. Если точнее, это прописано в контракте. Мой провал станет твоим наказанием.       Резко выпрямившись, я намеренно упёрлась строгим взглядом в его. Но ожидала увидеть досаду или вызов, а не это — наглый, пронзительный взгляд, подёрнутый дымкой абсолютной, почти осязаемой уверенности. И эта улыбка… самодовольная и соблазнительная. Внутри что-то оборвалось и упало, а по коже пробежал предательский жар. Совсем не вовремя. Такое плотное, заряженное напряжение в первые же минуты… Особенно сейчас, когда я всё ещё помнила леденящую злость нашей последней встречи.       — Очень сомневаюсь, что агентство планирует проверять твои навыки в знании языка, — с циничной усмешкой выдохнул он, легко подхватывая мою сумку, будто она была невесомой. Затем развернулся и вышел в коридор, оставив меня наедине с пульсацией в висках и неприятным осознанием, что первый раунд остался за ним.       Его самоуверенность действовала на меня двояко — она бесила до дрожи в пальцах и в то же время заводила с пол-оборота. Пока ЧонУк держался в стороне, я почти стирала его из памяти, будто стирают карандашный набросок ластиком. Но стоило ему появиться в поле зрения, как он снова брал бразды правления над моим самообладанием, играя моими чувствами с холодной виртуозностью фокусника. Мне претила эта потеря контроля, но какая-то неведомая сила тянула меня к нему, как глупого, наивного мотылька к огню.       — Добираться до Пусана будем на самолёте или на поезде? — спросила я, шагнув вслед за ним в кабину лифта.       — На самолёте, — его голос прозвучал спокойно и гладко, как отполированный шёлк. Он нажал кнопку с цифрой «один», и дверцы беззвучно сомкнулись.       — У меня нет билета, — выпалила я почти по-детски, чем снова рассмешила его. ЧонУк лишь покачал головой, закусив нижнюю губу, стараясь сдержать улыбку.       — Не трать мысли на мелочи. Лучше скажи, ты завтракала?       — Ещё нет, не успела, — призналась я, и мой желудок тут же отозвался тихим, но выразительным кульбитом, напоминая о своей пустоте.       Он не ответил, но, когда мы вышли на улицу, ЧонУк достал телефон, набрал номер и чётко, почти жёстко отдал кому-то несколько распоряжений. Голос его звучал теперь иначе — как отточенная сталь.       На пороге дома меня вновь встретил знакомый силуэт — тот самый молодой человек, что уже дважды забирал меня после рабочего дня. Пора бы, пожалуй, узнать его имя, раз уж его участие в моих буднях обретает черты неумолимой закономерности. Он, как и прежде, в безупречном тёмном костюме, встретил мой взгляд почтительным, отточенным поклоном. Затем, с ловкостью вспыхнувшей молнии, он переместился к ЧонУку, принял из его рук мою сумку и направился к дорогому автомобилю. Уложив вещи, он беззвучно распахнул дверцы — сначала перед своим начальником, потом передо мной, — после чего занял место за рулём. Каждое его движение было выверено до автоматизма, и в эти мгновения он казался мне не человеком, а безупречным механизмом, запрограммированным на служение.       — Ли ДонСик выразил полный восторг по поводу твоей работы, — произнёс ЧонУк, едва машина тронулась. В его голосе, спокойном и ровном, я уловила лёгкую ноту скепсиса, будто он сомневался, что задача мне и впрямь была по плечу.       — Он написал мне, что доволен итогами съёмки, — я старалась не встречаться с ним взглядом, моё внимание приковали мелькающие за стеклом силуэты зданий и размытые лица прохожих.       — Я ознакомился с твоим графиком, — его взгляд был ощутим, словно физическое прикосновение, но я не оборачивалась, — до четырнадцатого сентября ты свободна. Как насчёт того, чтобы задержаться в Пусане на пару недель? Тебе будет обеспечен комфорт, а мне не придётся разрываться между Сеулом и Пусаном. Что скажешь?       — У меня с собой вещей максимум на три дня, — не успела начать я, как была прервана.       — Это не проблема. Всё необходимое будет куплено, — тут же ответил ЧонУк.       — Но мой ноутбук остался дома, на столе, — наконец повернувшись к нему, я одарила его колючим, язвительным взглядом, — ты сам настоял, чтобы я его не брала.       — Можешь пользоваться моим. Или купим новый, — он произносил это с такой лёгкостью, будто заранее разыграл в уме все возможные возражения, и теперь ему оставалось лишь последовательно выкладывать на стол козырные карты, одну за другой.       — Уик-энд, — отрезала я, вновь обращаясь к окну. — А дальше — посмотрим.       Идти на поводу у этого самоуверенного красавчика в мои планы не входило от слова «"совсем".       Когда автомобиль плавно остановился не у бурлящего людским морем главного входа с надписью «"Вылет", а у неприметного портала с лаконичной табличкой «"Приватный доступ", хитрая усмешка ЧонУка на мой вопрос о билете обрела, наконец, кристальную ясность. Это была не просто улыбка — это была сноска, поясняющая правила игры, в которую я невольно вступила.       Частный терминал Инчхона встретил нас не гомоном толпы и металлическим эхом громкоговорителей, а иной, приглушённой акустикой жизни. Здесь царила тишина, настоянная на аромате свежемолотого кофе и дорогой кожи. Вместо вымотанных очередей — просторный зал, где за стойкой из полированного дерева нас ждал безупречный менеджер, уже знавший моё имя. Он поприветствовал меня и принял паспорт.       Минут через пять, прижимая к ладоням тёплую фарфоровую чашку, я стояла у панорамного окна, за которым лежала другая Вселенная. На идеальном асфальте, уходящем к горизонту в сверкающую полосу, покоился, готовый к полёту, Bombardier Challenger 350. Он казался не машиной, а отточенным до агрессивной элегантности клинком из стекла и стали, его обшивка отливала холодным, зеркальным блеском. Для ЧонУка этот мир тихих лимузинов и персональных лайнеров, вероятно, был естественной средой с самого детства, я же чувствовала себя здесь незваным, хотя и вежливо принятым гостем. Даже имея финансовую возможность пользоваться бизнес-классом, я скорее предпочитала эконом, находя куда более весомую роскошь в возможности потратить сэкономленное на что-то осязаемо-настоящее.       — Потерпишь ещё немного с завтраком? — его голос осторожно вывел меня из водоворота размышлений. — Поедим уже на борту.       — Да-да, конечно, — тут же отозвалась я, возвращаясь в реальность и пытаясь побороть неловкость из-за стойкого ощущения, что я нахожусь не на своем месте.       — Тогда пойдём, — он протянул мне раскрытую ладонь.       Процедура досмотра была быстрой и почти незаметной, будто легкая формальность. По трапу, устланному мягкой серой дорожкой, я поднялась прямо в салон. Дверь открылась не в тесный трубчатый салон с узкими креслами, а в просторный, залитый мягким светом зал, больше похожий на гостиную современного лофта, чем на транспорт. Первое, что поражало, — тишина. Глухая, бархатная, нарушаемая лишь едва слышным гулом, больше похожим на отдаленный шум океана. Воздух был прохладным, свежим и имел легкий, едва уловимый аромат лимона и кожи.       Пространство было организовано волнами. Слева у окна — глубокий диван из карамельной кожи, на котором могли бы растянуться трое. Напротив — два роскошных кресла-кокона, повернутые друг к другу, с низким столиком из полированного темного дерева между ними. Вместо привычных пластиковых полок — встроенные шкафы из ясеня, матовые панели, скрывающие, вероятно, бар и мультимедиа. Детали кричали о незаметной, но абсолютной роскоши. Пледы из кашемира, аккуратно сложенные на спинках дивана. Стаканы для напитков, тяжелые и хрустальные, закрепленные в медных подстаканниках. В глубине салона угадывалась зона отдыха с раскладывающимся в полноценную кровать креслом, а за деревянной раздвижной перегородкой — спальная кабина и душ. Всё было безупречно, стерильно и одновременно тепло, благодаря тщательно продуманному свету: точечные светильники в потолке, бра у дивана, мягкая подсветка пола.       Миловидная стюардесса со сдержанной, профессиональной улыбкой склонилась в лёгком поклоне, приглашая занять любое место. Я, старательно хороня под маской равнодушия навязчивое чувство чужеродности — *здесь мне не место*, — выбрала одно из кресел-коконов. Тело, воспитанное годами полётов в «"клетках"» эконома, сработало на автомате: я почти машинально вжалась в кожу, отыскала и защелкнула пряжку ремня безопасности. Этот отточенный, бессознательный жест — ритуал послушания железным правилам — не ускользнул от внимания ЧонУка. Уголки его губ дрогнули, выдав тихую, умилённую усмешку.       — Какая ты правильная, Кира, — прозвучало мягко, с оттенком нежной насмешки.       Он жестом, полным привычной власти, отдал стюардессе несколько кратких распоряжений и опустился в кресло напротив.       Взлет прошёл плавно. Даже капитан, появившийся на мгновение, говорил приглушенно и весомо, словно его слова были частью предписанного ритуала. Здесь не существовало привычной суеты с багажом и грохочущими полками — только нарастающий, бархатный гул турбин, едва ощутимая дрожь в конструкции и тот внезапный миг невесомости, когда земля за иллюминатором сначала поплыла, а затем обрушилась вниз, превратившись в миниатюрную рельефную карту.       Когда самолет набрал высоту и воцарилась шёлковая тишина крейсерского полета, подошла стюардесса. Она была воплощением безупречной привлекательности, а её улыбка, адресованная мне, сияла искренним профессиональным блеском, в котором, однако, угадывалась едва заметная снисходительность. Вероятно, я была далеко не первой женщиной, которую ЧонУк приглашал на этот борт.       Из предложенного меню я выбрала зеленый чай, воздушную несладкую выпечку и нарезку из фруктов. Под пристальным, неотрывным взглядом ЧонУка меня не покидало странное ощущение — будто я прохожу какой-то странный экзамен. А поскольку его улыбка не гасла, я решила, что пока отвечаю если не на "отлично", то как минимум удовлетворительно.       — Всё в порядке? — поинтересовался он, когда стюардесса, приняв заказ, бесшумно растворилась в глубине салона. — Выглядишь немного скованной.       — Мне просто непривычно, — я нервно рассмеялась, и звук этот показался мне чужеродным в спокойной тишине салона, — я впервые на борту частного самолета, словно какая-то знаменитость.       — Ты быстро войдешь во вкус! К тому же ты прекрасно впишешься даже в самый дорогой интерьер, — он сделал паузу, и его взгляд вновь медленно скользнул по мне, холодный и оценивающий, будто он определял не просто мой наряд, а мою совместимость с окружающей роскошью.       После его взгляд на миг переметнулся куда-то за моё плечо, вероятно, встретившись со взглядом той же стюардессы, и легким кивком он что-то одобрил. Спустя несколько минут передо мной появились два хрустальных бокала, запотевшие от холода, с игривым золотом внутри. Девушка аккуратно поставила их на полированную столешницу из темного дерева, разделявшую нас.       — Это, пожалуй, то, что сейчас мне необходимо, — наклонившись, я обхватила пальцами ледяной хрусталь. Холод обжёг пальцы, но внутри уже плескалось предвкушение. Капля бесстрашия, растворенная в пузырьках.       — Чем ты хочешь заняться в Пусане? — он не сводил с меня глаз, наблюдая, как я отпиваю маленькие, осторожные глотки. Его собственный бокал стоял нетронутым, словно памятник самоконтролю.       — Я особо ничего не планировала, но хотелось бы погулять по городу, посетить знаменательные места, — Я поставила опустевший бокал, чувствуя, как по жилам разливается лёгкая, искристая волна, смывая первоначальную скованность.       — Хорошо, — протянул он, мягко коснувшись кончиками пальцев ножки своего бокала, пододвинув его ко мне, — я уже составил программу на выходные.       — Расскажешь? — спросила я, чувствуя тепло внутри и с вновь обретенной смелостью принимая второй бокал. Разум шептал о необходимости оставаться начеку, но тело и нервы уже благодарно откликались на сладкое ослабление тисков.       — Если ты не любишь сюрпризы, то могу рассказать, — ЧонУк всем корпусом исполнил лёгкий полупоклон вперёд, сократив дистанцию между нашими лицами до сокровенной. Мягко облокотившись руками о столик, он придал своей позе оттенок непринужденного флирта.       — Пожалуй, я хочу знать твой план «"от и до", — я же наоборот откинулась на спинку кресла, крепко сжимая бокал в пальцах, вновь восстанавливая приемлемое пространство между нами.       — Сначала позавтракай, а потом я введу тебя в курс своих планов, — с самодовольной ухмылкой он откинулся в своём кресле, зеркаля мою позу. Мгновение спустя между нами возникла, словно из воздуха, улыбчивая стюардесса с подносом, полным яств.       Ароматы выпечки и свежих фруктов особенно для пустого желудка были умопомрачительны. Моё нутро тут же отозвалось на это красноречивым, смущающе громким урчанием, что вызвало ласковую улыбку на лице девушки.       — Спасибо, — поблагодарила я её по-корейски, подвинувшись к столику и занимая позицию для немедленной атаки на завтрак. Затем, бросив на безмятежно улыбающегося ЧонУка твердый взгляд, практически приказала ему, — пока я ем, я готова выслушать твой план.       — Какой грозный тон! Не искоренить в тебе привычки командовать, — рассмеялся он, наблюдая, с каким первобытным аппетитом я впилась зубами в пышную, дымящуюся булочку.       — Невероятно вкусно, — пробормотала я с набитым ртом, но не отступила. — Но всё же, расскажи, что ты задумал на эти выходные? — Сделав обжигающий глоток зеленого чая и осознав свою резкость, я смягчила ультиматум: — Пожалуйста.       Мужчина снова не смог сдержать улыбку, но почти мгновенно его выражение лица вновь стало игривым. Он выдержал долгий, пристальный взгляд, дождавшись, пока на моих щеках выступят предательские пятна краски. Затем его взгляд скользнул под стол и вернулся ко мне, заставив меня непроизвольно замереть.       — Обувь, надеюсь, у тебя удобная. Потому что нас ждёт много прогулок, прекрасные виды и изысканные угощения. А в воскресенье, — он сделал театральную паузу, — я хочу познакомить тебя со своим лучшим другом.       — Оу… — невольно вырвалось у меня.       — Что смущает? — тут же последовал его вопрос.       — Мне кажется ещё рановато для знакомств, — честно озвучила я завертевшуюся в голове мысль.       — Я же не веду тебя на смотрины к родителям, — весело рассмеялся ЧонУк. — Это просто мой старый друг, мы вместе учились на юрфаке. Ему стало любопытно, почему я вот уже месяц так часто пропадаю в Сеуле. А узнав причину, он, разумеется, захотел с тобой познакомиться. Тем более, они придут вместе с женой. Она долгое время работала моделью в Европе, а теперь — креативный директор в Vogue Korea. Думаю, тебе будет с ней интересно познакомиться.       — Ого… — искреннее изумление окрасило мой голос.       — Возможно, твои работы ей понравятся, и ты сможешь сотрудничать с её журналом, — он просиял, поняв, что наконец-то попал в самую точку со своим сюрпризом, сумев по-настоящему впечатлить меня.       Диалог постепенно растаял, уступив пространство ровному, убаюкивающему гулу двигателей. Завтрак мы завершили в почти полном молчании, обмениваясь лишь краткими, понимающими улыбками и взглядами — это была тихая, созерцательная пауза, последний островок безмятежности перед погружением в очередной водоворот дел.       После того как стюардесса, с изящной точностью, убрала со стола и мягко напомнила о правилах на время посадки, корпус лайнера едва ощутимо вздрогнул, начав неспешное снижение, продираясь сквозь плотную пелену облаков. За окном замелькали сначала размытые пятна, которые вскоре обрели форму крыш, дорог и зелёных массивов.       Само приземление ощутилось лишь как легкое, почти невесомое касание земли. Не последовало ни привычного рёва реверса, ни ритуальных аплодисментов пассажиров — лишь плавное замедление и тихий разворот к ожидающему частному ангару. Распахнутая дверь впустила внутрь уже не сеульский, а влажный, пропитанный солеными нотами воздух нового места. От трапа к тёмному, солидному внедорожнику вёл лишь короткий ковровый путь — никаких автобусов, терминалов, томительного ожидания у ленты багажа.       У автомобиля нас встретил молодой человек, чья аккуратность и выверенность движений напомнили отлаженный механизм, столь похожий на того парня, что помогал нам в Сеуле. Молча приняв вещи, он открыл перед нами дверь и, заняв место за рулем, тут же тронулся с места, будто продолжение самого путешествия.              — Ты говорил, что у тебя в Пусане дом на берегу моря, — мой голос прозвучал сдавленно, когда автомобиль, замедляя ход, остановился перед коваными воротами. За ними, ослепляя холодным блеском, высились небоскребы из зеркального стекла и стали       ЧонУк лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от сверкающих фасадов.       — Дом, квартира, пентхаус… Какая разница? Но берег моря — это факт.       — С этим не поспоришь, — пробормотала я, запрокинув голову, пытаясь взглядом нащупать верхушку этой рукотворной горы. Башни терялись где-то в вышине, растворяясь в ослепительной лазури неба.       Машина плавно нырнула в полумрак подземного гаража, оставив за собой палящий зной улицы. Спустя несколько минут мы замерли у колонны с литерой «"8А". Водитель — помощник ЧонУка — выскользнул из-за руля с отточенной, почти механической точностью, извлек из багажника наши вещи и, наконец, распахнул перед нами тяжелые дверцы.       Лифт, поднимавшийся ввысь беззвучным скольжением, вырвал у меня дар речи. Я лишь молча наблюдала, как на табло, с головокружительной скоростью сменяя друг друга, мелькали цифры — хроника нашего стремительного полета к облакам. Когда створки бесшумно разошлись на семьдесят пятом этаже, я на мгновение замерла в проёме, не решаясь шагнуть внутрь. Меня охватила странная, звенящая тишина — не пустота, а насыщенность пространством и светом, который лился отовсюду.       Первым меня встретил воздух — прохладный, кристально чистый, с едва уловимым, но отчетливым дыханием моря, вплетенным в тонкий шлейф дорогого парфюма. А потом мой взгляд наткнулся на панораму, и сердце на миг остановилось. Вся стена напротив, от пола, выложенного полированным камнем, до безупречной линии потолка, была единым, необъятным окном в мир. За ним простиралось бескрайнее, усыпанное алмазными бликами море, сливавшееся на горизонте с бледной лазурью неба. Далеко внизу, словно разбросанные детские игрушки, виднелись крошечные очертания порта, белые паруса яхт и легкая, тающая в дымке дуга моста Гванана.       Само пространство квартиры дышало философией минимализма, доведённого до абсолюта роскошью. Это был не пустой, а наполненный тишиной интерьер, где каждая вещь имела значение и дышала безупречным качеством. Стены цвета сгущённых сливок, пол — крупные плиты матового травертина с призрачными прожилками.       Мебель, малочисленная и бескомпромиссная, походила на выставку скульптуры: диван цвета воронёной стали, обтянутый кожей такой податливой нежности, что к ней тянуло прикоснуться не ладонью, а щекой; исполинский стол из чёрного дуба, отполированный до состояния чёрной водной глади; кресла с абрисами, словно сошедшими с эскизов конструктивиста. Ни намёка на суету, на случайность. Лишь несколько молчаливых владык пространства — огромный холст, где сквозь живописную дымку угадывалась холодная ярость волны, и бронзовая абстракция на пьедестале, застывший миг металлической гармонии.       Кухонный остров, строгий монолит из чёрного камня и хромированной стали, напоминал пульт управления чем-то неведомым и совершенным. Всё здесь было приведено к абсолютному знаменателю чистоты, линии, покоя. Главным украшением интерьера, его смысловым центром и завершающим штрихом был сам мир за стеклом — вечный, необъятный и не подвластный никакому дизайну.       Скинув обувь и получив молчаливое разрешение кивком, я ступила босиком на прохладный камень. Шаг за шагом, боясь спугнуть хрупкую магию этого места, я погружалась в его глубину. Невероятный вид за стеклом, как живой панорамный экран, плавно смещался, открывая новые грани бесконечности. На миг мир потерял ощутимость, став чистым, почти болезненным переживанием красоты.       — Я могу выйти на террасу? — обернулась я к ЧонУку, что все это время наблюдал за моим молчаливым путешествием по его владениям.       Кивок был красноречивее слов.       Я рванулась к светящемуся контуру двери. Та отозвалась на лёгкий толчок бесшумным скольжением, и меня мгновенно обволокло, как тёплым влажным покрывалом, солёное дыхание океана. Бросив ЧонУку через плечо сияющую, невольную улыбку, я выпорхнула наружу и замерла, чувствуя, как захватывает дух от этой высоты и открытости. Казалось, стоишь на краю мира, где единственная твердь под ногами — это идеально ровный, тёплый под ногами пол.       — Нравится вид? Он здесь никогда не надоедает. — Его голос прозвучал сзади, тихо, но чётко, прорезая шёпот ветра. — Он всегда разный. — В этих словах не было банальной гордости обладателя. Слышалось глубинное, почти органическое слияние с этой высотой, этим горизонтом, этим укрощённым и приручённым бесконечным пространством, ставшим не просто фоном, а продолжением его сути.       — Очень, — выдохнула я почти беззвучно, не в силах оторвать восторженного взгляда от той тончайшей линии, где море растворялось в небе.       — Вид из твоей спальни будет ничуть не хуже, — сказал ЧонУк, поравнявшись со мной. Он опёрся о стеклянные перила, и его внимание теперь целиком принадлежало мне — каждый мимолётный жест, каждая тень эмоции на моём лице ловились им с такой бережной точностью, будто перед ним не было вовсе этого бескрайнего, дышащего горизонтом пейзажа.       — Правда? — В моём голосе, к собственному смущению, прозвучали нотки ребячьего ожидания, от чего он едва заметно улыбнулся.       — Правда, — ЧонУк тронул мою руку, побуждая двинуться, — но предлагаю всё же отправиться на прогулку, пока не стемнело. А видом с террасы ты можешь наслаждаться после сколько захочешь, пока не придётся вернуться в Сеул. К тому же наша прогулка тоже пройдет недалеко от моря.              Он не обманул. Мы приехали в экологический парк, больше напоминающий дикий, первозданный лес, взбирающийся по скале. Вдоль самого обрыва вилась деревянная тропа — настолько простая и естественная, будто её проложили не строители, а сам ветер, время и шаги случайных путников.       Наш путь петлял по деревянному настилу, то прижимаясь к обрыву, то ныряя в прохладную, пахучую темень соснового леса. Тропа была как змеиная кожа — чешуйчатая от времени и влаги, с переходами в виде коротких, скрипящих лестниц. И каждый её поворот был маленьким откровением: внезапно лес расступался, обнажая скалистый выступ, и мир взрывался бездонной лазурью.       Слева, под нависающим краем земли, лежало море. Оно почти не шумело, скорее дышало — низким, сонным гулом, который ощущался скорее грудью, чем ушами. Лишь иногда, там, внизу, где вода лизала черные камни, слышался короткий, звонкий всплеск, и тогда узкая полоска берега на мгновение белела пеной. Сосны, склонившиеся над тропой, шуршали длинными иглами; воздух был густ и пьянящ от запаха хвои, смолы — холодной и сладковатой, как забытое лекарство. Свет, пробиваясь сквозь частокол стволов, ложился на перила и наши лица размытыми, дрожащими пятнами.       — Я давно не видел тебя такой довольной, — голос ЧонУка прозвучал тихо, но перекрыл ровный гул моря, врезаясь в тишину между нами. — А ты так отчаянно отказывалась ехать.       — Ты прекрасно понимаешь почему, — я не отрывала взгляда от воды. Волны не спеша накатывали на скалу, будто вздыхали, и, встречая сопротивление камня, с тихим шумом рассыпались на мириады сверкающих, недолговечных брызг.       — Честно? Не очень, — его пальцы мягко, но уверенно обвили мою ладонь. Он потянул меня за руку, сократив шаткую дистанцию, превратив ее в сантиметры. — Если причина в том, что мы знакомы всего месяц, то она ничтожна. Время — плохой измеритель доверия.       — Я тебя плохо знаю, чтобы полностью доверять, оставаясь с тобой наедине, — наконец я обернулась и встретила его взгляд. Он был не просто пристальным — пронизывающим, будто сдирающим тонкий слой обыденности. И в тот же миг я почувствовала, как тихая, тревожная энергия заструилась между нами, пробуждая всё, что я так тщательно пыталась усыпить: острый интерес, тягу, физическое желание, от которого перехватило дыхание.       — Это всего лишь отговорки, — возразил он без тени улыбки. — Спрашивай. Что ты хочешь узнать?       — Да всё! — я вздернула плечи с внезапным раздражением. Ведь он прекрасно знал, что ничего о себе толком и не рассказывает.       — Ну хорошо! Пойдем! — он потянул меня вперед, — я родился в Пусане. Мой отец владелец и основатель одной из самых богатых компаний по производству электроники в мире. Я возглавляю Пусанское отделение в его корпорации. У меня есть младшие брат и сестра. Я люблю классическую музыку и старое европейское кино. Я прекрасно готовлю и планирую завтра тебе это продемонстрировать. Увлекаюсь верховой ездой. У меня свои конюшни, где есть великолепные скакуны. И арабские, и английские жеребцы. Можем заехать завтра на них взглянуть. Люблю море и океан, если захочешь, мы можем уйти за горизонт на яхте при первой возможности. У меня несколько высших образований, я говорю на пяти языках. Или тебе нужны сухие факты: рост, вес, группа крови, любимый цвет и любимое блюдо? Спрашивай. Я открыт.       Не успел вопрос сформироваться на губах, как не успела я осознать этот поток откровений — бурный, сокрушительный, будто прорвавший все шлюзы, — как тропа внезапно вывела нас на смотровую площадку. Я замерла, воздух застрял в груди.       Мы оказались на каменном козырьке, парящем над бездной. Внизу, в объятиях рваных скал, лежала бухта с водой цвета утраченной бирюзы — густой, почти нереальной лазурью. Дневное солнце, смирив пыл, клонилось к краю горизонта, и небо начало тлеть: золотые угольки по краям, глубокая синева в зените, а у самой воды — полоса малинового пепла. Этот закатный костёр разжигал над морем тихую, торжественную пожарь.       — Боялся, не успеем, — голос ЧонУка прозвучал рядом, и его пальцы, тёплые и уверенные, переплелись с моими, — жаль только, что сегодня здесь так многолюдно.       — Невероятно, — выдохнула я, заворожённая, позволяя ему подвести меня к самому краю, к холодному дуновению, поднимавшемуся из пропасти. Лишь тогда краем глаза я отметила, что площадка действительно была полна. Влюбленные пары, прильнувшие друг к другу в немом ожидании чуда, в предвкушении момента, когда солнце коснётся воды.       ЧонУк оторвался от созерцания пейзажа, прислонился спиной к перилам, развернувшись ко мне. Он притянул меня к себе, нарушив дистанцию, которую я тщетно пыталась сохранить. Его внимание было приковано только ко мне.       — Ты пропускаешь самое главное, — смущённо прошептала я, бросив взгляд на разгорающийся небосвод.       — Передо мной нечто в миллион раз прекраснее, — его голос был низким, обволакивающим, как шёлк. Он мягким движением, едва касаясь кончиками пальцев моего лица, убрал прядь волос, взметнувшуюся порывом ветра, и закрепил её за моим ухом. Его прикосновение обожгло кожу. — Ты мне нравишься, Кира.       Жар хлынул к щекам, затмив собою все краски заката. Я оторвала взгляд от неба и встретилась с его глазами. В них отражалось угасающее солнце, и его лицо в этом мягком, золотистом свете казалось работой гениального скульптора — безупречные линии, тени, скользящие по скулам, тёплый бархат кожи. Я чувствовала его желание — плотное, ощутимое, резонирующее с моим собственным пульсом. Его взгляд медленно скользнул к моим губам. Руки обвили талию, прижали крепче.             Притяжение стало физической силой, законом природы, которому невозможно противостоять.       Мир сузился до точки соприкосновения. Мои губы встретились с его, и всё внутри взорвалось тихим, всесокрушающим громом — волной первобытного, чистого возбуждения, смывшей все мысли, все страхи, всё, кроме этого мгновения, этого вкуса, этого полного исчезновения в другом человеке под аккомпанемент гаснущего мира.