Всегда Он

      Рабочий день тянулся густой, вязкой патокой к полудню, а деловые завалы и не думали редеть. Унылые совещания сменялись такими же унылыми встречами, и от их бесконечной череды накатывала глухая, обессиливающая тоска. В последнее время ЧонУка до скрежета зубов выводило одно и то же: каждый, кто занимал в компании высокий пост, не шёл к нему с готовым решением, а по-змеиному подползал с очередным вопросом, перекладывая бремя ответственности на его плечи. Но даже на злость уже не находилось сил. Всё его существо, каждый нерв, каждая капля внимания утекали в Сеул, вслед за Кирой.       С того самого мига, как она покинула его квартиру в сопровождении главного помощника Пака, он утратил покой. Мысли кружили вокруг неё, назойливые и неотвязные, и это раздражало дьявольски, до боли в висках. Злило, что он не мог их прогнать, что образ девушки преследовал его даже здесь, в восьмидесятиэтажной цитадели из стекла и бетона, где он привык быть недосягаемым.       Полуденное солнце с неумолимой яростью било сквозь тонированные окна, прошивая просторный кабинет раскалёнными золотыми спицами. Лучи ложились на минималистскую, безупречно выверенную обстановку — холодную, как в музее, дорогую и пустую. ЧонУк, облачённый в эту стерильную тишину, устало облокотился на столешницу из дорогого дерева. Он мягко, но ритмично разминал переносицу, пытаясь грубым физическим жестом выдавить из головы мутную пелену, вернуть себе способность мыслить чётко и холодно. В этот момент резкой трелью вспороло тишину переговорное устройство — и вместе с ней вскользнул в сознание безупречный, звонкий голос его помощницы:       — Господин Сон, к вам пришёл Чхве ДжунСок. Могу ли я его впустить?       ЧонУк на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как где-то в глубине закипает глухое отторжение к незапланированной встрече с другом. Он выдержал паузу — короткую, но достаточную, чтобы напомнить себе, кто он и где находится. Затем медленно, с хищной грацией выпрямился, расправил плечи, чуть откинулся назад и положил скрещенные ладони на стол — так, чтобы каждое движение, каждая линия тела транслировали одну простую истину: пространство и всё происходящее в нём подчиняются только ему.       — Да, — произнёс он негромко, но голос его прозвучал сухо и властно.       Через мгновение тяжелая дверь напротив его стола тихонько дрогнула, разрывая герметичную тишину кабинета. Сперва в образовавшуюся щель, словно белый флаг капитуляции, робко просунулась рука с зажатым в пальцах белым батистовым платком — немой, но безошибочно читаемый знак. ЧонУк наблюдал за этим молчаливым спектаклем без тени удивления: внутренне он был готов к этому явлению. Очередной хаос, сотворённый его другом, и очередное покаянное возвращение — сценарий, разыгранный уже десятки раз. Помимо воли, где-то в глубине его утомлённого сознания шевельнулось что-то тёплое, и суровая складка у рта смягчилась, тронутая скупой улыбкой.       Выдержав театральную, наполненную внутренним самолюбованием паузу, ДжунСок просунул в проём голову. Выражение его лица представляло собой столь искусную композицию из раскаяния, щенячьей мольбы и с трудом сдерживаемого веселья, что за одну эту немую сцену ему следовало бы немедленно вручить золотую статуэтку «Оскар».       — Входи уже, — голос ЧонУка, сухой и резкий, рассёк застоявшийся воздух кабинета. Он не выдержал этого знакомого до последней ноты фарса.       ДжунСок буквально влетел в кабинет, рассыпаясь в комичных, утрированных до гротеска поклонах, и каждый его жест, каждая торопливо брошенная фраза извинений были пропитаны фальшью самого высокого пошива — искренности в них не ощущалось ни на грамм.       — Хватит этого цирка, — устало обронил ЧонУк, тяжело откидываясь на спинку кресла. Дорогая кожа жалобно вздохнула, принимая вес его тела, и этот звук лишь подчеркнул бесконечную пропасть между ними — хозяином кабинета и его гостем.       — Перебор? Да? — лицо ДжунСока мгновенно преобразилось: маска кающегося грешника сползла, обнажив привычную, почти нахальную улыбку. С показной, граничащей с фривольностью беспечностью он развалился в кресле для посетителей, том самом, что было нарочито установлено на несколько сантиметров ниже — так, чтобы каждый входящий физически, костным мозгом ощущал свой статус на ступень ниже хозяина кабинета.       ЧонУк медлил с ответом ровно мгновение, достаточное, чтобы воздух в комнате сгустился. Затем, чеканя каждый звук, словно забивая невидимые гвозди, он произнес:       — Вообще-то не слишком.       Взгляд его, острый и слегка презрительный, холодной волной окатил ДжунСока с головы до ног.       — Тебе есть за что извиняться.       — Неужели я задел тебя? — протянул ДжунСок, и слова его сочились притворным участием, словно мёд, в который подмешали яд.       Он чуть подался вперёд, упёрся ладонями в колени, но поза его оставалась развязной — плечи излишне расправлены, подбородок задран так, точно он разглядывал не собеседника, а собственную значимость. Внутри же у него, словно раскалённый уголёк, тлело удовольствие: он видел, как желваки ЧонУка напряглись, и знал — попал в цель. ЧонУк молчал мгновение дольше, чем требовала простая пауза. Тишина в кабинете стала почти физически ощутимой — казалось, можно услышать, как медленно оседают пылинки в ярком солнечном свете.       — Ты оскорбил меня, — произнёс он наконец.       Голос его был ровным, как лезвие хорошо заточенного ножа, и таким же холодным. Ни одна мышца на лице не дрогнула — высокие скулы, плотно сжатые губы, взгляд, сосредоточенный и непроницаемый, словно у фарфоровой маски. И в этой абсолютной неподвижности заключалось самообладание такой силы, что на миг могло показаться — именно в честь ЧонУка когда-то назвали саму способность владеть собой.       ДжунСок расхохотался коротким, лающим смехом и шумно откинулся назад. Кресло жалобно скрипнуло, а он с размаху хлопнул ладонями по своим бёдрам — жест столь же громкий, сколь и вульгарный.       — Ты так злишься из-за той девчонки? — выдохнул он, и в голосе его не было ни тени раскаяния, одно лишь беззастенчивое любопытство. — Брось, ЧонУк! Пойдём лучше пообедаем.       ЧонУк медленно поднялся. Не рывком — плавно, словно преодолевая сопротивление самой атмосферы комнаты. Каждое движение было исполнено тяжёлой, благородной грацией. Ладони упёрлись в столешницу, затем выпрямились руки, и он возвысился над сидящим ДжунСоком, как башня над хижиной.       — Мне давно пора перестать с тобой общаться, — бросил он, развернувшись к двери, и в этом коротком движении сквозила та высшая степень презрения, когда даже взгляда не тратят на противника.       — Это выше твоих сил, — насмешливо донеслось из-за спины.       ДжунСок по-прежнему развалился в кресле, даже не шевельнувшись. Голос его лучился самодовольством — тёплым, маслянистым, обволакивающим.       — Настолько я очарователен! — закончил он и рассмеялся, на этот раз искренне, почти по-мальчишески, довольный собой.       ЧонУк остановился только у самого порога. Полоска яркого света упала на его плечо. Полуобернувшись, он бросил через плечо короткий, как выстрел, ответ:       — Настолько ты и придурок.       В приглушённом свете ресторана, где бордовый бархат стульев ещё хранил отголоски чужого присутствия, а воздух слоился ароматами жареного мяса и пряных соусов, ДжунСок, нетерпеливо ёрзая, подался вперёд.       — Виски… со льдом, — обронил он, и, едва заметно подпрыгнув на упругом сиденье, точно пришпоренный внезапным голодом, добавил: — И стейк. С кровью. Я голоден.       — Не рановато ли для алкоголя? — ЧонУк демонстративно скосил взгляд на запястье, пренебрежительно изогнув одну бровь, словно выносил молчаливый, но убийственный приговор.       ДжунСок надменно хохотнул, даже не удостоив этот жест вниманием.       — Уже почти час дня, всё в рамках этикета. Мне, в отличие от тебя, не приходится торчать в офисе, а большую часть дел на сегодня я выполнил, так что могу позволить себе расслабиться.       — Это каких таких дел? Проснулся, умылся и приехал доставать меня? — язвительно бросил ЧонУк, оглядев друга с головы до ног, и уголок его рта дёрнулся в снисходительной усмешке.       — Язви, язви! Ты просто завидуешь! — ДжунСок откинулся на спинку стула, оставив на прохладной столешнице раскрытую ладонь, и весь его облик — от расслабленных плеч до безмятежного лица — излучал совершенное безразличие к любым нападкам. — Я хотел тебе рассказать, что теперь активно вступаю в наш спор.       ЧонУк даже не поднял глаз, но внутри у него всё покоробилось, словно кто-то провёл ногтем по свежей царапине. Память услужливо подкинула вечер знакомства с Кирой и мерзкое поведение и слова друга.       — Так вот, — продолжил ДжунСок, и, заметив, как тень пробежала по лицу собеседника, не удержался от саркастичного смешка, — глядя на твою излишнюю заинтересованность, я продолжу. На следующей неделе я лечу в Европу; моя красотка будет там. Она начала гастрономический тур по старому свету, а я, представь себе, сказал ей, что моя командировка столь неожиданно совпала по времени с её путешествием. Там уже и начну активные действия…       Бесшумно скользнув между столиками, официант принёс напитки и аккуратно, почти бестелесно, расставил их. ДжунСок тут же сжал пальцами запотевший бокал, поднёс к лицу, вдохнул холодный, отдающий торфом аромат, и сделал внушительный глоток обжигающего ледяного виски.       Тяжелый хрустальный стакан обрушился на столешницу с такой силой, что по затухающему звону прокатилась барабанная дробь янтарных брызг. Капли холодного виски веером разлетелись по скатерти; две из них упали на безупречно-черный экран дорогого смартфона ЧонУка, растекшись крохотными, искажающими свет линзами. Ресторанный полумрак сгустился, в нем особенно остро запахло спиртовой резкостью, смешавшейся с тяжелым ароматом стейка, что томился на соседнем столике. ЧонУк не вздрогнул. Лишь на мгновение задержал взгляд на оскверненном экране, после чего, пренебрежительно медленно, словно снимая невидимую перчатку, взял с края стола накрахмаленную салфетку. Белая ткань с тихим шорохом прошлась по стеклу, стирая следы вторжения, и в этом ненарочитом, почти ритуальном жесте было куда больше уничтожающей брезгливости, чем в любой самой изощренной брани.       — Извини, — буркнул ДжунСок, но уже с куда меньшим напором, словно его собственный порыв обжег пальцы. Однако усмиренным он оставался лишь долю секунды: в глазах его снова загорелся недобрый, маслянистый огонек. — Готовь документы на яхту. Кажется, в нашем споре наметился победитель.       Он облизал губы хищным, вороватым движением языка, точно стряхивал с них не только капли виски, но и остатки сомнений, и тут же приложился к стакану, втянув в себя колкую ледяную жидкость. Кадык его дернулся вниз, а после он шумно выдохнул, и в этом выдохе без труда угадывалось торжество охотника, уже слышащего топот загнанной дичи.       — Мне кажется, что наш спор… — начал было ЧонУк, но ДжунСок взвился над столиком, как дирижер над оркестровой ямой.       — Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп, я знаю, что ты хочешь сказать! — Его взметнувшиеся в воздух руки драматично рассекли воздух, оставив после себя едва уловимый запах его парфюма. Свет на мгновение скользнул по запонке, брызнув в стены золотой искрой. — Почуяв пепел грядущего поражения, ты просто решил слиться? — Он наклонился, театрально сузив глаза, и каждое слово теперь было пропитано ядовитым скепсисом.       — Ошибаешься. Я нисколько не сомневаюсь в своей победе, — холодно отчеканил ЧонУк, и его интонация резанула воздух, словно лезвие по стеклу. Однако внутри, под слоем ледяного спокойствия, уже шевелилось смутное, саднящее раздражение. — Но мне кажется, что наш спор слишком аморальный.       ДжунСок картинно закатил глаза, покачал головой, и, подавшись корпусом так низко, что дыхание едва не обожгло щеку собеседника, зашептал — с той особой, сценической вкрадчивостью, что бывает громче крика:       — Или ты… — он сделал паузу, оглядев зал с заговорщицким прищуром, — боюсь даже произносить подобную мерзость вслух… влюбился?       ЧонУк ощутил, как внутри что-то коротко, остро дернулось — то ли от злости, то ли от неожиданного призрака правды, которую он сам себе не позволял назвать. Но лицо осталось прежним — маской, вырезанной из вечной мерзлоты.       — Не неси чушь! — его голос прозвучал монотонно и сдержанно, точно метроном, задающий ритм в пустом зале. — Просто, в отличие от тебя, у меня еще сохранились крупицы морали.       В тот же момент, его телефон блеснул оповещением. Дальнейшие возгласы возмущения, негодования, новые театральные выпады ДжунСока — все это отступило, растворилось в густом ресторанном гуле, как звуки далекого оркестра за толщей воды. ЧонУк уже не слышал и не видел ничего вокруг. Его мир в этот миг сузился до размеров ладони: он смотрел, почти не дыша, в особое приложение, где на карте Сеула пульсировала алая точка с короткой подписью «К». Точка неторопливо скользила из одной локации в другую.

***

      Встреча в студии была назначена ровно на два часа пополудни. Чтобы пунктуальность моя осталась безупречной, я выскользнула из дома более чем за час до условленного срока, отведя минут пятнадцать как минимум на прихоти непредвиденных обстоятельств.       Моим стилистом значилась ЧёнРи, и за образ можно было не тревожиться: её проворные, точно знающие своё дело руки уже не раз превращали меня в живое полотно. Однако внутри всё равно дрожала тонкая, стеклянная нить волнения. Мой модельный опыт стремился к нулю. Я все-таки, фотограф, привыкшая сама охотиться за совершенным мгновением, знала, каким движением плеча рождается кадр, умела лепить свет и направлять взгляд. Но одно дело — стоять по ту сторону объектива, указывая, как быть, и совсем другое — самой превратиться в сердце этого самого кадра, ощущая на себе пристальное дыхание линзы.       Концепция предстоящей съёмки дышала предельной, почти акварельной простотой: нежность, прозрачность, невесомая лёгкость. Нюдовый макияж — как прикосновение утренней дымки, палитра тонов столь бесплотных, что, казалось, сквозь экран и глянцевый снимок должен струиться аромат чего-то безупречно-свежего, едва уловимого, точно запах талой воды или только-только расцветшей розы. Всё — от напряжённой тишины композиции до тончайших цветовых переходов и последней, почти незримой детали — обязано было кричать, не срывая голоса, лишь обволакивая шёпотом: именно эта косметика способна приблизить кожу к идеалу, сделать её светящейся изнутри, будто фарфор, согретый солнцем. Едва я переступила порог условленного здания, как меня окутало звонкое эхо, будто удар маленького серебряного колокольчика:       — Ты сама пунктуальность! — ЧёнРи всплеснула руками, и её голос зазвенел радостью, разбивая мою внутреннюю тишину.       — Стараюсь, — отозвалась я, чуть склоняя голову в поклоне, в который нарочно вплела капельку театральности — лёгкий, почти балетный изгиб шеи. А потом, выдохнув, добавила тише, обнажая правду: — На самом деле, я очень волнуюсь.       — Да брось ты, — ЧёнРи дёрнула плечами, точно сбрасывая с них невидимую пыль сомнений, и коротким кивком головы приказала следовать за ней. Этот скупой, почти командирский жест был полон такой уверенной нежности, что спорить не хотелось совершенно.       Мы поднялись на четвертый этаж того же здания, где я ранее знакомилась с госпожой Чон и делала пробные кадры. Этот же этаж был отдан под творческую студию — лабиринт залов для съёмок, перетекающих один в другой, где лаконичная белизна циклорам соседствовала с вычурными интерьерными замыслами, будто архитектор решил поселить здесь саму идею бесконечного перевоплощения.       ЧёнРи провела меня в одну из гримёрных — комнату, стены которой были зеркалами, и в них множился свет, делая пространство одновременно интимным и бескрайним. Она указала на дальний стул, один из восьми, выстроившихся вдоль стеклянной глади, и я послушно опустилась на него, чувствуя, как холодок дерматина проникает сквозь ткань платья.             Девушка тут же принялась колдовать над столиком: её пальцы порхали над кистями, палетками, щипцами для укладки, раскладывая их с той отточенной ловкостью, что бывает только у человека, для которого эти инструменты — продолжение рук. Я молчаливо следила за ней, заворожённая этим безмолвным танцем, и тревога внутри меня постепенно уступала место тихому восхищению.       — Благо у тебя и так идеальная кожа, — уверенно пробормотала ЧёнРи, не поднимая глаз, и мягкая кисть уже скользнула по моей скуле, растирая что-то невесомое, — я только добавлю свежести и румянца.       Ровно в тот миг, когда прохладный ворс коснулся моей щеки, за спиной у нас возникла тонкая фигура. Девушка, что должна была составить мне пару в съёмке, приблизилась почти бесшумно — лишь лёгкое дуновение её шагов и едва уловимый шорох одежды. Она поклонилась, чуть заметно, словно стебель под дуновением ветра, но её глаза при этом жили отдельной, быстрой жизнью: они бегали по моему лицу — пристально и всё же украдкой.       — Здравствуйте, — произнесла она. Голос её был мягок, но взгляд оставался цепким. — Я Сон ДжиЁн. Надеюсь на продуктивную работу.       — Очень приятно, Кира, — отозвалась я, импульсивно подавшись вперёд в попытке встать и поклониться как подобает.       Но ЧёнРи не позволила. Её ладонь легла на моё плечо — легонько, но твёрдо, удерживая меня на месте, точно драгоценную материю, которую нельзя мять.       Сон ДжиЁн ещё несколько долгих, зыбких мгновений разглядывала меня, а затем легко, почти невесомо развернулась и поспешила на съёмочную площадку, оставив после себя лишь шёпот невысказанного любопытства и тонкий аромат пудры.       — Такая красивая… — выдохнула я почти беззвучно, одними губами, слова растворились в тусклом свете ламп.       — Ага, какая красивая, такая же и вредная! — буднично отозвалась ЧёнРи, даже не поднимая головы. Её унизанные тонкими кольцами пальцы продолжали порхать над моим лицом, орудуя кистью. — Но Госпожа Чон, стоит отдать ей должное, обладает идеальным вкусом, тут не поспоришь.       — Поужинаем после работы? – предложила я, проследив в зеркале за её сосредоточенным взглядом, прикованным к моему облику.       — Не могу, — ЧёнРи состроила трагичную мину: уголки губ опустились, бровки жалобно изогнулись домиком, точь-в-точь провинившийся щенок. — У меня сегодня ещё работа в агентстве. А завтра рано утром подготовка невесты.       — Мм, ясно, — я сдержанно кивнула, пытаясь укрыть за равнодушием острый укол разочарования и любопытства. — А сегодня чья съёмка?       Видимо, скрыть мне это не удалось: ЧёнРи мгновенно уловила потускневший огонёк в моих глазах, и что-то похожее на виноватое понимание мелькнуло в её улыбке.       — Фотосессия участниц Twice, собираю там несколько девочек, — пояснила она, нанося последние штрихи на макияж и мягко перебирая мои волосы, готовясь к укладке.       — Ты и с ними работаешь? — изумлённо вырвалось у меня.       — А то! — ЧёнРи театрально вздёрнула подбородок, копируя надменный жест из какого-то американского фильма, и её озорной тон эхом отскочил от зеркал. — Я как-никак сейчас одна из лучших стилисток в агентстве.       — Ты крутая, — пробормотала я, пристально вглядываясь в собственное преображённое лицо. Это было чистой правдой. ЧёнРи играючи создавала образы, способные очаровать с первого взгляда, и делала это с пугающей скоростью. Моя кожа сияла ровным, перламутровым светом, глаза будто распахнулись шире, а скулы стали мягче и в то же время очерченнее. Я едва узнавала саму себя.       — Да, — отозвалась она, но теперь в её голосе прорезалась виноватая нотка. Тонкие пальцы на секунду замерли в моих волосах. — Только вот… мне придётся уйти уже очень скоро.       — Как скоро? — тут же перебила я, ощущая, как внутри неприятно сжимается тугой жгут тревоги.       — Минут через сорок, — ЧёнРи состроила до невозможности невинное личико: распахнутые глаза, чуть приоткрытые губы, полная неискушённость в каждой черте. При этом она накручивала на щипцы очередную прядь моих волос, и лёгкий парок от горячего металла лишь подчёркивал её притворное простодушие. Злиться на неё — бесполезный труд, я знала это слишком хорошо.       — То есть, я правильно понимаю, — начала я медленно, изо всех сил придавая лицу недовольное выражение, что, кстати, было совсем несложно: по собственной инициативе я бы ни за что не оказалась в этом кресле, — ты втянула меня в эту авантюру, а теперь бросаешь?       — Ну да, — ЧёнРи невинно вздёрнула плечами, отчего свободный шёлковый топ едва не соскользнул с ключиц. — Виновата.       — У меня нет слов, — хмыкнула я, уперев в её отражение тяжёлый, укоризненный взгляд. В зеркале наши глаза снова встретились: мои — искрящиеся напускным гневом, и её — полные нежного сожаления, с озорным бесёнком где-то в самой глубине.       — С меня ужин, — вновь виновато вздёрнула плечиками стилистка, на этот раз с видом кающегося грешника, предлагающего щедрую отступную. — По рукам? Я побуду с тобой в начале съёмки, не сердись.       — У меня не получается почему-то на тебя сердиться, — буркнула я, чувствуя, как стена притворного возмущения тает под натиском её обаяния. Потом вздохнула, выдержала многозначительную паузу и драматично добавила, приправив фразу комично вызывающим выражением лица, достойным лучших дорам: — Только ужин должен быть достойным, раз меня угощает лучшая стилистка JYP.       Она лишь кивнула, а после звонко и открыто рассмеялась — этот смех рассыпался по комнате хрустальными переливами.       Закончив работу над моим образом, что вышел до осязаемости нежным — мягкие, струящиеся волосы, собранные в низкий пучок так, словно над ними вовсе не колдовали горячими щипцами и шпильками, а лишь коснулись лёгкой, полусонной рукой; макияж, что магическим образом не выдавал себя, создавая полную иллюзию натуральной, светящейся изнутри кожи, — ЧёнРи проводила меня к стилисту, ответственному за полный образ и концепцию.       Там мне протянули чёрный топ бандо и попросили просто спустить верх платья: кадров в полный рост съёмка не предполагала, только крупные портреты и поясные. Я закусила губу, коря себя за легкомыслие. Ну кто же знал? Явилась в платье, словно на званый вечер, и вызвала этим целую бурю недовольства: стилист что-то цедил сквозь зубы, бросая на мой наряд красноречивые взгляды, пока ЧёнРи, не растерявшись, уже оттесняла меня за ширму — быстро, ловко, по-свойски, ни на секунду не прекращая болтать. Её голос, лёгкий и беззаботный, будто ставил невидимую стену между мной и чужим неодобрением.       Пять минут спустя мы уже шагали по длинному коридору к съёмочной площадке. С каждым шагом гул аппаратуры и обрывки команд становились отчётливее, а воздух наполнялся той особенной, чуть электрической взвесью, что бывает только в эпицентре творческого хаоса. Едва переступив порог зала, я замерла, заворожённая открывшейся картиной.       На пепельно-розовом фоне, мерцающем мягкими жемчужными переливами, уже отрабатывала свою часть Сон ДжиЁн. В объективе камеры она казалась существом из иного, более утончённого мира: каждое движение отточенное, поза — выверенная до кончика пальцев, взгляд — острый и манящий, как лезвие, обёрнутое бархатом. На краткое мгновение во мне проснулся фотограф: пальцы инстинктивно сжались, воображая тяжесть родного фотоаппарата, а в голове уже выстраивалась серия её портретов — крупный план, игра света на скулах, этот излом брови.       — О, моя новая звёздочка! — раздалось над ухом, и властный, чуть хрипловатый голос госпожи Чон выдернул меня из созерцательного транса.       Секунду назад она стояла в стороне, наблюдая за съёмкой со скрещенными на груди руками; теперь же весь её фокус переместился на меня. Я низко поклонилась, ощущая, как жар приливает к щекам, и когда выпрямилась, успела поймать её взгляд. Так смотрят коллекционеры на редкий экземпляр, ухваченный за сущие копейки, — смесь торжества, азарта и холодного, оценивающего прищура. От этого взгляда хотелось одновременно выпрямить спину и сжаться в комок.       — Присоединяйтесь, — она командно махнула кистью в сторону площадки, и в этом скупом жесте не осталось и толики умиления — лишь деловая хватка.       Почувствовав мягкий, но весьма настойчивый тычок в спину, я невольно сделала шаг вперёд, в самый центр, туда, где перекрёстный свет софитов рисовал на полу невидимую мишень. ЧёнРи за моей спиной издала короткий ободряющий смешок и чуть слышно шепнула: «Давай-давай, ты справишься», — и я шагнула в кадр, оказавшись бок о бок с ДжиЁн и её натянутой, безукоризненно фальшивой улыбкой.       Однако стоило щёлкнуть первому затвору, как ДжиЁн переменилась: из раздражающей соперницы она в один миг превратилась в отлаженный механизм, профессионала, который привык вытягивать любую сцену. Камера любила её, и она отвечала камере взаимностью, и эта невидимая химия подтянула и меня. Я до боли в пальцах вцепилась в собственный опыт — в те бесчисленные часы, что провела по другую сторону объектива, выстраивая свет и композицию, ловя нужное настроение в видоискателе. Я представила себе, чего бы хотела от модели на этом фоне, в этом свете. Чуть довернуть плечо. Уронить подбородок. Впустить в глаза тень иронии. Смущение и робость, что сковывали плечи, начали таять, растворяясь в знакомом азарте работы. Тело вспомнило то, что знал рассудок, и постепенно скованность уступила место ритму, лёгкости и — неожиданно — тихой, сосредоточенной радости.       Дальше всё понеслось, будто кто-то переключил съёмку на ускоренную перемотку. Краем глаза я заметила, как ЧёнРи, оглядываясь на ходу и посылая мне быстрые виноватые взгляды, выскользнула из зала. А госпожа Чон расцвела улыбкой, медленной и сытой, точно кошка, выбравшая самое тёплое место. В какое-то неуловимое мгновение ДжиЁн вышла из кадра, и весь свет, все направленные объективы сомкнулись на мне одной.       Меня захлестнуло почти невесомое опьянение — смесь чужого внимания, яркого света и собственного участившегося пульса. Голова слегка кружилась, но тело двигалось само: я послушно ловила каждое слово, каждый жест фотографа, поворачивала лицо то влево, то вправо, замирала и снова выпускала улыбку, пока над площадкой наконец не прогремело звучное: «Стоп! Работа закончена. Всем спасибо!».       Госпожа Чон не дала мне и тени шанса раствориться незаметно. Она тут же поманила меня лёгким движением пальцев — скупым, но властным.       — Мне казалось, я отыскала фианит — просто на время залатать пустую дыру в кольце после выпавшего бриллианта, побыстрее, без претензий… — заговорила она, всё ещё пристально разглядывая меня, пока я, смущённая, рассыпалась в благодарных поклонах, — а нашла настоящий ещё не огранённый алмаз.       Потом лицо госпожи Чон вдруг отвердело, с него соскользнула полуулыбка, а в глубине зрачков проступило что-то холодное и цепкое. Она чуть подалась ко мне и понизила голос, так что слова зазвучали доверительно и почти властно:       — Оставьте вашу анкету. Не хочу терять вас из виду. Моя помощница вам поможет.       — Конечно… Спасибо, — выдохнула я, всё ещё не в силах выпрямиться до конца из полупоклона.       — Вам спасибо, что согласились, — ответила госпожа Чон уже совершенно иначе: ровно, отстранённо, почти не глядя на меня. Её внимание перехватил фотограф, что нетерпеливо переминался за её спиной, шумно вздыхал и прожигал её затылок требовательным взглядом.       В тот же миг я, словно отпущенная с невидимой привязи, засобиралась прочь — попрощалась со съёмочной площадкой и двинулась к гримёрной за своими вещами. Я покидала съёмочный зал, отвешивая на ходу прощальные поклоны — полусогнутая спина, чужие лица, проплывающие в тумане, и невероятное, переполнявшее меня сияние, которое пенилось в груди и затапливало сознание. Весь внешний мир — с его звуками, дверьми, чужими тревогами — остался где-то по ту сторону этой ослепительной эйфории. Реальность съёжилась до крохотной точки, а я плыла, почти не касаясь пола, внутри приятно-безумного, ручного и тёплого сновидения.       Но меня вырвали оттуда рывком. Чьи-то уверенные, чужие ладони без стеснения упёрлись мне в бок — резко, крепко, когда я уже наполовину резко выскользнула в коридор, одной ногой успев перешагнуть порог в полумрак. А следом, как оплеуха, прилетело негромкое, но хлёсткое полу ругательство — отрывистое, злое, царапнувшее воздух. Оно вклинилось в моё сознание грубым звуком, будто звон будильника, и моментально распороло туманную оболочку сладкого сумасшествия, которым я дышала мгновением раньше.       Я резко обернулась на звук — в дверном проёме, куда я только что шагнула, вырастал чужой силуэт. Возмущение, уже всколыхнувшееся в груди, вдруг наткнулось на знакомые черты и растаяло, будто льдинка в тёплой ладони. Губы непроизвольно растянулись в удивлённой улыбке.       — ХёнДжин?       Его лицо так же пережило мгновенную метаморфозу: театральная маска холодного возмущения — сведённые у переносицы брови, сжатые челюсти — дрогнула, пошла рябью. Узнавание всколыхнуло его черты. Брови взметнулись в немом изумлении, а потом расслабленно опустились, уступая место широкой, почти мальчишеской улыбке. Глаза, только что метавшие колючие искры, свернулись в два тёплых полумесяца, и в уголках их пролегли лёгкие лучики морщинок       — Кира, ты сегодня нас снимаешь? — спросил он теперь без тени улыбки, но с той пронзительной серьёзностью, с какой обращаются к чему-то действительно важному. Его взгляд тем временем бесцеремонно путешествовал по моему образу.       Сама я, впрочем, тайком отвечала ему тем же. ХёнДжин уже был собран и обласкан заботливыми руками стилистов: безупречная укладка волосок к волоску, лёгкий макияж, делавший черты его лица ещё чётче, и рубашка в стиле восьмидесятых с нагрудными карманами цвета выгоревшей на солнце травы, заправленная в синие джинсы.       — Не-а, — покачала я головой. — Я даже и не знала, что у вас сегодня какая-то съёмка. А здесь уже все ребята?       Произнося это, я невольно, повинуясь бессознательному импульсу, приподнялась на цыпочки и заглянула через плечо ХёнДжина в туманный полумрак коридора. Однако блондин в тот же миг мягко, почти неуловимо, шагнул в сторону, перекрывая мне обзор. В этом движении не было грубости, но была странная, почти собственническая завершённость, отчего моё любопытство вдруг показалось мне бестактным.       — Пока я один, — ответил он, и в его голосе, сквозь напускную лёгкость, проступила тонкая, едва уловимая нить обиды. Словно мои слова невзначай задели его. Я торопливо перевела взгляд на его лицо, надеясь уловить тень этой эмоции, но он уже с легкостью переменил тему разговора. — Тогда что ты тут делаешь?       — ЧёнРи устроила мне приключение, — я смущённо хмыкнула и невольно вздёрнула плечи. — Мне пришлось побыть моделью.       Блондин вскинул голову и торжествующе прикусил нижнюю губу — точь-в-точь игрок, только что вытянувший выигрышную карту в давнем, принципиальном споре.       — Заметь, а я сразу сказал, что тебе стоит быть в кадре, — произнёс он, и в тот же миг яблоки его щёк едва заметно порозовели. Но он тут же смахнул это предательское свечение, передёрнув плечами по-мальчишески и добавив с нарочитой, вальяжной небрежностью: — Ты прекрасно выглядишь, кстати.       — Спасибо, — пробурчала я, чувствуя, как к моим собственным щекам приливает жаркая волна. Бороться с ней было бесполезно.       — Кира, я хотел тебе кое-что рассказать… — начал он вдруг иным, доверительным тоном, чуть понизив голос и подавшись вперёд, словно намереваясь поделиться чем-то, что должно утонуть в пространстве между нами, не достигнув чужих ушей.       — О, нуна! — звонкий возглас брызнул в коридор, точно солнечный зайчик, грубо смывая едва сложившуюся интимность момента.       Из-за плеча ХёнДжина, сияющий и по-щенячьи взбудораженный, вынырнул СынМин, уже облачённый и причёсанный по последнему требованию сегодняшних кадров.       — Ты нас сегодня снимаешь?       — Нет, привет, — улыбнулась я в ответ, отмечая краем глаза, как мгновенно скисло лицо ХёнДжина — тень досады скользнула по его лбу и тут же исчезла, замаскированная вежливой полуулыбкой.       СынМин, ничуть не заметив этой микроскопической бури, поравнялся с блондином и, легонько толкнув его локтем, затараторил:       — Чан-хён сказал, что фотобуки вышли выше всяких похвал!       Я невольно улыбнулась шире. В груди затеплилась спокойная, законная гордость.       — Это заслуга отдела выпуска, — проговорила я, но голос предательски дрогнул в конце фразы, выдавая моё истинное чувство, — и самую чуточку моя.       — Какая трогательная скромность, — проговорил СынМин, и в его голосе, точно блик на водной глади, скользнуло восхищение, приправленное лёгкой, почти невесомой иронией. Пальцы его рассеянно коснулись манжеты джинсовой рубашки. — Но ты ведь останешься на нашу съёмку?       — Нет, — я покачала головой, и волосы качнулись в такт, на мгновение завесив лицо полупрозрачной завесой, за которой можно было спрятать всё: и лёгкое смущение, и тайное желание задержаться. — Не в моих правилах врываться на чужие съёмочные площадки.       — Почему же врываться… — начал было СынМин, и ладонь его уже приподнялась в воздух — ладонь, готовая очертить какой-то убедительный жест, но слова его оборвались на полуслове, скомканные громким возгласом ДжиСона.       Этот голос ворвался в коридор резко, как порыв сквозняка, распахивающий незапертые створки, — знакомо, неизбежно, почти комично в своей повторяемости.       — О, нуна! Ты нас сегодня снимаешь?       ХёнДжин не выдержал. Смех родился где-то в его груди — сперва короткими, сдавленными толчками, затем выплеснулся наружу тёплой волной. Он попытался прикусить губу, придавить веселье, но плечи всё равно вздрагивали, а в уголках глаз уже собирались крохотные лучики-морщинки.       — Пожалуй, стоит тебя отпустить, — выдохнул он, когда последние отголоски смеха затихли, — чтобы каждый мембер не задавал один и тот же вопрос.       — А что я не так сказал? — Хан вскинул брови, и в его растерянном, почти детском взгляде заметалось непонимание. Он оглядел лица всех троих по очереди, ища подсказку, расшифровку, — хоть какую-то зацепку, объяснявшую эту внезапную вспышку смеха.       — Ничего, — я улыбнулась, чувствуя, как уголки губ помимо воли ползут вверх, обезоруженные его непосредственностью. — Я бы с удовольствием была сегодня главным фотографом, но это не так. Поэтому не буду вас отвлекать. Удачной съёмки!       Я поклонилась каждому из ребят — по очереди, стараясь вложить в этот короткий, почти церемонный жест всю ту теплоту, что не умела выразить словами, — и зашагала прочь по коридору, в направлении гримёрной. Сердце бухало где-то у самого горла: я и сама не понимала, бегу ли я от нечаянной встречи с Чаном или, напротив, спешу ей навстречу, лелея в груди томительную, щемящую искру надежды.       Уже в гримерке, я наскоро стянула с плеч предоставленный для съёмки наряд и облачилась в собственное платье. Личные вещи я собрала почти механически, пальцами, жившими словно отдельно от сознания.       До лифта я добрела, погружённая в мысли — густые, вязкие, душные, точно дым. Они клубились в голове плотным клубком, змеями, сплетёнными в тугой, шевелящийся узел, и я не могла ухватить ни одну, не могла вытянуть из этого хаоса хотя бы одну стройную нить. Сознание плыло, теряло резкость, как фотография, снятая не в фокусе. Обрывки фраз, оттенки взглядов, не выговоренные слова — всё это роилось, жалило, не давалось в руки. И лишь когда лифт разразился звонкой, почти птичьей трелью, оповещая о прибытии на первый этаж, меня пронзила короткая, как удар током, мысль: анкета. Та самая, что просила заполнить госпожа Чон. Та самая, которую я, разумеется, не заполнила.       Палец метнулся к панели с кнопками — так порывисто, так стремительно, словно от этого движения зависело нечто большее, чем просто возвращение на двадцатый этаж. Он завис над цифрой «20», уже готовый надавить, — но двери кабины поползли в стороны, медленно, неумолимо, раздвигая границу между мной и тем, что ждало снаружи.       Иначе и быть не могло. Сама вселенная, похоже, упивалась этой причудливой игрой, сталкивая нас снова и снова, словно две костяшки в чьей-то огромной, равнодушной ладони.       На пороге лифта стоял Бан Чан.       Чёрная толстовка мягкими складками облегала его плечи, такие же чёрные джинсы чуть собирались гармошкой над кроссовками, а тёмная шапочка низко, почти до бровей, была надвинута на лоб, пряча яркие пряди волос — лишь несколько выбившихся красных нитей трепетали у висков, точно случайно прорвавшиеся языки пламени. Он всё ещё не замечал меня, поглощённый экраном телефона: пальцы его порхали по стеклу, быстрые и резкие, словно выстукивали какую-то торопливую, одному ему ведомую азбуку Морзе. А лицо безостановочно менялось — хмурилось, светлело, кривилось в ироничной полуулыбке, — вторя невидимому спектаклю, разыгрывавшемуся там, за светящимся прямоугольником дисплея.       Я замерла. Дыхание перехватило где-то на полпути, воздух застыл в лёгких, превратившись в невесомый, колкий кристалл. Указательный палец так и остался висеть над кнопкой — нелепо, беспомощно, будто приклеенный невидимой паутинкой к самому воздуху. В горле пересохло, язык прирос к нёбу.       Я не могла вымолвить ни слова. Лишь смотрела на эту живую, изменчивую мимику — на это лицо, которое знала наизусть и которое всякий раз открывалось мне заново, — и чувствовала, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, там, где бьётся самая уязвимая, самая трепетная жилка, беззвучно и страшно обрывается что-то, чему я до сих пор не находила названия. Обрывается — и падает в пустоту, не долетая до дна.       Мгновение истекло, растеклось тягучей патокой, а лифт всё молчал — и мы молчали вместе с ним, заложники этой внезапной, оглушительной тишины.       Но все же створки, издав тихий, почти жалобный стон, поползли обратно, намереваясь сомкнуться и навсегда отрезать нас друг от друга. Однако с той стороны ожили. Движение вышло машинальным, каким-то запоздало-ленивым: Чан, не отрывая заворожённого взгляда от экрана, выставил левую ногу, перегородив чёрной кроссовкой узкую, сходящуюся щель.       Створки дрогнули, замерли, уважительно отпрянули, точно пристыженные звери, признавшие чужую волю. А затем он тихо, но яростно, сквозь стиснутые зубы, прошипел — звук сорвался с губ раненой птицей и заметался в тесном пространстве лифтового холла. Битва в его ладони, в его маленькой, яростно пульсирующей вселенной, была, по всей видимости, проиграна окончательно и бесповоротно.       Когда двери лифта, смирившись, вновь разъехались в стороны, открывая дорогу, он наконец поднял голову. Сперва — сощурился, словно вынырнув из тёмных глубин на ослепительно-резкий свет; затем недоумённо, по-птичьи склонил голову набок, а уголок губ — один, правый — дерзко пополз вверх, задирая полуулыбку до той черты, за которой начинается почти насмешка. Я не была той, кого он ожидал увидеть здесь и сейчас: это читалось в секундной паузе, в мимолётном перестроении зрачков, в той крохотной заминке, какая случается, когда разум нагоняет действительность. Но уже в следующее мгновение черты его лица смягчились, точно тронутая теплом восковая маска, и он шагнул в кабину — уверенно, размашисто, коротко и почти дерзко улыбнувшись, будто сам воздух перед ним должен был расступиться. Створки за его спиной послушно, с мягким шелестом, сомкнулись, повинуясь безмолвному сценарию, будто написанному лишь им одним.       Я же по-прежнему стояла, замерев, — в той самой, едва ли не гротескной позе, с рукой, трусливо зависшей над кнопкой «20», так и не нашедшей в себе сил ни нажать, ни опуститься. Сердце загнанной птицей трепыхалось где-то под горлом, и всё моё существо обратилось в зрение: я смотрела на него, не в силах разорвать эту нить, протянувшуюся между нами в тесном, вдруг ставшем до неприличия интимным пространстве лифта.       — Как ваши губы? — произнёс Чан, и взгляд его, тяжёлый, пристальный, упёрся в мои губы — точно прикоснулся.       — Что? — пробормотала я, и собственный голос прозвучал откуда-то со стороны: сипло, растерянно, почти чуждо. Лицо моё, предательски не желавшее подчиняться остаткам самообладания, видимо, вылепило такую ошеломлённую гримасу, что собеседник не сдержал короткого, беззвучного смешка — лишь плечи дрогнули, да в глазах блеснуло тёплое, почти нежное лукавство.       — Ваши губы, — терпеливо, с расстановкой повторил он, — вы обожглись тогда, в кафе.       — Всё хорошо, — я торопливо вздёрнула свободную ладонь, выставив её перед собой, точно прозрачный щит, за которым можно было спрятать предательски заалевшие скулы. Кровь прилила к лицу горячей, обжигающей волной, и я почти физически ощущала, как румянец расползается по щекам, неумолимый и безжалостный. — Правда хорошо.       — Рад слышать, — отозвался он, и в интонации его я расслышала нотку сдержанного, едва замаскированного наслаждения — того глубинного, почти кошачьего удовольствия, какое испытывает человек, наблюдая чужое, такое трогательное в своей беспомощности, смущение. — Вам нужен первый? Или двадцатый?       — Что? — переспросила я, и мне вдруг начало казаться, что я разучилась понимать не только чужую речь, но и саму логику бытия, ибо мир в эту минуту сузился до двух чёрных глаз, глядящих на меня с невыносимым, внимательным спокойствием.       — Этаж, — Чан коротко, почти неуловимым движением, кивнул в сторону моей руки — той самой, что всё ещё бесполезно торчала в воздухе, указывая на кнопку с цифрой двадцать, как обломок мачты над затонувшим кораблём.       — А… да, — я торопливо, почти судорожно закивала и, наконец опомнившись, уронила руку вниз, точно обжёгшись о собственный жест. Кровь бросилась к пальцам, и те стали чужими, ватными. — Двадцатый. А вам какой?       Он помолчал долю секунды, удерживая на моём лице тот самый взгляд, от которого в груди разливалось странное, тягучее тепло.       — Четвёртый, — проронил Чан, но слово вышло неоконченным, точно сорвалось с невидимого обрыва и зависло в спёртом воздухе кабины. Он задержал на мне взгляд — изучающий, острый, будто вычитывал тайнопись в моём растерянном лице, — и уголок его губ вновь дрогнул в ту сторону, где обыкновенно рождается усмешка. — Впрочем, я думал, что нам на один этаж… Разве вы — не фотограф сегодня?       Я судорожно втянула воздух, уже приоткрыв губы, чтобы возразить, объяснить, рассеять его очевидное заблуждение — но кабина вдруг утробно вздрогнула, и свет погас. Погас не плавно, не с предупредительной дрожью люминесцентных ламп, а разом, с глухим металлическим щелчком, будто кто-то невидимый единым движением оборвал электричество. Тьма навалилась мгновенно, плотная, удушливая, полная той особенной, осязаемой черноты, какая бывает лишь в помещениях без окон, — черноты, ударившей по глазам так резко, что я невольно вздрогнула всем телом, вскинув плечи.       Но ещё прежде, чем испуг успел выплеснуться из горла судорожным вскриком, чужая ладонь нашла мою в этом кромешном мраке. Нашла безошибочно, без блужданий и нерешительности — так находят нужную клавишу давно знакомого инструмента. Пальцы его, уверенные и горячие, обхватили моё запястье, скользнули ниже, переплелись с моими и сжали их крепко, почти больно, но странно успокаивающе. Это не было жестом робкой поддержки — нет, это было якорное, земное касание, полное безмолвного послания: «Я рядом и ты в безопасности».       Я замерла, лишённая дыхания, и всё моё сознание сжалось в одной-единственной точке — там, где наши пальцы переплелись, образуя замок, ключ к которому, казалось, был утерян ещё до сотворения мира.       Мгновение.       Всего лишь одно крохотное, вязкое мгновение, измеряемое не ударами сердца — оно за это время ударить-то толком не успело, — а той бесконечной протяжённостью, какую умеет создавать лишь абсолютный мрак. Пространство съёжилось до размеров наших сцепленных ладоней; время загустело, превратилось в смолу, в расплавленный янтарь. Я ощущала каждую подушечку его пальцев, каждый бугорок костяшки, биение чужой крови, пульсирующей где-то совсем рядом, почти во мне самой — и уже тогда, в сердцевине этой тьмы, зародилось горькое предчувствие: после того как свет вернётся, разум откажется признавать реальность этого прикосновения, спишет на игру воображения, на фантазию, порождённую страхом замкнутого пространства. А затем кабина ожила.       Свет хлынул в зрачки ослепительный, безжалостный — точно расплавленное олово плеснули в глаза, — и я инстинктивно зажмурилась, высвобождая руку из захвата, которого, впрочем, уже и не было. Когда я, проморгавшись сквозь цветные сполохи, распахнула ресницы, его ладонь покоилась в кармане чёрных джинсов с тем же небрежным изяществом, с каким до этого его нога перегораживала створки лифта. Ни единого намёка на секундную близость. Чан стоял, чуть откинувшись к поручню, с выражением лица непроницаемым, почти скучающим, словно тьма и не разверзалась под нами всего лишь удар пульса назад.       Двери, поколебавшись, медленно, будто нехотя, поползли в стороны, впуская холодноватый воздух этажного холла. А на моей ладони, всё ещё бледной и полураскрытой, остался лишь фантом — эфемерный отпечаток тепла, тающий быстрее последнего осеннего снега на горячем асфальте. Прикосновение, которое уже было никак не доказать.              Прикосновение, в которое я сама, выйдя из лифта и окунувшись в обыденный свет коридора, почти перестала верить.