Всегда Он

      Взвизгнув, захлопнулась дверца её автомобиля — звук получился резкий, почти воинственный, — и ЧёнРи, не оборачиваясь, бросила через плечо, будто боевой клич:       — Ох, сколько же всего тебе предстоит мне выложить!       Она даже не пыталась скрыть, что её буквально распирает изнутри жадным, нетерпеливым любопытством: пальцы стиснули руль ещё до того, как мотор ожил, а спина неестественно выпрямилась, точно ЧёнРи боялась упустить хоть слово, хоть тень эмоции. В салоне сразу стало тесно от её невысказанных вопросов — они почти гудели в воздухе, смешиваясь с запахом прогретого пластика и её духов. Мне вовсе не хотелось делиться подробностями поездки в Пусан — слишком много в них было такого, от чего ещё саднило внутри, — но ЧёнРи, еще и как назло, стала невольной свидетельницей нашей уединённой встречи с лидером.       Я попыталась отвести удар, направить разговор в другое русло:       — Ты на удивление дерзко общаешься с Бан Чаном.       — Так мы давние друзья, — она вздёрнула плечами с таким пренебрежительным изяществом, словно я сморозила несусветную глупость. — Ну, не то, чтобы совсем давние… Просто быстро нашли общий язык. Очень уж легко сошлись.       Я опустила глаза, ощущая, как в груди закипает что-то среднее между смущением и белой завистью к этой её непринуждённости.       — Я все ещё пытаюсь разобраться со степенями уважения, принятыми здесь, чтобы не попадать в неловкие ситуации, — созналась я, чувствуя, как голос звучит глухо, — но вот ты буквально убиваешь все то, что я уже узнала.       ЧёнРи отозвалась звонким, рассыпчатым смехом. Не отрывая взгляда от мелькавшей за лобовым стеклом улицы, она на секунду повернула ко мне лицо — всего один быстрый луч тёплого света в глазах, но до того говорящий, что внутри у меня всё сжалось.       — Если не втискивать всё в рамки стереотипов, то в любой стране, с любым менталитетом можно легко найти те самые нити, необходимые для близкого общения, — заговорила она, и её пальцы мягко скользнули по рулю, будто лаская его. — Я же тебе рассказывала: я вообще мало похожа на ходячий свод негласных местных правил. Пять с лишним лет за границей — и где? Там, где люди запросто забывают про личные границы. Поневоле станешь иначе смотреть на сближение. Чан, кстати, очень прост в общении, особенно с теми, кто ему нравится и есть взаимная симпатия.       Её последние слова повисли в воздухе, как тонкий аромат, заставив моё сердце забиться чуть быстрее. Я отвернулась к окну и едва слышно уронила одно-единственное:       — Ясно…       Красный глаз светофора заставил автомобиль замереть, и в наступившей тишине — когда урчание мотора сменилось ровным, почти неслышным дыханием — ЧёнРи обернулась ко мне. Её яркие, будто пронизанные солнцем волосы вспыхнули в этом свете особенно вызывающе, а в уголках губ затаилась та особая, чуть кошачья усмешка, которая неизменно предвещала неудобный вопрос.       — И кстати, — произнесла она, и каждое слово легло в нагретый воздух автомобиля отдельно, весомо, — я заметила, что и у тебя с Крисом общение строится довольно легко.       Она выдержала крошечную паузу — как раз достаточную, чтобы моё сердце пропустило один удар, — и добавила почти небрежно, но с той же хитринкой в прищуре: — Ну, если не считать неудачного знакомства. О котором, впрочем, уже можно забыть.       Я шумно выдохнула — выдох этот родился где-то глубоко в животе и вырвался наружу, унося с собой слабую надежду перевести разговор на что-нибудь менее щекотливое. Пальцы сами собой принялись теребить край рукава льняной рубашки, а перед внутренним взором уже вставала та дурацкая сцена с курткой, яркая до рези в глазах, как пересвеченный кадр.       — Ох, не знаю… — пробормотала я, чувствуя, как щёки наливаются теплом.       — А чего такое? — ЧёнРи чуть склонила голову набок, и в этом движении мне почудилось сходство с любопытной птицей, заметившей что-то блестящее в траве.       — Помнишь, я спрашивала тебя про куртку из реквизита? — я покосилась на неё и тут же дёрнулась всем телом, заметив, что её взгляд уплыл куда-то в сторону от дороги. — Не отвлекайся от дороги!       — А-а-а, вспомнила! — ЧёнРи торжествующе выпрямилась на сиденье, и в голосе её зазвенело то самое предвкушение, с которым ребёнок разворачивает конфету. — Та, что тебе дал Крис во время съёмок клипа. И что с ней? Я думала, ты давно её вернула.       — Да, та самая, — я коротко покивала и, набрав полную грудь воздуха — словно перед прыжком в ледяную воду, — выпалила скороговоркой: — Только я её до сих пор не вернула. А вчера… — ещё один вдох, ещё одна отчаянная попытка сбросить с плеч это нелепое признание, — …я вышла в этой куртке на ужин.       Тишина в салоне продержалась ровно секунду — а потом ЧёнРи сжала пухлые губы с такой силой, что они превратились в тонкую ниточку. Лицевые мышцы её заметно напряглись, заплясали желваки на скулах — и я видела, я физически ощущала, каких усилий ей стоит удержать рвущийся наружу смех. Он уже искрился в её глазах, дрожал в уголках рта, и весь её облик кричал о том, что моя история обещает отдавать тем самым испанским стыдом.       — Вместо того чтобы вернуть куртку, ты приспособила её в свой гардероб, — проговорила она нараспев, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — Смело!       — Так вот, — я понизила голос почти до шёпота, словно нас мог подслушать кто-то, притаившийся на заднем сиденье, — не перебивай, мне и так стыдно рассказывать.       — Не буду, — пообещала ЧёнРи, но губы её при этом сжались, если это вообще было возможно, ещё сильнее, а в прищуренных глазах плясали бесенята откровенного злорадства.       — Вечером я выбралась поужинать в ресторанчик недалеко от агентства, — каждое слово давалось с трудом, будто я выталкивала их сквозь плотный слой ваты, — и там столкнулась с Чаном. Но он лишь передал записку… — я запнулась, ощутив, как румянец с новой силой заливает щёки, — …поэтому представь, каково мне было неловко, когда сегодня я пересеклась с ним на совещании?       Смех ЧёнРи наконец вырвался из плена вежливости и в один миг заполнил весь салон — звонкий, переливчатый, с ладонью, театрально прижатой к груди. От этого звука я тоже начала улыбаться до ушей, а затем и вовсе хохотать в голос. Вся моя драма и впрямь выглядела сейчас скорее комичным фарсом, а не трагедией, которую я себе напридумывала.       — Господи, Кира! — ЧёнРи вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони, не отрывая второй руки от руля. — Я-то думала, случилось что-то воистину ужасное — ты же начала с таким каменным лицом. А это всего лишь куртка. Но стоит признать, что забавное совпадение.       — Так и я серьёзна, — выпалила я, но стоило скосить взгляд на её разрумянившийся профиль, как новый приступ смеха скомкал окончание фразы. Я замотала головой, приходя в себя, и, наконец успокоившись, всё же вытолкнула то, что меня грызло: — Просто Чан только-только начал относиться ко мне хорошо, а тут я расхаживаю перед ним в его же куртке, которую должна была вернуть две недели назад. Да ещё с таким видом, будто так и надо. Сомневаюсь, что это может кому-то понравиться.       — Ты ему симпатична, Кира. Поверь, для него вся эта история — скорее повод для улыбки, чем для того, чтобы злиться. Да он…       Договорить ей не дала чужая дорогая иномарка, которая нагло вклинилась перед нами с соседней полосы. ЧёнРи вдарила по тормозам; мы обе клюнули носами вперёд. С губ подруги сорвалось короткое смачное ругательство, какое обычно прячут при посторонних, и она в сердцах стукнула ладонью по ободу руля.       А я в эту секунду не услышала даже визга тормозов — я провалилась в тёплую, вязкую тишину собственных мыслей. «Ты ему симпатична» — её слова всё ещё висели в воздухе салона, источая запретный, сладкий аромат. Сердце ухнуло куда-то в рёбра, а к щекам прилила краска, и я торопливо отвернулась к окну, делая вид, что изучаю городской пейзаж.       — Ты чего? Глупости! — выдохнула я, выныривая из своих мечтаний резче, чем требовалось. Слишком громко, слишком поспешно.       ЧёнРи даже не обернулась: она крутила руль, втискиваясь в соседний ряд, и говорила отвлечённо, словно отвечала не столько мне, сколько лобовому стеклу, за которым роились фары:       — А почему, собственно, глупости? Ты милая. Очень красивая, — на этих словах она на миг перевела дыхание, пропуская пешехода, — и, кстати, при всём при том ты настоящий профи в своём деле. А профессионализм Крис в людях ценит выше, чем что бы то ни было. Уж я-то знаю.       — Главное, чтобы он больше никогда не просил меня уволить. Тогда я точно поверю в его симпатию, — я специально ускользала в шутку, пряча за ней то, что могло выдать меня с головой.       — Долго ещё ехать? — спросила я, лишь бы разбить опасную паузу, которая вдруг начала осязаемо звенеть между нами.       Минут двадцать, не меньше. Надо было на метро ехать, давно бы уже были на месте, — недовольно фыркнула девушка, дёрнув рычаг поворотника с куда большей силой, чем требовалось. — Ненавижу пробки.       Остаток пути ЧёнРи болтала о многом, но не задала ни одного вопроса о моей поездке в Пусан. Ни намёка. Она словно обходила эту тему по широкой дуге, и я, прикрыв глаза и притворяясь, будто задремала под мерное покачивание машины, вдруг отчётливо поняла — у неё есть план. Где-то на вечер, в ресторане, куда мы, по её словам, «непременно заглянем после работы», меня ждёт допрос. Мягкий, обставленный дружеским участием, но неотвратимый, и алкоголь в этом сценарии — не столько удовольствие, сколько инструмент. Не прошло и двадцати минут, как наш автомобиль, мягко шурша шинами по бетонному пандусу, нырнул в подземное пространство одного из высотных зданий района Досан. ЧёнРи заглушила мотор, её голос вдруг сделался тоньше, суетливей, утратив прежнюю беззаботность.       — Мы немного опаздываем, — забормотала она, нервно поправляя волосы перед зеркальцем заднего вида, и в её отражении на миг мелькнула досада. — Зря я решила ехать на машине, оставлю её здесь, на стоянке. Пойдём.       — Конечно, конечно, — заторопилась я, хватая свою сумку и едва поспевая за девушкой с огненными волосами, которая уже набрала свою стремительную, чуть танцующую скорость и целенаправленно двигалась к лифтам.       В лифте пахло дорогим освежителем воздуха, а из динамиков под потолком струилась ненавязчивая мелодия. ЧёнРи, пользуясь этими несколькими секундами подъёма, принялась наставлять меня, и её шёпот, обычно звонкий, сейчас звучал заговорщицки интимно:       — Ты вежливо поздоровайся, легонько поклонись всем. Начальнице — поклонись отдельно, чуть глубже, чем остальным. Она, конечно, привыкшая к иностранцам и не такая требовательная, как другие в нашей индустрии, но всё же… — Её рука в тонком серебряном браслете поправила ворот моей рубашки, и от этого неожиданного, почти материнского жеста мне стало одновременно и неловко, и тепло. — Одно из направлений этого агентства работает исключительно с иностранцами, для съёмок в сериалах, рекламах и клипах. Так что ты здесь не будешь белой вороной.       Я молчаливо кивала в такт всем её инструкциям, не задавая лишних вопросов. Моя голова кружилась: то ли от плавного хода лифта, то ли от внезапного осознания, что я сейчас шагну в мир, где эфемерные мечты обретают плоть и кровь. Лифт, мелодично звякнув, остановился на двадцатом этаже, и ЧёнРи, выдохнув последнее наставление — скорее себе, чем мне, — шагнула вперёд.       Перед нами распахнулось огромное открытое пространство, отделённое от холла с лифтами лишь прозрачной стеной-перегородкой. Вся она, от пола до потолка, была усыпана хрустальными орнаментами, которые сейчас, в свете ламп, дробили свет на тысячи крохотных радужных зайчиков, пляшущих по глянцевому полу. На стекле, прямо напротив входа, сияли крупные золотые буквы — название агентства, звучащее как обещание.       Мы прошли сквозь такой же стеклянный, почти невесомый портал и очутились перед стойкой рецепции. За ней восседала девушка, которую скорее можно было принять за модель, позирующую для обложки бизнес-журнала, чем за секретаря. Её строгий костюм был цвета первого снега — того самого, что выпадает глубокой ночью и лежит нетронутым до рассвета. Она плавно, словно в замедленной съёмке, поднялась из-за стола и поприветствовала нас едва заметным, но почтительным кивком, в котором угадывалась целая гамма оттенков: от профессиональной любезности до лёгкого, мимолётного любопытства. Обратившись к ЧёнРи по-корейски, она заглянула в свой планер с кожаной обложкой и невероятно изящным, отработанным до автоматизма движением тонкой кисти указала в сторону огромного рабочего пространства, откуда доносился приглушённый гул голосов, стрекот клавиатур и обрывки музыки.       Следуя за подругой шаг за шагом, я то и дело спотыкалась взглядом о детали обстановки. Честно признаться, офисы в стиле open space никогда не вызывали у меня трепета, но здесь царил какой-то особенный, почти осязаемый дух — не просто смесь моды, технологий и творчества, а нечто большее, неуловимое, как аромат дорогих духов, въевшийся в ткань. Каждый сотрудник, одетый в строгие рамки дресс-кода, умудрялся выглядеть так, словно только что сошёл со страниц журнала: чёрный пиджак, но с асимметричной линией плеча; белая рубашка, но с запонками в виде крошечных серебряных галактик. Их столы, украшенные индивидуально, были оформлены с таким безупречным чувством вкуса, что глаз скользил по ним, не находя ни единой дисгармоничной ноты.       Не успела я как следует оглядеться, как стеклянная дверь в дальнем конце помещения беззвучно распахнулась и к нам вышла женщина, при виде которой хотелось замереть и молча, почти молитвенно, втянуть живот. Глава рекламной кампании того самого косметического бренда — госпожа Чон — двигалась с грацией, не поддающейся ни возрасту, ни законам физики. Секунду назад секретарша лишь беззвучно шевельнула губами в трубку, и вот уже сама начальница стоит перед нами, точно материализовалась из воздуха и амбиций.       С каждым днем в Корее моё чувство прекрасного и так получало невероятное наслаждение. Красивые лица, стильные образы. Но госпожа Чон даже на этом фоне была не просто исключением, а аргументом, разбивающим любые сомнения. В прошлом месяце ей исполнилось пятьдесят три, но возраст, казалось, пошёл у неё в услужении: черты лица хранили такую упругую, натянутую чистоту, какую встретишь разве что у женщин под сорок, тщательно скрывающих свой бьюти-арсенал. А её стиль — строгий, но не скучный, властный, но лишённый крикливости — заставлял не просто уважать её статус, а испытывать почтительное онемение, словно ты вошла в зал, где выставлен музейный фарфор.       — Здравствуйте, — произнесла она на английском, обращаясь к ЧёнРи, но всё время, пока длился этот короткий слог, её взгляд — острый, цепкий, с мерцающей внутри искоркой профессионального голода — безотрывно ощупывал моё лицо, шею, плечи, осанку.        Стоило ЧёнРи закончить предписанный этикетом поклон, как госпожа Чон заговорила по-английски дальше, но слова предназначались уже не только ей:       — Я думала, её красота на фото приукрашена. Но нет, она совершенна. Правда!       И тут, не дав мне опомниться или хотя бы мысленно перевести услышанное, она развернулась ко мне всем корпусом и, глядя прямо в глаза, произнесла на русском — с той щемящей, выученной наизусть интонацией, от которой у любого эмигранта внутри лопается струна:       — Добрый день!       Ступор накрыл меня, как волна, — всё-таки ожидать родной речи от корейской бизнес-леди в сердце сеульского фэшн-квартала я не была готова совершенно. На миг я превратилась в соляной столп, виновато мигнула, а потом, подчиняясь скорее мышечной памяти, чем рассудку, поспешно выдохнула:       — Здравствуйте.       Госпожа Чон расцвела широкой, почти детской улыбкой, в которой властность не исчезла, а лишь нарядилась в бархат. Она качнула головой, будто любуясь редкой статуэткой, и переключилась обратно на ЧёнРи:       — Ну прелесть, просто ангел! Готовь её к пробным кадрам и начинайте. Я подойду чуть позже.       С этими словами она ещё раз — медленно, с нескрываемым профессиональным смакованием — окинула меня взглядом, развернулась и так же бесшумно, как появилась, удалилась в свой кабинет, оставив после себя шлейф из смеси цитрусов, мускуса и чужого безоговорочного авторитета.       — Малышка, ты звезда, — буркнула ЧёнРи так тихо и с таким огромным, разом свалившимся облегчением, что в этом коротком шёпоте уместилось больше смысла, чем в иной исповеди.       Она схватила меня за запястье — пальцы у неё были прохладные, тонкие, но хватка стальная — и, не отпуская, потянула за собой через лабиринт перегородок. Я чувствовала сквозь прикосновение, как расслабляются её плечи, как разжимается скрытая пружина, которую она сжимала с той самой минуты, как мы втиснулись в дневную пробку.       Так, цепко держа мою руку, будто боялась, что я передумаю и сбегу, ЧёнРи ввела меня в небольшой зал без окон. Это было помещение, целиком подчинённое одной задаче: белая, уходящая плавной дугой в бесконечность циклорама, отражатели на журавлиных штативах, провода, прихваченные к полу чёрным скотчем. Естественного света здесь не было вовсе — его заменял холодный, студийный, готовый повиноваться каждому движению фотографа. А фотограф — коренастый парень с пышной причёской, воскрешавшей в памяти кадры из семидесятых дискотек, — развалился на стуле с таким видом, словно мы с ЧёнРи без спросу вломились в его единственный долгожданный отпуск. Увидев нас, он лениво, как заспанный кот, пошевелился, но лицо его осталось маской скучливого недоумения.       — Вставай туда, — ЧёнРи, уже без церемоний, указала пальцем в самый центр светового пятна на полу и, выпустив моё запястье, тут же принялась что-то негромко, но энергично обсуждать с хозяином диско-причёски — видимо, втолковывала ему детали предстоящей пробы, которых я ещё не знала.       Я сделала пару шагов и замерла под главным софитом, чей свет лёг на кожу, как чужая, пока ещё агрессивная ладонь. Внутри, сначала тихо, потом всё настойчивее, зазвучал предательский голос: «Зачем я согласилась?!».       Но договорить с самой собой я не успела, в студию вошла госпожа Чон. Только на этот раз она не плыла — она вошла быстро, почти по-деловому, однако одного её появления хватило, чтобы фотограф подскочил так, будто его шилом укололи в бок. Его унылая, брюзгливая гримаса испарилась мгновенно, уступив место расторопной, почти заискивающей улыбке, и весь он сразу сделался меньше ростом, подвижнее и отчего-то очень старательным. Воздух в студии сгустился, пропитавшись сладковатой тревогой и ожиданием команды, пока не прозвучало громкое: «Начали».

***

      Гул столовой — мерный, обволакивающий, уже полный звона подносов и отрывистого смеха — внезапно раскололся надвое. Окрик ударил в спину с такой силой, что Бан Чан физически ощутил его хлёсткую волну: казалось, ещё мгновение — и вся столовая, как по команде, обернётся, затихнет, уставится на него десятками удивлённых глаз.       — Вот он бездельник!       Голос хореографа, густой и резкий одновременно, не признавал полутонов. Ван Вэй никогда не делал скидок на звёздный статус своих подопечных. Будучи главным хореографом Stray Kids, он по-прежнему считал дисциплину той единственной осью, на которой держится весь механизм, — и блюл её с въедливой, почти отцовской строгостью, как в те далёкие дни трейни, когда каждое опоздание каралось дополнительными часами у станка.       Чан узнал голос ещё до того, как мозг успел оформить мысль в слова, — узнал по особой, вибрирующей басовой ноте, от которой всегда сладко ныло под ложечкой. Он медленно, почти демонстративно, обернулся. Тело слушалось с запозданием: сначала повернулась голова, потом плечи, и только затем весь корпус. Бровь поползла вверх — молчаливый, но красноречивый знак: «Друг, ты перегибаешь». Чан уже набрал в лёгкие воздух, чтобы парировать, но Ван не дал ему вставить и звука. Он словно прочёл все мысленные возражения ещё на стадии их зарождения и опередил их одним коротким, хлёстким ответом.       — Совещание закончилось сорок минут назад, я только что встретился с менеджером Ли. Ван победно подмигнул — коротко, по-свойски, так что в уголке глаза собрались крошечные лучики морщин, — и резко, отрывисто махнул рукой. Жест этот не требовал перевода: властный, как взмах дирижёрской палочки, он буквально приказывал подниматься и следовать за ним.       Чан неспешно поднялся и шаг его был лёгок, пружинист, а осанка — чуть более небрежной, чем того требовала ситуация. Едва поравнявшись с громадной фигурой Вана, он с вызовом вскинул подбородок, пряча в уголках губ тщательно сдерживаемую улыбку:       — Я всё думаю попробовать прогулять твою тренировку.       Ван замер. Не замедлил шаг — замер, мгновенно, как если бы перед ним выросла невидимая стена. Его тело, невероятно массивное и громоздкое, в эту секунду и впрямь показалось бетонной преградой, вставшей на пути. При почти ста девяноста сантиметрах роста и телосложении, напоминавшем скальный монолит, Ван Вэй обладал пластикой, которая вступала в дерзкий спор с самой природой. Он мышцами чувствовал каждую ноту — каждая вибрация, каждый полутон музыки отзывались в нём волной, и он мог создать движение, идеально ложащееся на любой ритм, такое, что ему позавидовали бы и балетный артист, и бальный танцор. Чан не раз ловил себя на мысли, что наблюдать за тем, как эта глыба превращается в перо, — одно из самых завораживающих зрелищ. Но сейчас перед ним была именно глыба — неподвижная, суровая, с тяжёлым взглядом исподлобья.       — Попробуй, — произнёс Ван низко, почти угрожающе, и одно это слово повисло в воздухе, как приговор.       Чан не выдержал. Маска вызова треснула, и он рассмеялся — открыто, облегчённо, запрокидывая голову:       — Да шучу я! Просто завершили совещание и решили пару рабочих вопросов за кофе. Последнее слово — «кофе» — он произнёс с особым смаком, и собственная улыбка помимо воли стала шире, растянулась почти до ушей. Крошечная деталь, но она не укрылась от проницательного, острого, как бритва, взгляда Вана.       — Пару рабочих вопросов, значит! — протянул он, уже разворачиваясь и направляясь в сторону репетиционного зала. — Ну и что решили?       — Ван, не ёрничай, — буркнул Чан, ускоряя шаг.       Он ловко обогнал друга, почти бегом преодолел последние метры коридора и первым распахнул дверь в зал. В лицо пахнуло знакомой смесью разогретого паркета, пыли и лёгкого флёра пота. Пространство встретило его тишиной и внимательными взглядами — напряжёнными, как струны. И каждый взгляд нёс свой особый оттенок. Хан, застывший с телефоном в руках на том самом месте, где, видимо, ещё секунду назад яростно доигрывал очередной раунд, сверкнул откровенно разочарованным взглядом — его явно оторвали от решающей битвы. Чуть поодаль, напротив зеркальной стены, стоял МинХо — весь прямая линия, в напряжении от носков до кончиков пальцев. Его взгляд, острый и нетерпеливый, выговаривал без слов всё, что он думал о чужих опозданиях. Ему не терпелось начать. Чан чуть виновато улыбнулся, на ходу разминая шею. Воздух репетиционного зала, тяжёлый от ожидания, медленно втягивал его в привычный ритуал — туда, где нет места посторонним словам, и каждый жест превращается в диалог.       — Хён, ты прямо светишься! — СынМин сорвался с ближайшего дивана, пружинисто перемахнув через подлокотник; в глазах его плескалось жадное любопытство. — Что пообещал тебе Ван? Неужели разрешил прогулять одну тренировку?       — Что у вас за маниакальная тяга к прогулам? — Ван, даже не обернувшись полностью, просто метнул в сторону СынМина строгий взгляд.       Этого взгляда хватило, чтобы в зале словно на градус похолодало. Разговоры стихли, кто-то поспешно выпрямился, кто-то убрал телефон. Сам Ван уже занял место в центре зала — ровно, собранно, с тем молчаливым видом, который говорил яснее любых слов: шутки закончились, пора работать.       — Если бы, — хохотнул лидер.       Его улыбка была странной — мягкой, рассеянной, точно обращённой внутрь себя. В ней не читалось ни предвкушения грядущего камбэка, ни тайной мечты урвать лишний час отдыха. Он скользнул ладонью по затылку, чуть запрокинув голову, и добавил с неожиданной теплотой:       — Отдел госпожи Чхве подготовил отличные макеты фотобуков.       — Со снимками Киры легко было сделать отличные фотобуки, — подхватил СынМин, и улыбка его стала совсем домашней: так улыбаются, когда хвалят работу человека, за которого болеешь всей душой. Он потянулся, разминая пальцы, и вдруг бросил небрежно, но с едва уловимой искоркой: — Она, кстати, была на совещании?       — Была, — откликнулся Чан.       И осёкся. Собственный голос показался ему чужим: слишком упал в тональности, слишком мягко сорвался с губ, выдавая то, что он изо всех сил прятал даже от самого себя. «Только бы не заметили», — метнулась мысль, холодная, как сквозняк из приоткрытой двери. На долю секунды он замер, удерживая на лице спокойное выражение, но сердце успело пропустить удар, а кончики пальцев похолодели.       Он надеялся, что никто не обратил внимания, но ошибался. Был тот, кто уже заметил в нем перемену.

***

      ЧёнРи вскинула бокал с коктейлем так высоко, что вишнёвая капля сорвалась с края и, описав короткую дугу, упала на стойку. В мягком приглушенном свете бара лицо подруги сияло совершенно детским, безоглядным счастьем, и я вдруг поймала себя на мысли, что она похожа сейчас на героиню аниме: те же распахнутые глаза, тот же торжествующий изгиб губ, готовый вот-вот прорваться смехом.       — За твой подписанный контракт и за мою новую ступень доверия от директора!       Мы столкнули бокалы с такой силой, что звон вышел резким, почти оскорбительным для гула басов, и на пальцы выплеснулась холодная, пахнущая цитрусом влага. Я поднесла стекло к губам, и первый глоток обжёг горло пряной горечью.       Всё случилось слишком быстро — точно сон, в котором время сжимается и растягивается одновременно. Неприветливый фотограф, с лицом человека, пережёвывающего лимон, отснял пробные кадры; госпожа Чон молча, с ледяной деловитостью отсмотрела материал на мониторе и, не дав мне опомниться, пригласила нас с ЧёнРи в кабинет. Там, в тишине, где слышно было только постукивание её ручки, передо мной лёг контракт — белый, хрустящий, пахнущий типографской краской и чужой, почти пугающей определённостью.       — Я по-прежнему не понимаю, как так вышло, — пробормотала я, делая внушительный глоток, хотя за ужином мы уже выпили немало. — Я в роли модели…       По спине пробежала дрожь — тонкая, нервная, словно кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. ЧёнРи заметила это, и её смех взлетел к потолку звонкими, хрустальными осколками. Она тут же вновь потянулась ко мне бокалом, чуть качнувшись на высоком стуле.       — За твою скромность, которая должна была давно исчезнуть при такой-то внешности, но все ещё при тебе!       В этот момент её уже изрядно несло: хмель пульсировал в висках, растапливая осторожность. ЧёнРи резко обернулась к бармену — симпатичному парню, ловко вращавшему шейкер в длинных пальцах, — и, перекрывая дыхание музыки, нарочито громко, по-английски, так что обернулись все вокруг, спросила:       — Как считаете, моя подруга красивая?       Щёки мои, и без того уже горевшие от разлившегося алкоголя, вспыхнули с новой силой — пламя поднялось от шеи к вискам, заливая лицо предательским жаром.       — ЧёнРи, ты что творишь? — тихо забормотала я, дёргая её за край рукава, пытаясь вернуть к реальности, к остаткам приличий.       Бармен выдержал паузу, не прекращая размеренно встряхивать шейкер, и скользнул по мне взглядом — не оценивающим, но таким откровенным, что внутри всё сжалось до размера горошины.       — Очень! Похожа на модель, — ответил он на том же языке, и я мысленно отвесила щелбан своей неугомонной собеседнице.       — Спасибо, — улыбнулась я ему через силу, чувствуя, как неловкость каменеет в уголках губ, и тут же перевела взгляд на ЧёнРи, стараясь наполнить его свинцовой строгостью. — Ты с ума сошла?       — А что? — заливисто рассмеялась та и небрежным жестом подала бармену знак, что её бокал опустел. — Я такая пьяная, хорошо, что завтра выходной.       Моё состояние почти не отличалось от её — разве что градус внутреннего смятения был выше. Я уже до прихода в бар чувствовала, что сознание потеряло былую ясность, а тело утратило трезвый контроль, став чужим и непослушным. Разум качался на волнах хмеля, то всплывая к поверхности, то погружаясь в мутную глубину. Именно в этот зыбкий, лишённый берегов миг я и решилась рассказать ей о поездке в Пусан — не то из благодарности, не то из затаённой обиды, ведь с той самой минуты, как мы встретились, ЧёнРи не задала ни единого вопроса об этом.       — Ладно, — начала я невпопад, точно хватаясь за спасительную нить.       И снова поднесла бокал к губам — глоток вышел долгим, почти жадным, осушившим стекло до самого дна. Милый бармен, скользящий вдоль стойки с ловкостью тени, тут же материализовался рядом и с едва уловимой улыбкой предложил очередной коктейль. Но не успела я продолжить оборванную мысль, не успела выдохнуть её в пространство под пьяный, но цепкий, внимательный взгляд подруги, как на телефоне, лежащем тут же, на липкой от пролитого деревянной столешнице, загорелся экран. Имя «ЧонУк» вспыхнуло белым, требовательным светом.       — Ответишь?       Я подняла глаза на ЧёнРи. Всё веселье, ещё секунду назад игравшее на её миловидном личике, смыло мгновенно. Взгляд стал серьёзным, почти колючим, а уголки губ замерли, даже не помышляя взлететь наверх. Схватив телефон так, словно он мог обжечь руку, я соскочила со стула и вынырнула в тишину коридора, прочь от шумного барного фона.       — Привет, — проговорила я в трубку, несколько раз мотнув головой, отгоняя хмельную вату. Слова давались с усилием, я старалась звучать бодро и трезво.       Мне по-прежнему было мучительно неловко говорить с ним после проведённой ночи — той ночи, что осела где-то под рёбрами тяжёлым воспоминанием. Неловкость эта была настолько острой, что даже алкоголь, разлившийся по венам, не придавал мне ни капли спокойствия. Нервы натянулись до звона.       — Ты не дома? — раздалось в трубке вместо приветствия. Голос у него был ровный, но что-то в этой ровности царапнуло, точно скрытая заусеница.       — Ещё нет.       — А где ты? — Теперь в интонации явственно проступил укор, и я невольно поёжилась, прижимая телефон плотнее к уху. Словно я провинилась. Словно обязана отчитываться.       — В баре, с подругой.       — Так поздно? — Он попытался добавить в голос заботы, смягчить его, обернуть в бархат, но я уже не могла избавиться от колкого чувства, что говорю с надзирателем. А если прибавить к этому выпитое… Букет выходил не самый приятный.       — Ну так по утрам бары не работают, — съязвила я, и собственный сарказм отозвался во мне горьковатым послевкусием.       Я злилась. Злилась на себя — за ту близость с ЧонУком, за ту секундную, бездумную слабость, на которую сама же согласилась, не представляя, какое приятное общение мне предстоит теперь с Чаном. Нет, я вовсе не надеялась, что у нас с Чаном может что-то завязаться; я не строила воздушных замков и не примеряла чужих ролей. Мне было важно не растерять само его одобрение, не скатиться обратно к нашим отношениям первых дней знакомства — к тем холодным взглядам и обрывкам фраз, от которых оставался внутри неприятный осадок. Но всё же… Где-то на донышке души, в самой тёмной её впадине, ворочалось что-то, чему я боялась дать название.       — Кира, в каком ты баре? — невозмутимо поинтересовался он, и эта невозмутимость вдруг показалась мне обманчивой, как зеркальная гладь над омутом. — Я слышу, что ты уже не трезва. Я переживаю за тебя.       — Я не помню, как он называется, — почти перебила я. — Зашли в первый попавшийся.       А затем, пытаясь удержать ускользающую артикуляцию, выровнять дыхание, сбившееся от волнения и алкоголя, выпалила торопливо, словно оправдываясь:       — Всё хорошо. Не надо переживать. И, кстати, меня одобрили на съёмку рекламной кампании. Она будет послезавтра.       — Я не сомневался, что ты пройдёшь отбор, — его голос снова изменился: прежняя строгость растаяла, уступив место такой неожиданной теплоте, что я невольно крепче прижала телефон к уху.       — А я до сих пор сомневаюсь, — выдохнула я в трубку и, отступив на шаг, прислонилась лопатками к холодной стене.       Холод бетона тут же пробрался под тонкую ткань рубахи, немного отрезвляя. Из зала доносился глухой гул голосов, звяканье бокалов, обрывки музыки; где-то рядом кто-то рассмеялся слишком громко, и этот смех показался мне пугающим.       Я прикрыла глаза, стараясь говорить ровно:       — А у тебя всё хорошо? Когда ты приедешь в Сеул?       Стоило вопросу сорваться с губ, как я поняла: спрашиваю вовсе не из нетерпения увидеть его. Не совсем. Гораздо больше мне хотелось узнать, сколько у меня осталось времени, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к разговору, которого я боялась сильнее, чем хотела признать. Разговору, в котором главным пунктом станет наша ночь. Точнее — необходимость назвать её ошибкой. Но ЧонУк, конечно, мог услышать в моём вопросе совсем другое.       — Пока не знаю, — отозвался он после короткой, наполненной усталым дыханием паузы. Я почти увидела, как он трёт пальцами переносицу или откидывается в кресле, глядя поверх светящегося монитора куда-то в пустоту. — За эти три недели, что я был с тобой, — на слове «тобой» он сделал такой явственный, чуть замедленный акцент, будто хотел, чтобы это короткое местоимение прокатилось по моим нервам влажной теплотой, — я здорово запустил дела. Хотя в моих планах ты должна была сейчас находиться здесь. Рядом со мной.       — А в моих планах много работы, — сказала я с наигранной сухостью и даже попыталась фыркнуть, дабы не допустить в нашу беседу флирт.       — Твоя строптивость раздражает и заводит одновременно, — рассмеялся он тихо, низко, будто находился совсем рядом, а не на другом конце линии. — Езжай домой, на сегодня алкоголя тебе вполне хватит.       — Похоже, больше заводит, — буркнула я, чувствуя, как против воли губы всё-таки дрогнули в подобии улыбки.       В трубке послышался его короткий смешок. Я поспешно попрощалась и сбросила вызов, пока он не успел сказать что-нибудь ещё.       Несколько недолгих мгновений я стояла, не шевелясь, вжимаясь затылком в ледяную стену, и смотрела в погасший экран телефона — тупо, бессмысленно, будто надеялась разглядеть там ответ, которого не существовало. В чёрном стекле смутно отражалось моё лицо: щёки тронуты румянцем, пряди растрепанных волос, взгляд — потерянный, ускользающий, взгляд человека, который слишком многое пытается отложить на потом.       Наконец я сдалась. Мысленно задвинула всю эту путаницу — вместе с тревогой, с колотящимся сердцем и с ещё не произнесённым словом «ошибка» — на самую дальнюю полку, до завтрашнего утра. Оттолкнулась от стены, поправила воротник и шагнула обратно в шумный полумрак барной залы, где свет был ярче, музыка беспечнее, а думать — во много раз труднее.       Едва я вернулась к стойке, ЧёнРи сразу же подалась ко мне, ловя мой взгляд с той осторожной, почти врачебной внимательностью, какая бывает у людей, слишком хорошо тебя знающих. Бармен как раз поставил передо мной новый коктейль — прохладный бокал, по ободку которого скользили крохотные капли конденсата, а лимонная корочка, надрезанная и вывернутая наружу, белела на краю крошечным хрупким сердечком, точно невольный комплимент, оставленный без единого слова.       — Всё нормально? — спросила она, и в её голосе не было ни капли праздного любопытства; она рассматривала моё лицо так, словно хотела прочесть на нём всё, о чём я молчала.       — Да, вполне, — кивнула я и улыбнулась — тем самым чужим, дежурным изгибом губ, какой приклеиваешь к себе, когда правду произносить ещё рано.       Я потянулась к бокалу и сделала глубокий, неторопливый глоток. Коктейль оказался крепким, с горьковатым привкусом цедры и долгим, обволакивающим теплом, которое почти сразу же ослабило тугое кольцо напряжения в груди. И вместе с этой волной хмеля из меня, будто с треском лопнула давно перетянутая струна, начали вырываться слова.       — ЧёнРи, — выдохнула я, не отрывая взгляда от сердечка на кромке бокала, — я совершила ошибку. Ты была права. Мне не стоило ехать с ним в Пусан…       Дальше меня прорвало. Слова потекли торопливо, сбивчиво, перебивая друг друга — я рассказала всё, что случилось за эти дни, всё, что копилось под рёбрами горячим, невысказанным комком. О том, как легко поддалась, как сама себя обманула, как искала оправдания тому, что оправдать не могла. ЧёнРи слушала молча, не перебивая, лишь изредка касаясь ножки своего бокала, точно отсчитывала мои слова беззвучным метрономом. Когда мой сбивчивый монолог иссяк, перейдя в тягучую паузу, я перевела дыхание и добавила — с горькой, вымученной усмешкой:       — Можешь теперь сказать: «Я же тебя предупреждала».       Последняя порция алкоголя уже явно стала лишней: перед глазами всё чуть заметно плыло, а кончики пальцев сделались неприятно ватными. Но именно это лёгкое отупение помогало произнести вслух то, что весь вечер лежало на душе холодным камнем.       — Не буду я так говорить, — отозвалась ЧёнРи, и её ласковая улыбка смягчила весь её облик. — Тебе хватит и собственных самобичеваний.       Где-то у локтя мгновенно вырос симпатичный бармен с очередным предложением коктейля — он уже приподнял шейкер, явно готовый удивить нас новым вкусом, — но я лишь отрицательно покачала головой и попросила счёт. Алкоголя на сегодня и правда было достаточно, больше не хотелось ни горечи, ни тепла — хотелось тишины и чтобы перестал дрожать этот проклятый нерв где-то под самой диафрагмой.       Я опустила плечи и уронила взгляд вниз, к своим пальцам, сцепленным на прохладной стойке.       — Не знаю, как мне теперь быть, — проговорила я почти беззвучно, чувствуя, как голос ссыхается до шёпота, а тяжесть в груди становится почти физической.       ЧёнРи на мгновение замерла, а потом аккуратным, почти невесомым движением поднесла руку к моему лицу. Кончиками пальцев — тёплыми, мягкими — она коснулась моего подбородка и чуть приподняла его, заставляя меня вновь взглянуть ей в глаза. В этом прикосновении не было ни жалости, ни упрёка — только тихое, спокойное участие, от которого в горле внезапно встал тугой комок.       — Для начала просто скажи ему правду, — произнесла она негромко, почти интимно, словно передавала мне самую важную тайну. — И всё. Всё будет хорошо.       — А я вот что-то в этом сомневаюсь, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.       Признание вышло до отвращения искренним. Внутри, под ложечкой, продолжало тлеть то самое особенное, тягучее чувство тревоги, которое не поддаётся доводам рассудка. Оно жило там само по себе, холодное, скользкое, и каждую секунду напоминало о себе тупым спазмом, хотя умом я прекрасно понимала: прямо сейчас ничего плохого не происходит.       ЧёнРи уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент бармен — весь из себя услужливый и бесшумный — протянул к нам через стойку терминал для оплаты.       Расплатившись, я выскользнула из душного бара вслед за ярковолосой красоткой — ЧёнРи на ходу тыкала в экран телефона, пытаясь вызвать такси, и пьяные пальцы слушались её с трудом.       На улице нас встретила неожиданно приятная прохлада, та самая, когда город остывает и дышит иначе — влажным асфальтом и едва уловимой тревогой. Она остановилась, наконец оторвала взгляд от экрана и принялась оглядываться, ища что-то, ведомое ей одной, — до тех пор, пока вдруг не замерла и не стиснула мой локоть.       — Кира, посмотри, какой импозантный красавчик! — выдохнула она, даже не пытаясь понизить голос, и в её интонации плескалось неприкрытое восхищение пополам с азартом. — Элегантный, в дорогом костюме… Ой, он нас заметил! И смотрит на тебя.       — У тебя есть парень. Пойдём уже, — буркнула я, сжимая остатки трезвости где-то под рёбрами. — Куда ты поставила точку для такси?       Но ЧёнРи не унималась, дёргала меня за рукав, и обрывки её слов плыли в моём сознании мутной, невнятной рекой. Пришлось обернуться. Мир качнулся — и вскрикнул во мне резким, ледяным протрезвлением. Метрах в пятнадцати стоял помощник ЧонУка, замерший в той особенной, сдержанной позе человека, готового в любой момент двинуться навстречу. В горле мгновенно пересохло. Я судорожно обернулась к фасаду бара, цепляясь взглядом за контуры букв на вывеске, словно они могли вернуть мне ощущение реальности. Я не говорила ЧонУку, где я. Или говорила? В пьяном мареве последних часов зияла пугающая, вязкая пустота.       — Господин Сон просил проводить вас до дома, — произнёс помощник Пак, беззвучно материализовавшись рядом.       — Вы знакомы? — нахмурилась ЧёнРи, и недоумение на её лице смешалось с пьяной настороженностью.       Пак не ответил ей. Он вопросительно и выжидательно смотрел на меня — спокойно, без тени настойчивости, но с той непреклонностью, какая свойственна людям, привыкшим исполнять порученное.       — Хорошо, — сдалась я, чувствуя, как алкоголь ещё путается в коленях, а подруга явно не справилась с вызовом такси. — ЧёнРи живёт рядом, сначала проводите её.       — Как скажете, — коротко ответил он и направился к чёрному, отполированному до зеркального блеска автомобилю, припаркованному чуть поодаль.       — Почему помощник ЧонУка приехал сюда? — не унималась ЧёнРи, пока мы шли к машине. — Это ты ему позвонила?       Ох, если бы я только могла ответить. Сознание, подёрнутое хмельной пеленой, затушевало несколько прошедших часов, и теперь в памяти остались лишь смутные образы. Но мне не хотелось спорить ни с ЧёнРи, ни с Паком — хотелось лишь одного: поскорее добраться до дома, упасть лицом в подушку и отключиться.       Помощник Пак с выверенной точностью, почти ритуально, усадил в автомобиль сначала мою подругу, потом меня, молча занял водительское место и завёл мотор. В салоне пахло дорогой кожей и чужим, холодным спокойствием. За окнами проплывал ночной город — пьяный, равнодушный, усеянный огнями.       — Как вы узнали, где я? — не выдержала я, выпалив вопрос, что с самого начала крутился на кончике языка и жёг его. — Вы следили за мной?       — Господин Сон отправил адрес. Я просто ждал вас, — ответил молодой человек, и голос его прозвучал ровно, без единого оттенка — так, словно он сообщал о погоде.       Помощник Пак не был разговорчив. В тугой тишине, нарушаемой лишь приглушённым шумом шин и дыханием спящего города, он довёз ЧёнРи и меня до самого порога. При прощании ни один мускул на его лице не дрогнул — идеальная маска, за которой не угадывалось ни любопытства, ни снисхождения. У меня осталось так много вопросов — и ни одного ответа.