Всегда Он

      Боже, что же я наделала…» — прошептала я в темноту, стиснув зубы и вжимая ладони в виски, будто могла выдавить из себя само воспоминание. Я съежилась под одеялом, ставшим вдруг нестерпимо тесным и колючим. Часы бежали в пустоту, а сон и не думал являться. Вместо него — навязчивый, неумолимый кинопроектор сознания, вновь и вновь прокручивающий кадры минувшего дня.       Я столько раз себе говорила, внушала, что не должно быть в рабочем пространстве никаких интрижек и романов. И до него — до Чон Ука — этот догмат был нерушим. Что же случилось сегодня? Разум, сбитый с толку, лишь беспомощно разводил руками. Но хуже этой умственной неразберихи была иная, животная тяга — плотское томление, что нашептывало: сбрось эти шелковые оковы, пересеки коридор, пади к его порогу. Там, в нескольких шагах, ждало забвение, которого так неистово жаждало мое тело с той самой первой встречи.       Я закрывала глаза — и мгновенно видела и чувствовала: его руки на моей спине, закат, растворяющийся в алой дымке за его плечом, и тот поцелуй. От этого воспоминания по коже бежал электрический холодок, а внизу живота затягивалась тугая, болезненная пружина желания. Прогнать эти мысли было так же невозможно, как и приказать сердцу не биться.       Меня угнетала невыносимая ясность: та незримая, но столь чтимая мною грань — стена из стекла и профессиональной сдержанности — была разбита. Моими же собственными руками. Того, что произошло уже не вычеркнуть из хроники. А он сиял до самого конца вечера, пьяный не вином, а моей ответной дрожью, немым признанием, что поцелуй был не ошибкой, а искрой, от которой вспыхнуло всё мое естество. И этот его тихий триумф жёг меня посильнее любого стыда.       В дорогих простынях, что не приносили покоя, я металась, разъедаемая изнутри тихим, неумолимым червем сомнений. ЧонУк мне определенно нравился — это было лёгкое, почти воздушное увлечение, лишённое корней глубоких чувств. И всё же его слова, прозвучавшие накануне, отзывались во мне смутным, назойливым эхом — клубок угрызений, который я не в силах была распутать.       Я не была святой. Не раз я позволяла плоти диктовать свои законы, отодвигая в сторону и мораль, и чужие чувства. Но теперь во мне зародилась странная, новая градация — будто прошлая ошибка, разрушившая моё собственное счастье, наложила на душу невидимую сеть, и я запуталась в её ячейках, став заложницей собственной тревоги.       Уснуть было невозможно. И в какой-то момент грудь сдавило с такой силой, будто стены этой роскошной комнаты, тяжёлые и безмолвные, вытянули из воздуха последний глоток. Я резко спрыгнула с кровати, и подошвы босых ног коснулись холодного пола, залитого лунным светом, резким, как прожектор. Голова закружилась.       Комната, предоставленная ЧонУком, имела выход на террасу. Туда, к морю, я и устремилась. Едва дверь отворилась, ночной, солёный воздух обволок кожу, как живая, прохладная пелена. Я вдохнула полной грудью, и тихими шагами подошла к стеклянному парапету.       Бесконечность, раскинувшаяся в ночи, убаюкивала и в то же время обнажала тщетность всех моих терзаний. А шум прибоя — ровный, гипнотический — внезапно воскресил в памяти то, что случилось несколькими часами ранее…       * — Я… мы не должны, — вырвалось у меня шёпотом, когда мне хватило сил разорвать тот поцелуй — сладкий, пьянящий, желанный.       — Не должны что? — ЧонУк отстранился, чтобы взглянуть мне в лицо. Его глаза, обычно тёплые, теперь сверкали в полумраке.       — Неправильно заводить то, что может перерасти во что-то… с тем, с кем работаешь, — проговорила я, чувствуя, как вновь теряю твёрдость под его настойчивым, заискивающим взглядом.       — И кому из нас разорвать контракт с агентством, чтобы между нами не было рабочих отношений? — парировал он без колебаний, и его руки снова обвили мою талию, теперь крепче.       — Никому, — я отрицательно качнула головой, не в силах справиться с нахлынувшей путаницей чувств и отведя взгляд к горизонту. Там, на стыке моря и неба, догорала последняя алая полоска заката. — Просто… не делай так больше.       — Не делать как? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти весёлая усмешка. Моя растерянность, казалось, лишь разжигала его интерес. *              Однако ЧонУк внял моим словам. Остаток вечера он выдержал в тоне лёгкого, почти прозрачного флирта, не переступая черту, которую сам же и очертил. Его ухаживания за ужином и в машине были безупречно галантны, но между нами теперь витал незримый барьер — ровно на том расстоянии, где заканчиваются условности и начинается что-то большее. По возвращении в его апартаменты он, не дожидаясь колебаний, сам предложил разойтись по комнатам, будто намеренно возводя эту пресловутую дистанцию в абсолют.       Чёрное небо, усыпанное ледяным блеском звёзд и одиноким ликом луны, не принесло успокоения. Бросив ещё один взгляд в сторону хозяйской спальни и мысленно выстроив безупречный ряд причин, почему путь туда закрыт, я опустилась в плетёное кресло на террасе. Надеялась, что вид и ровный гул океана сработают не хуже колыбельной. Подобрав ноги и укутавшись в кашемировый плед, я утонула в бездумном листании ленты социальных сетей. Часы давно перешагнули за полночь, но сон не шёл. Ни монотонное дыхание волн, накатывавших на берег, ни скучное мелькание фотографий в соцсетях не могли убаюкать сознание. Зато они хоть ненадолго разгоняли навязчивый рой мыслей. То и дело в сети всплывали мои же снимки со Stray Kids, анонсирующие скорый камбэк. Я смотрела на них с чувством странной отрешённости, почти не веря, что ещё недавно легко работала и общалась с ребятами. Та жизнь казалась теперь призрачной и невероятно далёкой.       Ближе к трём ночи в мессенджере, который я использовала для связи в Корее, вспыхнуло уведомление: "У вас новое сообщение". Обычно там писали ЧёнРи или ДонСик. Но на этот раз — незнакомый местный номер. Ни слова, только одна фотография, вырванный из инстаграма скриншот.       И если до этого мгновения сон хотя бы призрачно маячил на горизонте, теперь он отступил бесследно и бесповоротно. Присланное незнакомцем изображение было тем самым воспоминанием, которое я отчаянно пыталась изгнать из сознания — закат, безбрежное море и я в объятиях ЧонУка. Видимо, я настолько растворилась в нём, что не заметила на смотровой площадке притаившегося наблюдателя с камерой.       Первая волна оцепенения отхлынула, уступая место леденящему, методичному анализу. Я отметила, что аккаунт, где изначально была размещена фотография, обладал солидной аудиторией, а количество сердец под снимком на момент скриншота уже перевалило за пятьдесят тысяч.       Ступив босыми ногами на прохладную плитку террасы, я стремительно отыскала первоисточник. Им оказался популярный уличный фотограф из Пусана, чья армия подписчиков насчитывала миллионы. В памяти тут же всплыло строгое предостережение ЧонУка — ничем не выдавать наши встречи в сети. Но здесь моей вины не было. Мы оба проглядели этого человека. Хотя… червь сомнения тут же прошептал: а что, если это не случайность?       Я запустила переводчик. Буквы сложились в фразу, от которой по коже побежали мурашки: "Самая красивая интернациональная пара уходящего лета". Мысленный строй, ещё мгновение назад старавшийся сохранить чёткость, распался враз, будто стая птиц, вспугнутая невидимым выстрелом. Теперь в тишине черепа звенело только одно — этот навязчивый, противный звон, под который отбивали такт все оставшиеся мысли. Хорошо ещё, что снимок был милым, невинным, даже прекрасным в своей простоте. Всего лишь лёгкие объятия на фоне заката. Но я знала, что случилось следом — поцелуй, долгий и очень нежный, даже немного на грани допустимых приличий. Наверняка у того фотографа были и другие кадры, куда более откровенные. Остаётся лишь мысленно благодарить его за то снисхождение, что он не выставил на всеобщее обозрение нашу с ЧонУком близость.       Я пробежалась глазами по комментариям. Ни у кого не возникло и тени сомнения: на фото — влюблённая пара. Что ж. Делать было нечего, кроме как отправить вежливую, но твёрдую просьбу владельцу аккаунта удалить снимок, опубликованный без моего согласия. Но мысль тут же, как острая заноза, впилась в сознание: а кто тогда мой таинственный благодетель, приславший этот скриншот? По спине вновь пробежал ледяной холодок. Среди подписчиков я не нашла ни одного знакомого имени. Собственно, откуда им было взяться?       Собравшись с духом, я отправила сообщение. Десять минут спустя оно всё так же висело непрочитанным. Чему, впрочем, удивляться — на часах давно перевалило за три ночи. Затем я принялась набирать разные варианты послания для незнакомца — этого похитителя моего покоя. Фразы рождались и стирались одна за другой, пока я не отправила самую простую, выдохнув её вместе с остатками сил: "Красивое фото".       Неумно. Неостроумно. Но ровно настолько, насколько хватило ресурса после этого бесконечно долгого, вывернутого наизнанку дня. Рядом с номером тут же вспыхнуло: "В сети". Он или она, кто бы не прятался за анонимностью, прочёл мое сообщение. И… ничего. Ни звука. А через мгновение статус сменился на холодное«"не в сети".       Я ещё какое-то время сидела на террасе, в пустоте ночи, бесцельно листая ленту в тщетном ожидании ответа — всё равно от кого. Но сообщения не приходили. Зато пришёл сон — мой давно потерянный спаситель. Перебравшись под прохладу шёлковых простыней, я отключилась, не заснув, а скорее провалившись в бездну беспамятства, где не было ни сообщений, ни фото, ни чужого пристального взгляда из темноты.       Пробуждение пришло со стуком — лёгким, но настойчивым, бесцеремонно сорвавшим покров приятного забвения.       — Кира, если ты не планируешь проспать весь день, то пора возвращаться в мир живых, — донёсся из-за двери мягкий голос ЧонУка.       — Дай мне немного времени, — выдохнула я, и мой голос прозвучал сипло и глухо после сна.       — Хорошо. Я, а вместе со мной и вкусный завтрак. Или уже обед?! — Он тихо рассмеялся, — ждём тебя на кухне.       Густые портьеры наглухо скрывали окно, оставляя в полной неизвестности — царят за стеклом сумерки или день в разгаре. Я сладко потянулась, ощутив мимолётную досаду за украденные минуты отдыха, но тут же воспоминания — ночные переписки, тот самый снимок — нахлынули волной, смывая последние следы дремы. Резко подскочив в постели, я привычным движением нащупала смартфон.       На экране замерли иконки непрочитанных сообщений в двух мессенджерах. Сердце на мгновение учащённо забилось, ум уже рисовал возможные строки от тех двоих — и объяснения фотографа, и загадочные намёки незнакомца. Но увы. Уведомления были от коллег, подруг, рассылок. Ни тот, ни другой не соизволили ответить.       Зато в мессенджере красовалось несколько сообщений от ли ДонСика. Менеджер сообщал, что во вторник состоится рабочее совещание с отделом выпуска, так как верстка фотобуков была завершена. И он убедительно просил меня, как автора фотографий, на нем присутствовать.       Зная, что ЧонУк вряд ли составит мне компанию на предстоящем совещании, я в переписке с менеджером осторожно намекнула на риск оказаться на периферии серьёзного разговора. Господин Ли, однако, мягко отмел мои сомнения: молчаливое присутствие и кивок одобрения — порой красноречивее любых слов. Да и коллеги, свободно говорящие по-английски, не дадут утонуть в терминах.       Согласие было делом предрешённым. Работа — та единственная стихия, что наполняла смыслом и искрилась вдохновением, заставляя забывать об усталости и жертвовать иными гранями жизни без сожалений. Меня тревожило лишь одно: как сообщить ЧонУку, что в понедельник я покидаю его гостеприимные, роскошные стены. Уж эта новость вряд ли вызовет у него восторг.       Отправив менеджеру окончательное "да" и получив в ответ одобряющий смайлик, я сбросила одеяло. Планов на день озвучено не было, а потому и собираться было рано. Ограничившись умыванием, я накинула лёгкий атласный халат, оставленный для гостей в ванной, смахнула ладонью следы беспокойного сна с волос и вышла на кухню.       Картина, представшая мне, мгновенно воскресила в памяти все вчерашние смятения. И я мысленно поблагодарила господина Ли за спасительный предлог бегства из этого места, где меня испытывали на прочность с такой изощрённой нежностью.       ЧонУк, поглощённый приготовлением завтрака под бархатные переливы Вивальди, стоял ко мне спиной. На нём были лишь чёрные брюки, и в каждом движении — плавном повороте, лёгком наклоне — играли мышцы обнажённого торса, подсвеченные дневным солнцем. Я замерла, делая глубокие, тихие вдохи, пытаясь обуздать внезапный прилив возбуждения. Как же сладко, как дерзко плясали солнечные зайчики по матовой поверхности его кожи, очерчивая рельефы, будто высеченные резцом скульптора. Да, определенно спасибо рабочему совещанию. Моих скудных запасов самообладания в такой компании точно хватило бы ненадолго.       — Доброе утро, спящая красавица, — он обернулся ко мне, и блеснул очаровательной улыбкой.       — День только начался, а уже сексуальное давление, — монотонно пробормотала я, стараясь, чтобы в голосе звучала только шутка, и быстрыми шагами устремилась к барной стойке под его раскатистый, довольный смех.       — Я всего лишь в своей привычной домашней униформе, — самодовольная искорка мелькнула в его глазах, — если тебя смущает, могу накинуть рубашку.       — Будь добр, — буркнула я, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам, но держа интонацию строго-деловой.       — Как прикажешь, — с театральным вздохом покорителя он накинул рубашку, но оставил её расстёгнутой, проигнорировав самую суть моей просьбы с видом человека, одержавшего маленькую, но приятную победу.       — Невероятно аппетитно пахнет, — кухня была наполнена тёплыми, манящими ароматами, от которых тут же заныл голодный желудок и предательски заурчало в животе. — Что у нас сегодня на завтрак?       — Омлет в средиземноморском стиле, тосты, свежие фрукты и, если захочешь, бокал сангрии, — он расставлял передо мной одно блюдо за другим, разжигая аппетит с каждым движением. — Ты спала так долго, что уже наступил час, когда можно пить алкоголь без малейших угрызений совести.       — Шампанское, говорят, позволительно с самого утра, — я усмехнулась, — но я лучше выпью кофе. Вчера мне с трудом удалось заснуть.       — И что же тебе мешало? Или… кто? — заварив ароматный кофе, он поставил пузатую кружку прямо передо мной, а сам занял стул напротив, не отрывая лукавого, изучающего взгляда.       — Я помню, ты просил меня не выкладывать наши совместные фотографии в интернет, — выражение его лица дрогнуло, всего на миг, почти неуловимо. Я выдержала паузу, намеренно затянув её. Мне нужно было проверить: связан ли он с тем таинственным незнакомцем и причастен ли к появлению в сети того самого снимка.       — И? — ЧонУк приподнял бровь, когда молчание затянулось.       — Вот, — я открыла страницу известного уличного фотографа и плавным движением пододвинула к нему смартфон, не сводя с него глаз, — наткнулась на этот пост ночью. Тут же написала автору, чтобы удалил, но он даже не прочёл моё сообщение, — созналась я, опустив ту часть истории, где фигурировал загадочный помощник.       Казалось, ни один мускул на его лице не дрогнул, но я ощутила — он удивлён не меньше моего. А под постом к тому времени красовалось уже больше трёхсот тысяч лайков. Наша фотография, на удивление, взлетела в топы.       — Безусловно, появление этого фото в сети — досадный промах, — голос ЧонУка звучал поразительно ровно, будто речь шла о погоде. Затем его губы растянулись в бесстыдной, вызывающей улыбке. — Но, чёрт возьми, снимок-то получился отменный! Я позабочусь об этом, не переживай.       Тут же, не отрываясь от чашки кофе, он набрал номер на смартфоне. Его указания человеку на другом конце провода были отточены, как лезвие, — чёткие, резкие, не терпящие возражений. Закончив разговор, он вернулся к завтраку, будто ничего и не произошло. Я уловила лишь обрывки фраз, но и их было достаточно, чтобы понять: жизнь злополучной фотографии на странице фотографа измеряется минутами.       И я не ошиблась. Едва мы допили кофе, как телефон ЧонУка тихо провибрировал, возвещая о новом сообщении. Взгляд, скользнувший по экрану, снёс маску равнодушия: губы дрогнули, сложившись в соблазнительную усмешку, а в глубине тёмных глаз мелькнула сатанинская искорка.       — Фотография удалена, — сообщил он с лёгкостью, демонстрирующей привычную власть. — Можешь удостовериться.       Так я и поступила. Раскрыв страницу известного фотографа, я обнаружила пропажу того самого снимка. Однако моё собственное сообщение к нему по-прежнему висело без ответа.       — Спасибо, — буркнула я, глуша экран телефона. Оставалась загадка: кто прислал мне тот скриншот? Таинственный благодетель всё так же хранил молчание.       — Если тебе нужна какая-либо помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне, — его рука уверенно легла поверх моей, тёплая и тяжёлая.       Я же в свою очередь всегда сторонилась чужой помощи, видя в ней скрытый договор, требующий неизбежной расплаты.       — Впрочем, — продолжил он, и его лицо вдруг исказила откровенно бесстыдная гримаса. Он лукаво подмигнул, кончик языка на мгновение коснулся уголка губ. — Этот кадр, конечно, исчез. Но остальные… Пожалуй, я сохраню их для личного архива.       Он отпустил мою руку и, одарив меня наглой ухмылкой, погрузился в созерцание экрана своего телефона, где один за другим проплывали украденные мгновения.       — Что там такое? — не удержалась я, пока его лицо озаряла всё та же наглая, почти вызывающая усмешка.       Он тянул время, лишь играюще приподнимая брови, листая одну за другой фотографии на экране. Каждый новый кадр будто добавлял масла в огонь — его взгляд становился всё самоувереннее, а в уголках губ затаилось что-то дьявольски-знающее.       Не прошло и минуты, как терпение моё лопнуло. Любопытство, тлеющее где-то внутри, вспыхнуло ярким пламенем. Я соскользнула со стула и оказалась рядом с ним прежде, чем успела одуматься. ЧонУк встретил меня взглядом, полным откровенного веселья и предвкушения.       Едва я попыталась заглянуть через его плечо, он молниеносно прижал телефон к груди, а свободной рукой уверенно обвил мою талию, притянув ближе. То самое желание, которое я так старательно пыталась загнать обратно в самый тёмный угол сознания, снова выползло наружу, будто только и ждало этого момента.       — Так нечестно… — прозвучал мой голос, нарочито обиженный и капризный. Ладони уперлись в его грудь, но оттолкнуть его не хватало ни сил, ни, если честно, желания. — Покажи…       — А что я получу взамен? — прошептал он, и его взгляд, медленный и тягучий, прополз по моему лицу, задерживаясь на самых сокровенных деталях.       — Ты обещал мне не торопить события, — выдохнула я, слегка отстраняясь, всем видом показывая серьёзность своих слов. Хотя внутри всё трепетало и сопротивлялось этому движению.       — Ладно уж, — сдался он наконец, и в его смехе прозвучала снисходительная нежность. Хватка ослабла, и он развернул ко мне экран телефона.       — Листай.       Как я и предполагала, фотограф сохранил не один кадр. Целая серия снимков — наших снимков — предстала передо мной. Некоторые из них были откровенны до беспощадности. Тот поцелуй… он выглядел на грани приличия, опаляюще-чувственным.       — Нравится? — его голос прозвучал прямо у самого уха, пока я, затаив дыхание, скользила по экрану. — Ты же профессионал. Должна уметь оценивать такие кадры, не краснея.       А я заливалась. Каждое воспоминание, каждая деталь, запечатлённая в пикселях, проживалась заново — и от этого по коже бежали мурашки, а щёки пылали предательским румянцем.       — Боюсь-то не я, что мои снимки увидят все, а ты, — стрельнула я в него взглядом, в котором дерзость смешалась с усмешкой. — А кадры и впрямь вышли что надо. Не зря этот парень так популярен.       — Согласен, — тихо, почти в ухо прошептал ЧонУк, и на миг его объятие стало крепче, почти болезненным. Потом он отпустил меня, поднялся со стула, и его голос вновь обрёл ровное, бесстрастное звучание. — В любом случае, нам пора. Ты проспала полдня, а я хочу успеть показать тебе кое-что до темноты.       — Куда мы поедем? — поинтересовалась я. — В очень красивое место. Но это действующий храм — оденься скромнее, — бросил он через плечо, собирая со стола посуду. Однако поймав моё недоуменное молчание, смягчил сухое предупреждение: — Просто на всякий случай. Я же не видел твоего гардероба.       Спустя полчаса, ушедших на сборы, и ещё сорок минут дороги, петлявшей вдоль побережья, мы прибыли к месту. К храму Хэдон, что, словно ласточкино гнездо, приютился на скалистых восточных берегах Пусана, обращённый лицом к бескрайнему морю.       — Это невероятно, — сорвалось с моих губ, когда мы пересекли дорогу, окружённую персиковыми деревьями, и вышли на скалистый берег к подножию храма. Даже назойливые толпы туристов, обычно выводящие меня из себя, не могли затмить восхищения перед этим идеальным симбиозом творения человеческих рук и вечной природы.       — Вот бы ещё разогнать всю эту суету, — словно прочитав мои мысли, пробормотал ЧонУк. Он взял мою руку и повёл сквозь кишащую многоголосую толпу по узким, каменным ступеням. Мы пробирались меж ветвей, унизанных крошечными бронзовыми колокольчиками и трепещущими на ветру бумажными молитвами, всё выше, к самому краю обрыва.       Павильоны, изящные террасы, изогнутые крыши с замершими в вечном дозоре мифическими стражами — всё это казалось не построенным, а выросшим из скалы, её второй натурой, продолжением каменной плоти утёса. Вся композиция храма рвалась к горизонту, к той сизой черте, где море и небо сливаются в одно. Здесь главный дирижёр — океан. Глухое, могучее биение прибоя о скалы — неизменный бас, фундамент мироздания. К нему примешивается шепот сосен на склонах, серебристый перезвон ритуальных колоколов и монотонное, нараспев чтение сутр из главного зала — все звуки сплетаются в причудливую, гипнотизирующую симфонию. Воздух же был густ и многогранен: солёные брызги, смолистый аромат сосен, воск от сотен свечей и сладковатый, уводящий в себя дымок сандаловых палочек.       — Это действующий храм? — Тишину, напоённую запахом старых деревьев и ладана, нарушил мой неуверенный вопрос, прозвучавший почти шёпотом.       — Да, — так же тихо подтвердил ЧонУк. Его взгляд скользнул к аркам и низко склонённым ветвям, сплошь усыпанным золотым кружевом из тончайших листьев-подвесок. Они шевелились на почти неощутимом ветру, будто перешёптываясь, — хочешь оставить свое пожелание?       Я поколебалась, чувствуя легкую неловкость от собственного скепсиса.       — Я не могу назвать себя слишком религиозной, — призналась я, неловко отводя взгляд к морю.       Он мягко улыбнулся, и в его глазах не было ни тени осуждения.       — Для веры в чудо не нужна религия. Достаточно просто на мгновение перестать быть циником.       Прежде чем я успела что-то ответить, он растворился в тени павильона, чтобы через минуту вернуться, держа в ладонях два золотых листа и чёрный маркер.       — Я своё напишу, — заявил он просто, словно речь шла о самом обыденном деле.       — Ладно, — сдалась я, окидывая взглядом целые рощицы таких же листьев, под каждым из которых таилась чужая, тщательно скрытая надежда. — И о чём же молится великий ЧонУк?       — А ты что напишешь? — Он притворно потянулся к моему листку, едва сдерживая улыбку.       — Не списывай, — фальшиво-строго буркнула я, прикрывая ладонью едва проступившие буквы. Потом, закончив, протянула ему листок. — Поможешь повесить? Туда, где понадёжнее       Когда наши листки присоединились к хору тысяч других, безмолвно поющих на ветру, мы медленно двинулись дальше. Внутри меня разлилось странное, глубокое спокойствие, резонирующее с тишиной места. Я видела людей, склонивших головы у камней желаний, их лица были озарены внутренней серьёзностью. Здесь было больше сложенных в молитве ладоней, чем поднятых для селфи телефонов. И в этот миг я поняла: это не просто точка на туристической карте. Это место, где самое сокровенное, личное и наивное желание становится частью пейзажа, тихим шёпотом, вплетённым в вечность.              Солнце, растекшееся по горизонту, зацепилось за изогнутые крыши павильонов, будто не хотело отпускать нас. Мы спускались вниз уже в сиреневых сумерках, и каждый наш шаг по отполированным временем ступеням отдавался в теле тихой, приятной усталостью. В ушах ещё гудел бас океана, смешанный с перезвоном колокольчиков, но его уже начал перекрывать нарастающий, привычный гул города. ЧонУк молча вёл меня за руку к машине, и в этом молчании не было неловкости — оно было продолжением того безмолвного диалога, что вёлся между нами на краю обрыва. Город, встречавший нас сначала робкими огоньками, к моменту, когда мы въехали в центр, взорвался неоновым каскадом. Священная тишина Хэдона медленно растворялась, замещаясь шипением шин по асфальту и далёкими гудками.       Лифт в его доме, бесшумный и стремительный, вырвал нас из объятий ночного Пусана и доставил в другую реальность. Дверь открылась беззвучно.       — Помнишь, я обещал когда-нибудь удивить тебя своим кулинарным искусством? — ЧонУк, переступив порог пентхауса, одарил меня такой деловой, почти профессиональной ухмылкой, будто я оказалась не рядом с ним, а в самой жаркой кухне мира с самим Гордоном Рамзи.       — Ещё бы не помнить, — рассмеялась я, освобождаясь от обуви, — ты успел похвастаться уже не раз. Да и сегодняшний завтрак… — я сделала паузу, — был действительно восхитителен.        — Сегодня я приготовлю для тебя еще и ужин, — он подмигнул с такой игривой дерзостью, что у меня внутри что-то тихо и сладко дрогнуло. Чувствовала я это отчётливо: этот человек соблазнял меня целенаправленно, тонко, без единого лишнего слова.       — Но только при одном условии, — в голосе моём зазвучала мягкая, но незыблемая строгость. — Ты откажешься от своего… привычного домашнего вида. — В памяти тут же всплыло утро и то, в каком он готовил мне завтрак.       — Идёт, — легко согласился он, смеясь, и протянул ладонь, будто для скрепления договора. Его пальцы сомкнулись вокруг моих на мгновение, тёплые и уверенные. — Ты пока можешь принять душ, переодеться. Я в это время подготовлю всё на кухне.       Я так и сделала. Неумолимая корейская жара всё ещё пылала в моих жилах, и первым, лихорадочным желанием после прогулки было желание сбежать от неё в прохладное, очищающее объятие душа, смыть с кожи липкую усталость и заодно тот клубок безумных эмоций, что распускался в моей груди здесь с каждым днём.       Но едва я переступила порог отведённой мне комнаты, мой взгляд притянулся, словно магнитом, к забытому телефону, молча лежавшему на зарядке. За короткое время моего отсутствия на него обрушилась целая лавина из неотвеченных сообщений. Среди них — два от моего таинственного благодетеля.       На экране застыли его слова, будто две загадочные печати: «       "Очень красивое. Но есть на нём что-то лишнее"» (16:07)       "Жаль или не жаль, что оно удалено?" (18:24).       И тогда мысленный вихрь накрыл меня с новой силой. Кто он? Что ему нужно? Какой смысл скрывается за его жестом? Стоит ли вступать в эту тихую игру? Рой вопросов, подозрений и догадок разрывал сознание на части, пока я, как заворожённая, просто смотрела на эти две строки, посланные в пустоту незнакомцем.       Не найдя ответа — ни для таинственного мистера Х, ни для самой себя, на вопрос, хочу ли и готова ли вести эту рискованную игру, — я отложила телефон. Решение этой задачи уступало место простому, физическому побегу: душ.       Горячие, почти огненные струи обрушились на кожу, обжигая и смывая дневной налет пыли и беспокойства. Но под этим каскадом воды разум, вопреки всему, не утихал. Он, возбужденный и непослушный, принялся рисовать причудливые образы. Он лепил из тумана догадок лица, приписывал незнакомому номеру черты то одного, то другого знакомого, разыгрывая немыслимые психологические драмы.       В одно из таких мгновений, в водовороте безумных предположений, тенью мелькнуло и самое невозможное: Бан Чан. Я тут же, почти с испугом, отшвырнула эту догадку. И причина была не в её фантастической нереальности, а в чём-то более глубоком и трепетном: мне до боли не хотелось, чтобы именно его взгляд упал на ту странную, необъяснимую близость с ЧонУком. Это было иррационально, хрупко и невыразимо глупо, но было.       Выскользнув из облака пара и накинув на влажные плечи легкое льняное платье, я вновь потянулась к телефону, безмятежно дремлющему на мягком покрывале. Бессознательный жест, лишенный четкой цели. Что я ждала? Абсурдный диалог с незнакомцем разжег во мне тлеющий уголек любопытства. Я отдавала себе отчет: одно слово — и ЧонУк раскроет его личность. Но в этой тайне была своя, тёмная прелесть.       Присев на край кровати, я ощутила в ладонях прохладу корпуса, и не давая себе шанса передумать, быстро набрала и отправила сообщение: "У тебя все равно сохранилась копия". Похоже, мало мне было приключений за последний месяц. Разум рисовал пугающие перспективы общения с призраком, но что-то глубже, потаенное, шептало: опасаться нечего.       Прождав ответа несколько томительных минут, одновременно отвечая на сообщения из знакомого, реального мира, я отшвырнула телефон, словно он был немым свидетелем, способным осудить мой вечер и возможное падение, и, разорвав круг размышлений, направилась на кухню хозяину квартиры.       — И что же ты приготовил для моего избалованного вкуса на сей раз? — мой голос, звучавший дерзко и вальяжно, растворился в просторной кухне, наполненной ароматами чеснока, оливкового масла и моря.       Взгляд скользнул по столешницам, выкладывая из разложенных ингредиентов кулинарную головоломку. Роскошные тигровые креветки, пучок свежего базилика, бутылка оливкового масла — картина складывалась в аппетитную итальянскую идиллию. Паста с дарами моря. А на барной стойке, подобно хрустальной слезе, запотевал от прохлады бокал, уже налитый игристым.       — Сегодня вечер посвящен dolce vita, — раздался позади спокойный, уверенный голос. — Апеннины на тарелке и вина Старого Света.       Я обернулась. ЧонУк, сдержав слово, стоял в приличной, идеально сидящей темной рубашке. В его улыбке читалось тихое торжество человека, который блестяще спланировал этот вечер.       — Итальянскую кухню я обожаю, — проронила я, с благодарностью приняв оставленный для меня бокал.       — Знаю, — его самодовольство обрело собственную, почти осязаемую плотность, и теперь нас в этой просторной кухне было, пожалуй, трое. ЧонУк понизил голос до сокровенного полушепота и укоротил дистанцию — ровно настолько, чтобы не нарушить приличия, но ощутимо потеснить их невидимые границы, — но одному мне не справиться. Не согласишься стать моим су-шефом на сегодня?       — К вашим услугам, шеф, — отрапортовала я с подчеркнутой, почти карикатурной серьезностью и, сделав спасительный глоток игристого, отвела в сторону его чересчур заинтересованный взгляд. Я не афишировала своих талантов, но и не без оснований считала себя умелой на кухне, особенно когда дело касалось любимых блюд. Похоже, мы составим отличную команду.       Кулинарные таланты этого красавчика оказались приятным дополнением к его внешности. На кухне он двигался с мастерством аса, его руки ловко и уверенно орудовали ножами, превращая продукты в аккуратные заготовки. Я старательно выполняла его поручения, но взгляд мой то и дело сворачивал с курса, притягиваемый гипнотической точностью его движений: быстрой нарезкой овощей, ювелирной очисткой креветок, сосредоточенной дегустацией соуса.       Бокалы же, казалось, жили собственной, полной жизнью — они не успевали опустеть, как вновь наполнялись прохладным, искрящимся вином. С каждым глотком игристость напитка перетекала в моё сознание, рождая там всё более смелые и воздушные фантазии. Они мягко, но настойчиво вытесняли не только дневные тревоги, но и саму возможность трезвого, разумного взгляда на происходящее. Финальным аккордом нашего кулинарного дуэта стал средиземноморский овощной салат с лёгкой цитрусовой нотой, после которого можно будет приступать к ужину.       Я, всё ещё в образе ответственного су-шефа, с тарелкой, отягощённой свежими овощами, направилась к раковине. Только холодная струя хлынула из крана, а первые брызги от помидора, окунувшегося в воду, рассыпались по столешнице, как я ощутила его руки. Они мягко, почти невесомо скользнули по моей талии, а вслед за ними, уже ощутимо, прижался к спине весь его корпус. По коже пробежала тихая, непреодолимая дрожь, и мир вокруг внезапно сузился до точки этого прикосновения.       — Шеф, боюсь я так не справлюсь со своей работой, и мы останемся без салата, — голос мой звучал сдавленно, но в нём не было и тени лукавства. Это была чистейшая правда. Сосредоточиться на простом действии — вымыть овощи — оказалось выше моих сил. Я застыла, будто в ступоре, с непослушным помидором в замершей ладони.       ЧонУк лишь усмехнулся уголком губ, не прерывая своего хаотичного, исследующего танца кончиков пальцев по моей спине и талии. А потом его губы, тёплые и влажные, прикоснулись к чувствительной коже шеи, и я снова ощутила, как внутри всё сжимается и плавится. Волна возбуждения, против которой не было никакой защиты, накрыла с головой.       — Пожалуй, я смогу обойтись и без салата, — его голос прозвучал низко и густо, прямо у самого уха.       С лёгкой, но непререкаемой силой он развернул меня к себе. Расстояние между нашими лицами исчезло, его сменила плотная, звенящая пустота, которую, казалось, можно было ощутить кожей. Гул бегущей из крана воды, холодная капля, скатившаяся с недомытого овоща, тяжёлое дыхание, опьянение, исходящее не столько от вина, сколько от его взгляда, — всё это сплелось в единый, неотвратимый клубок. Я перестала сопротивляться и, почти не слыша собственного голоса, выдохнула:       — Поцелуй меня…       Дважды просить не пришлось. Его губы нашли мои со стремительной, всепоглощающей уверенностью. Мысли, будто пушинки, сорвались с насиженного места и умчались в небытие. Не осталось ничего, кроме густого, пряного аромата его кожи, опаляющего жара, исходящего от его тела, и невыносимой нежности прикосновений. Но он лишь дразнил — вкушал, отступал, снова погружался в поцелуй глубже, заставляя меня терять почву под ногами, цепляться за него. И когда я уже полностью растворилась в этом долгом, иссушающем душу единении, он… просто отпустил. Сделав шаг назад, ЧонУк разорвал связь.       — Нет, — произнёс он с игривой, откровенно хищной ухмылкой, с лёгкостью разворачивая меня обратно к раковине. — Всё-таки я хочу салат.       Я застыла, оглушённая, с пустотой вместо мысли и с гулким эхом его поцелуя на губах.       Заканчивали готовить ужин мы не переставая флиртовать. С каждым движением, с каждым взглядом я теряла контроль над происходящим. Опасный коктейль — вино и близость человека, чье присутствие заставляет учащенно биться сердце, — делал свое дело.       — Боже! — вырвалось у меня, едва я ощутила вкус пасты. — Это… фейерверк для рецепторов. Прямо на языке. Ты волшебник, низкий поклон повару.       Он улыбнулся, и его взгляд стал еще более прямым, притягивающим.       — У меня была отличная помощница, — произнес он тихо, не выпуская нить сексуального напряжения, которая звенела между нами. Этого было достаточно — я сломалась.       — Что ты делаешь? — в голосе прозвучала натянутая нота, а на лбу легла легкая складка.       Он лишь слегка приподнял плечи, будто мой вопрос был верхом абсурда.       — Наслаждаюсь ужином, — ответил ЧонУк с неприкрытой, почти вызывающей невинностью. — Разве не для этого мы его готовили?       — Нет! Я не об этом! — воскликнула я, и мои руки сами взметнулись в выразительном жесте, будто не только паста была итальянской, а всё моё естество. — Ты уже второй день действуешь… как по нотам. Слишком правильно, слишком безупречно. Каждый взгляд, каждое слово, каждый жест — будто все выверено по учебнику соблазнения. Что это за спектакль?       Он медленно отставил бокал, опёрся локтем о столешницу, и его взгляд, теперь тяжёлый и изучающий, накрыл меня с головой.       — А разве плохо ухаживать за той, кто нравится? — голос его был спокоен, но в нём слышалось лёгкое недоумение.       — Плохо — нет. Невыносимо — да. Я чувствую себя… объектом для тонко проведённой операции. Мне душно от этой идеальной осады.       ЧонУк рассмеялся, коротко, с едва уловимым раздражением, и провёл рукой по лицу.       — Невероятно, — выдохнул он.       — Что именно? — я насторожилась, внутренне сжавшись, готовясь услышать нечто неприятное.       — То, что на твоём месте тысячи девушек мечтали бы оказаться в этом "осадном положении". Наслаждались бы, купались в нём. А для тебя это — непосильная ноша. — Он снова покачал головой, и его улыбка стала кривой, отстранённой, словно он рассматривал не меня, а какую-то сложную, не поддающуюся решению задачу.       — Место, кстати, я не бронировала, — слова сорвались с губ сами, острые и колкие, прозвучав неожиданно даже для меня. — Всегда могу уступить его кому-то из очереди.       — Я не хотел тебя задеть. Просто… изначально я считал тебя другой, — его улыбка смягчилась, стала почти виноватой.       — Какой? Поверхностной? — выпалила я, перебивая, не в силах сдержать этот едкий вопрос.       — Вовсе нет. И не коверкай мои слова, — ЧонУк взял паузу, сделал долгий, размеренный глоток вина, опустошив бокал. Молча наполнил его снова, будто собираясь с мыслями. — Когда я тебя встретил, я думал, что ты… проще. Не в плохом смысле. Яснее. Ты мне нравишься, и я ухаживаю так, как привык, как умею. Но если моё внимание давит на тебя, я сбавлю напор.       — Спасибо, — буркнула я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Чтобы скрыть смущение, я последовала его примеру — осушила свой бокал одним глотком. Вино оставило на языке горьковато-искристое послевкусие. — Мне… с тобой тоже приятно.       — На этом пока и остановимся, — подмигнул мне ЧонУк и наполнил мой бокал до краев искрящимся вином.

***

      По давней, почти ритуальной привычке, Чан переступил порог рабочего микроавтобуса последним, лишь когда трое его спутников уже растворились в креслах. Необходимость держать под контролем каждую мелочь давно вросла в него второй натурой, стала тихим, но неизменным бременем. Бремя лидера — груз не из легких, но он научился нести его, даже если для этого приходилось наглухо запирать где-то внутри тревоги, приносить в жертву собственные желания.       Погода сегодня в Сеуле оказалась беспощадна. Казалось, лето, опьяненное собственной мощью, и не думало отступать, а знойный август решил продлить свои полномочия. С самого утра воздух раскалился до кондиций середины июля, а небо, бездонное и жестоко-ясное, не оставляло надежды на пощаду — ни единого облачка, готового принять на себя удар палящих лучей. В съемочном павильоне, как он и предполагал, кондиционер, скорее всего, был лишь несбыточной мечтой. "Что ж, бывало и не такое", — мелькнуло у него в голове с привычной, вымученной смирительностью. За плечами осталась череда лет, научившая его справляться с чем угодно.       Молчаливо кивнув водителю, дав знак отправляться, Чан прошел вглубь салона. Мимо сонного ЧанБина, ушедшего в дрему в своем кресле, мимо увлеченного игрой на смартфоне ЧонИна. Лидер опустился на привычное место рядом с ХёнДжином, чья шевелюра сегодня пылала дерзким, почти неоново-розовым цветом — ярким пятном в сонной атмосфере салона.       Судя по звуку шин неподалеку, зашуршавших по бетонному полу парковки, микроавтобус со второй половиной группы уже отправился к съёмочному павильону. Их машина, вздрогнув, плавно последовала за ним, вырвавшись из прохладного полумрака подземной парковки и нырнув в ослепительную, разгоряченную духоту сеульских улиц.       С самого утра внимание Чана невольно притягивал розововолосый парень, которого сегодня словно подменили. Обычно его присутствие наполняло пространство: он был душой беседы, искрился шутками, а его заразительный смех, как эхо, подхватывал проделки ДжиСона и остроты ЧанБина. Но сегодня на его месте была лишь бледная тень — тихая, отстраненная и чужая. Он молчал, погружённый в тишину, и даже улыбка, изредка возникавшая на его лице, казалась хрупкой и мимолётной — бледным отражением того искромётного смеха, к которому все привыкли.       Пробираясь между креслами, Чан уловил картину: его спутник, с выражением глубокой озабоченности на лице, не отрывался от дисплея смартфона. Однако стоило Чану приблизиться на расстояние вытянутой руки, как устройство поспешно погасло, а взгляд собеседника, словно пойманный на месте преступления, устремился в пейзаж за стеклом, став невыразительно-отстраненным.       — Всё в порядке? — спросил Чан, пристегивая ремень безопасности. Его взгляд, наметанный годами лидерства, сразу выхватил неестественную скованность в плечах ХёнДжина.       — Как всегда, — пробурчал ХёнДжин в стекло, даже не повернув головы, его профиль был резок и неподвижен, а голос звучал приглушённо, будто был присыпан пеплом усталости.       Взгляд Чана скользнул по руке соседа, впившейся в корпус телефона. Пальцы были сжаты так, что кожа на костяшках натянулась, белея от напряжения.       — Тебе опять названивают с незнакомых номеров? — спросил он, стараясь, чтобы интонация оставалась ровной, почти бытовой. — Можем сменить номер. Я и сам эти назойливые звонки от незнакомцев терпеть не могу. Они чертовски выматывают и раздражают.       ХёнДжин коротко, сухо выдохнул — этот звук был больше похож на сдавленный смешок - всплеск горечи, чем на проявление веселья.       — Да я уже привык, — отсек он, наконец отрывая взгляд от окна и мельком встретившись глазами с Чаном. Взгляд был каким-то печальным и усталым. — У меня в чёрном списке теперь втрое больше номеров, чем в телефонной книге. Вот такой прогресс.       — Тогда в чём дело? — мягко, но настойчиво продолжил Чан. Он чувствовал это напряжение в воздухе — незримую тяжесть, витающую между ними накануне камбэка. Беспрерывная череда дел, репетиций и съёмок была испытанием для тела, но именно ментальное состояние каждого он считал той тончайшей струной, от натяжения которой зависела гармония целого. Их общее равновесие напоминало хрупкий часовой механизм, где одна смещённая шестерёнка, один треснувший винтик могли остановить весь ход.       — Да всё нормально, хён, честно, — почти тотчас отозвался ХёнДжин, наконец-то обернувшись к нему лицом. Во взгляде, мельком скользнувшем по Чану, промелькнула тень — не то извинения, не то усталой растерянности, — но он тут же погасил её привычной сдержанной маской. — Просто не выспался. И всё.       — Да уж, — тихо, почти про себя, усмехнулся Чан. — Сон нынче — роскошь малодоступная.       — Угу, — промычал в ответ розововолосый парень, и уголки его губ дрогнули в слабой, усталой улыбке, прежде чем взгляд снова сорвался в сторону, к мелькающим за окном пейзажам.       Бан Чан был абсолютно уверен в одном: друг его откровенно лукавил, пряча за ширмой бессонницы истинную причину тяжёлого настроения. Но давить, вытягивать силой откровенность — не в его правилах. Иногда тишина и готовность быть рядом, без вопросов, значили куда больше. Он откинулся на спинку кресла, позволив тишине заполнить пространство между ними, — тишине, в которой было больше понимания, чем в любых словах.              Ещё не успел пройти час, как автомобили с участниками и персоналом один за другим заняли места на запущенной площадке. Территория, куда они прибыли, будто выпала из течения времени лет десять назад и с тех пор лишь ветшала под открытым небом. Всюду буйствовала неухоженная растительность, асфальт под ногами был испещрён паутиной неглубоких трещин. Центром этого запустения служил непримечательный ангар, обшитый стальными листами, сварными швами, кривыми и небрежными, будто их наносили в спешке.       — Уже приехали? — раздался из первого ряда недовольный, сонный голос. Это ЧанБин, не открывая глаз, пробормотал своё разочарование.       — Хён, ты что, рассчитывал на полноценный сон? — язвительно заметил ЧонИн, уже поворачиваясь к выходу из микроавтобуса.       — Хорошо тебе, самый молодой, — пробубнил ему вдогонку старший коллега, тяжело поднимаясь с кресла и потягиваясь. — Тебе и вставать в такую рань в радость.       Чан вновь повернулся к соседу, неподвижно сидевшему у окна. Тот ждал, пока перед ним освободится проход, с виду спокойный и безмолвный, но в сжатых губах и отрешенном взгляде, устремленном в темное стекло, читалось прежнее, нерастаявшее напряжение.       — Ты сегодня вообще спал? — в голосе Чана прозвучала не только досада, но и тревога. Он не понимал: если ХёнДжин так устал, почему не позволил себе забыться в дороге, как это сделал ЧанБин?       — Чуть-чуть. Часа два, наверное, — ответил розоволосый парень без всякого выражения, словно констатировал погоду. — Мы идём?       — Конечно, идём, — Чан щелкнул замком ремня и поднялся, но не сделал ни шага. Пока они были одни в глухой тишине салона, стоило попытаться ещё раз. — Слушай, точно всё в порядке? Ты же знаешь, что можешь…       — Хён, — голос соседа стал резким, почти сдавленным, прерывая его на полуслове. — Я сказал, всё хорошо. Пошли. Нас ждут.               Когда участники группы и все сотрудники ступили на съемочную площадку, в ангар, где пахло горячим металлом и пылью, их мгновенно поглотил неистовый вихрь работы. Едва прозвучали дежурные приветствия — и вся громоздкая махина процесса пришла в движение. Ослепительная белизна софитов залила пространство окрашенное в тот самый зеленый, что поглощал все тени и отблески, объективы камер нацелились, словно недремлющие глаза, на главных звезд сегодняшнего дня. И вот уже, без передышки, тела, уже разогретые ожиданием, высекают в свете искры отточенной хореографии "Backdoor" — не просто танец, а заклинание, отлитое в совершенном дубле.       Записав необходимое количество дублей в павильоне, съемочная группа вышла на улицу лишь тогда, когда солнце начало милостиво смирять свой жар. Однако и теперь свежесть не спешила являться — воздух оставался густым и неподвижным. Даже внутри павильона, куда почти не проникали лучи солнца, стилисткам приходилось снова и снова поправлять образы, сметая с открытых участков кожи перламутровые следы пота. Что уж говорить о съёмках под открытым небом, где повторы энергичного танца лишь сильнее разожгут и без того раскалённые тела.       Пока съемочная группа суетилась, расставляя оборудование и проверяя настройки, а режиссёр отдавал последние распоряжения, участники группы разбрелись по площадке. Они искали спасения в длинных вечерних тенях, ненадолго погрузившись в тишину перед новым витком работы.       Тишина, впрочем, была недолгой. Первым её нарушил СынМин, ловко стащивший микрофон у режиссёра. С этого момента он начал своё путешествие по площадке. Сначала ЧонИн, под одобрительные улыбки коллег, напевал в него что-то лирическое и беззаботное. Но когда микрофон оказался в руках ДжиСона, задумавшего озорной кавер на песню "Ex", о тишине можно было забыть окончательно. Пространство перед павильоном взорвалось общим смехом, слившимся в единый раскатистый гул. Чан бросил взгляд на ХёнДжина и увидел, как тот наконец искренне, от всей души смеётся. Вот та самая атмосфера, ради которой всё и затевалось: когда общее настроение заряжает каждого, а каждый, в свою очередь, делится этой энергией со всеми, создавая нечто большее.       СынМин, вдоволь насмеявшись, сняв тяжесть с ног, завалился на стул рядом с ХёнДжином, и склонился к нему, пытаясь заглянуть в экран его телефона.       — Как ты думаешь, — начал он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — Кира опаздывает… или её сегодня вовсе не будет?       ХёнДжин не поднял взгляда. Он лишь глубже ушёл в себя, уткнувшись в холодное сияние телефона, выстраивая вокруг себя невидимую, но ощутимую стену. Однако его внимание давно уже раскололось — краем глаза он отметил, как замер, прислушиваясь к их диалогу, лидер. Чан стоял неподалёку, и тишина вокруг него стала особенно звонкой.       — А я откуда знаю, — пробурчал розоволосый сквозь зубы, но в его ворчливом тоне читалась старательная игра.       — Просто ты с ней общаешься чаще всех, — СынМин откинулся на спинку стула, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и небрежно. Поза выдавала напускное равнодушие, но в словах прозвучала искренняя нотка обиды на коллегу. — Я думал, она будет. Мне нравится, как она меня ловит в кадре.       На губах ХёнДжина дрогнула тень улыбки. Он наконец оторвался от экрана и повернулся к другу, бросив быстрый взгляд в сторону Чана. Тот по-прежнему был сосредоточен на их разговоре.       — В её контракте, полагаю, не прописано быть с нами на каждой съёмке, — произнёс ХёнДжин, и в его голосе теперь звенела лёгкая, почти невесомая усмешка, словно он объяснял взрослому то, что должен знать каждый ребенок.— Хочешь, я тебя поснимаю?       — Давай! — СынМин, будто подброшенный пружиной, сорвался с места, уже направляясь к присмотренному фону, его фигура выражала нетерпеливую готовность к действию.       — Погоди минутку, — бросил ему вдогонку розоволосый, и его слова, тихие, но весомые, настигли друга уже на расстоянии. ХёнДжин покачал головой, и на его губах распустилась улыбка — тёплая, чуть удивлённая этой стремительной прытью. Взгляд его скользнул в сторону: Чан, наконец, ослабил незримую струну внимания и теперь двигался в сторону режиссёра, растворяясь в суетном пространстве съёмочной площадки.       Прежде чем последовать за СынМином, ХёнДжин снова разблокировал смартфон. Пальцы, движимые привычкой или глухим внутренним зовом, сами потянулись к иконке с фотоальбомом. На миг палец замер в воздухе, совершив прерванный полёт, будто наталкиваясь на невидимую преграду сомнения. Но затянувшаяся пауза разрешилась лёгким касанием.       Экран ожил, открыв альбом, где самым свежим снимком был скриншот из Instagram известного уличного фотографа из Пусана. И пока взгляд его скользил по застывшему изображению, в душе вызревала тихая, неопровержимая уверенность: ждать Киру сегодня было бессмысленно.       Несколько мгновений он вглядывался в снимок: пара на фоне пылающего заката Пусана. Затем, резко свернул фото, перейдя в мессенджер, где словно немой укор красовалось ее сообщение без ответа. Пальцы сами вывели строчку: "Очень красивое. Но есть на нём что-то лишнее". Не позволив сомнению взять верх, парень нажал "отправить" и, будто стремясь убежать от собственной решимости, поспешил к СынМину — выполнять обещание.