Всегда Он

      Всё вышло помимо воли — так же безотчётно и неизбежно, как новорождённый делает первый вздох: не размышляя, не выбирая мгновения, а просто повинуясь телу, которое знает раньше сознания. Он не обдумывал, не выстраивал намерения — пальцы сами сомкнулись вокруг её ладони, невесомо, почти вопросительно, но с той стальной бережностью, за которой угадывалось безмолвное обещание: я рядом, со мной ты в безопасности. Просто хотел. Просто протянул руку в тишину и оставил её там, в тепле чужой кожи.       А теперь — теперь внутри росло глупое, колючее смущение. Он шагал позади менеджера, а тот всё бубнил — монотонно, ровно, ни единой живой ноты, будто сошедший с оси голосовой механизм, — и голос этот размазывался по сознанию белым шумом, лишённым смысла. Шаги отдавались в коридоре гулом, свет мутно сочился из плафонов, а Чан слышал только одно: эхо собственного движения в груди, пульсирующий след от ещё незабытого касания. Он думал только о том, что совершил. О том, как ладонь — против его рассудка — взяла и осталась. И он не знал, было ли это лучшим, что он сделал за день, или самым неловким. Но пальцы всё ещё помнили её пальцы — и, кажется, не желали стирать эту память.       Одно воспоминание Чан перебирал с особым, почти болезненным трепетом. Именно этот краткий миг, застывший в памяти, и породил те самые эмоции, что теперь теплились в груди, невольно растягивая губы в улыбке. Кира отозвалась на его молчаливый жест с той пронзительной, обезоруживающей теплотой, от которой предательски подкашиваются ноги, а по спине, щекоча нервы, разбегаются колючие мурашки. Её длинные, тонкие пальцы сжали его ладонь так крепко, с такой отчаянной и долгожданной силой, что Чан вдруг осознал: эта столь откровенная телесная близость, это сплетение рук, стало для неё, пожалуй, гораздо более значимым актом ожидания, чем для него самого.        Крис не был слепцом. Он не принадлежал к породе мужчин, не ведающих о собственной привлекательности, а бремя славы давно научило его читать знаки чужого обожания. К тому же маниакальная жажда держать всё под контролем и въедливое любопытство часто лишали его сна: он скрупулезно штудировал социальные сети, погружаясь в бурлящую жизнь фандома и заглядывая за его пределы. Высчитать процентное соотношение симпатий к своей персоне для него не составляло труда. Он виртуозно дирижировал публикой, зная, когда поддать огня, а когда — загасить пламя ледяным равнодушием.       И то, что Кира изначально выделила его из толпы, взглянув иначе, Чан подметил в день знакомства. Но в её взгляде отсутствовало привычное фанатское благоговение или робость, граничащая с экзальтацией. В её ледяных серых глазах плескалось нечто иное, не поддающееся классификации, — и это дьявольски его интриговало. Однако куда большее наслаждение приносило ему наблюдать, как стремительно алеет её бледная кожа, стоит лишь ему задержать на ней взгляд чуть дольше положенного. Как яркий румянец, словно утренняя заря, моментально заливает её щеки, выдавая глубоко спрятанное смятение.       Чан не сумел сдержать громкого, ироничного смешка и качнул головой, всё ещё пребывая во власти сладкого воспоминания. Но резкий окрик вернул его с небес на землю — Ли ДонСик, словно раздраженный цербер, обернулся на звук.       - В каких облаках ты опять витаешь? — сердито буркнул менеджер, сверля его прищуренным взглядом.       Бан Чан отмахнулся от беспокойства, стряхивая его с плеч, будто надоедливую нить, и, опередив господина Ли, широким шагом вошёл в гримерную, где стилисты Vogue хлопотали над финальными штрихами образов ЧонИна, ЧанБина и Феликса: пахло разогретым лаком, пудрой и той особенной суетой, какая бывает только перед съёмкой.       — Я серьёзно, Крис. — Менеджер Ли, человек в строгом костюме, почти нагнал лидера группы и замер на мгновение; его очки сверкнули холодной, недовольной серебристой вспышкой, когда он наклонился ближе. Голос его совмещал заботу и раздражение, словно два несмешивающихся слоя. — Я всего лишь прошу тебя сконцентрироваться на грядущем камбэке. Ты вообще спишь? Мне сказали, ты каждую ночь в своей студии. Не забывай про отдых.       Бан Чан стянул шапку, уступая безмолвной просьбе стилиста, уже готового приступить к работе, и примятые красные локоны рассыпались, глотнув воздуха. Он бросил на стоящего рядом мужчину взгляд, полный тихой, но отчаянной просьбы — а затем дал этому взгляду жизнь в словах, стараясь сдержать грубость:       — Менеджер Ли… — И сам услышал, как голос предательски дрогнул. — Я уже не тот мальчик, которого вы взяли под крыло в пятнадцать. Мне двадцать три, и я знаю, как управлять своими ресурсами. Я сам чувствую, когда устаю, и сам могу решить, когда мне нужен отдых.       — Твоя фанбаза сейчас пестрит тревожными сообщениями о тебе, — напирал менеджер Ли, почти прижимаясь плечом к Чану, чтобы укрыть слова от стилиста, так низко, что дыхание обожгло ухо.       — В это воскресенье в «Комнате Чана» я озвучу то же самое, что сказал вам, — буркнул Чан, отворачиваясь, словно отмахиваясь от назойливой мухи, но в голосе пряталась горечь. — Правда! Меня люто бесит, когда во мне видят беспомощного.       — Это не так! — ДонСик повысил голос, и в нём звякнула сталь. — Будь ты по-настоящему взрослым, как говоришь, ты не воспринимал бы заботу в штыки.       И в этот самый миг, будто сама сцена раздвинула для него воздух, рядом материализовался ЧанБин — уже в завершённом образе, безупречный и точный, как всегда в идеальный момент.       — Хён, ты опять разозлил менеджера, — произнёс он негромко, но слова легли между ними прохладной ладонью.       Менеджер Ли взмахнул руками — жест, в котором плеснуло отчаяние, — и выдохнул, обращаясь уже не к Чану, а к единственному свидетелю, в котором ещё теплилась надежда:       — ЧанБин, повлияй на него. У меня уже нет сил.       — Хён, ты же понимаешь, что менеджер прав… — ЧанБин выдержал крохотную паузу, во время которой кончики его пальцев безотчётно постукивали по подлокотнику кресла, — отчасти, конечно. Но всё равно не стоило ему грубить. Он ведь к тебе как к сыну, оттого и переживает так сильно.       — Да знаю я, — глухо, словно из-под толщи воды, отозвался Чан, всем своим существом демонстрируя нежелание продолжать разговор. Он не просто уткнулся в телефон — он почти спрятался в нём, вжав подбородок в грудь и почти касаясь носом холодного стекла. Мерцающий экран высветил тени под его глазами, сжатые губы, упрямо наморщенный лоб; пальцы скользили по дисплею бесцельно, просто заполняя пустоту движением, отгораживая от мира.       ЧанБин покачал головой, но в этом покачивании не было ни тени разочарования — только тихое, почти нежное понимание. Он знал эту стену. За годы их тесной, опалённой сценой и бессонными ночами дружбы он успел выучить её до последнего холодного кирпича. Чан не из тех, кто станет делить с кем-то свои тревоги нараспашку; лидеру слишком важно сохранять броню несокрушимой собранности, носить маску того, кто привык перемалывать любые трудности в одиночестве, внутри себя, и оставаться опорой для своих. В этом было и его величие, и его уязвимость.       К тому же давить сейчас, в присутствии чужих глаз, — бессмысленно и почти жестоко.       ЧанБин отступил, сменив позу и беззвучно поправив манжету замшевого жакета. Но внутри уже зрела спокойная, почти врачующая решимость. Позже, когда стихнут звуки, когда они останутся вдвоём в студии или в ночной тишине общежития, он обязательно — аккуратно, как ювелир извлекает хрупкую драгоценность из каменной породы, — вытянет наружу то, что сейчас саднит и гложет его хёна.

***

           Та самая красавица, помощница госпожи Чон, — облачённая в строгий, но изящный костюм, движениями напоминающий беззвучный танец, — мягко подвела меня к низкому столу в холле. Её ладонь едва коснулась моего локтя, направляя с той бережной предупредительностью, от которой становилось одновременно уютно и немного не по себе. В следующее мгновение передо мной легла анкета — плотный лист, пахнущий свежей типографской краской и едва уловимой горчинкой формальдегида, совсем как в стоматологических клиниках. Но стоило пробежать глазами первые строчки, как сходство истаяло: вопросы не были из узкого медицинского спектра, а скорее общего характера.       Покончив с бумагами, я простилась со стройной феей приёмной. Сегодня её пиджак был цвета весеннего неба — того самого, пронзительно-чистого, что кажется одновременно и до неприличия невинным, и щемяще насыщенным, как обещание майского утра. Она наклонила голову в лёгком полупоклоне, и я двинулась к лифту.       Кабина заставляла ждать, и секунды превратились в вязкую, осязаемую субстанцию. Стоя перед золотистой щелью закрытых дверей, я прикрыла веки — и память тотчас подхватила меня, унося в зыбкое воспоминание не то сна, не то сладкой, ещё не остывшей мечты. По ладони, от самых кончиков пальцев, пробежали колючие электрические иглы — живые, искрящиеся, пугающе точные, — и я узнала их сразу: так касалась меня его рука в том самом мимолётном, почти призрачном прикосновении. Сжав ладонь, я поднесла её к груди, вжимая в ткань платья, туда, где под рёбрами билось что-то слишком громкое, слишком тёплое. И наплевать мне было, как глупо выглядела в эту минуту моя расплывшаяся помимо воли улыбка. Она ширилась, захватывала губы, щёки, даже веки, и я не могла, да и не желала ей противиться.       Резкий, мелодичный звон лифта распорол тишину, заставив вздрогнуть и распахнуть ресницы, смаргивая остатки дурмана. Я шагнула в прохладную кабину, всё ещё пряча в уголках губ отголоски той самой улыбки, и уверенно надавила на четвёрку. Цифра зажглась мягким белым огоньком.       Тогда, почти час назад, именно здесь, в этом же замкнутом зеркальном пространстве, Ли ДонСик бесцеремонно оборвал хрупкую, почти невесомую нить, натянувшуюся между мною и Чаном. И он же — вкрадчивый, обезоруживающе обходительный — сумел убедить меня явиться на съёмку. Я перечисляла ему довод за доводом, выстраивая перед ним целые бастионы из профессиональной этики: вторжение без разрешения, тень на репутацию среди коллег, пункты моего собственного контракта, набранные мелким, но неумолимым шрифтом.       Я говорила и чувствовала, как слова мои становятся прозрачными, почти бесплотными под пристальным, ничего не упускающим взглядом Чана. А сам Ли ДонСик — невозмутимый, точно опытный шахматист, — дождался паузы и лишь едва заметно блеснул тонкой оправой строгих очков. В этом коротком отблеске было всё: спокойная, непробиваемая власть, готовая облечься в мягкую форму:       — Кира, — произнёс он тогда, и голос его оказался неожиданно тёплым, но почти виноватым, — я напомню, что я ваш руководитель, и моя просьба носит немного… оттенок приказа.       Виноватая улыбка, которой он сопроводил эти слова, была подобна тонкому слою лака на остром лезвии — она смягчала, но не отменяла иерархию. Я уловила это и сама, и, бросив короткий взгляд на Чана, прочла в его молчании то же беспощадное понимание: спорить дальше — лишь без толку тратить дыхание.       Поэтому сейчас я шла вперёд по длинному, приглушённо освещённому коридору четвёртого этажа. Воздух здесь был иным — плотнее, прохладнее, чуть отдавал металлической пылью софитов и тонким, едва уловимым ароматом разогретой техники. А прямо впереди, за матовыми стеклянными створками, раскинулся зал, носящий короткое, многообещающее имя «Ночь».       Я нажала на дверную ручку массивную, хромированную, и потянула створку на себя с той же осторожностью, с какой перелистывают страницы ветхой книги: медленно, затаив дыхание, чтобы не выдать себя ни единым скрипом. Сначала высунула голову в узкую щель, впуская в глаза приглушённый, тревожно-синеватый полумрак и ритмичный стрекот затвора.       Съёмка шла полным ходом — отрывистые команды фотографа тонули в негромком электронном жужжании, а перекрестья направленного света чертили на полу и стенах жёсткие геометрические тени. Убедившись, что моего вторжения никто не ждал и практически не заметил, я скользнула внутрь — бесшумной, почти бесплотной тенью, прижимаясь плечом к холодной стене.       Единственным, кто уловил движение на границе полумрака, оказался ХёнДжин. Он стоял в самом сердце светового пятна, под перекрёстным огнём камеры, уже и без того превращённый объективом в безупречный, точно фарфоровый, образ. Заметив меня, парень даже не дрогнул — не сбил позы, не потерял ритма, — лишь правый угол его губ подёрнулся в короткой, едва уловимой усмешке, озорной и в то же время изысканной. Чуть изогнув бровь — жест, одновременно и вопрос, и приглашение, — он поймал мой взгляд и повёл глазами влево, туда, где угадывался дальний, зашторенный подоконник. Немой вопрос прочитался без труда: «Зачем ты здесь, раз сама так решительно открестилась от участия?»       Я лишь пожала плечами, чувствуя, как под тонкой тканью платья предательски закололо от неловкости, и двинулась в указанном направлении. Двое мужчин из команды главного фотографа — сутулые, в одинаковых чёрных футболках и с одинаково бесстрастными лицами — проводили меня цепкими, оценивающими взглядами. В их холодных зрачках читалось безмолвное, почти профессиональное неодобрение: чужая, лишняя, вторглась на заповедную территорию кадра. К счастью, дальше взглядов дело не пошло — никто не остановил, не задал ненужного вопроса, и я проскользнула мимо, чувствуя спиной их сверлящее молчание.       Добравшись до подоконника, я опустилась на его широкую каменную плиту, с облегчением ощутив прохладу сквозь одежду. Тяжёлые, буквально ворсистые шторы за спиной гасили последние намёки на дневной свет, оставляя меня в уютном, почти интимном полумраке, откуда съёмочная площадка виделась словно сквозь слегка закопчённое стекло — яркой, насыщенной, но отстранённой картиной. Одиночество моё, впрочем, длилось недолго.       Закончив свои сольные кадры, ХёнДжин отступил из светового круга с лёгкостью человека, привыкшего покидать сцену незаметно, и направился прямиком ко мне. Подошёл почти вплотную и, не спрашивая разрешения, устроился рядом, вытянув длинные ноги и прислонившись спиной к раме. Тем временем за его плечом уже вступал в кадр СынМин — он сидел на высокой, точно музейный арт-объект, картинной раме, обрамлявшей проём в белоснежной стене. За его спиной, в простенке, был натянут фон — такое пронзительное, до рези в глазах синее небо, всё забитое ватными, пышными облаками, что казалось, будто он сидит на пороге иного, ещё не разбуженного мира.       — Ты же говорила, что не будешь присутствовать на съёмке, — произнёс ХёнДжин вполголоса, и в его тоне, вместе с лёгкой хрипотцой уставшего человека, плескалась тёплая, почти мальчишеская насмешка.       Я вздёрнула плечами — жест, знакомый мне лучше любого другого, когда хочется съёжиться и исчезнуть прямо на месте.       — Я и не должна была, — призналась я, и собственный голос показался мне чужим, слишком тихим, чтобы заполнить пространство даже этого крошечного уголка. — Но на выходе я встретила господина Ли, и он меня… принудил. А мне невероятно неловко. Я чувствую себя самозванкой.       ХёнДжин скривил гримасу — столь яркую, почти карикатурную, что на мгновение я растерялась: то ли он не понял моей последней фразы, то ли, напротив, понял слишком хорошо и наотрез отказался с нею соглашаться. Он прищурился, изучая моё лицо с той неспешной, чуть ленивой внимательностью, за которой угадывалась работа мысли. Молчание затягивалось, и воздух между нами стал плотным, будто густое, ещё не успевшее осесть стекло.       — Глупости, — хмыкнул блондин с надменной ноткой в голосе и, словно обиженный ребёнок, которому отказали в игрушке, забавно вскинул подбородок. Этот жест был адресован мне и прозвучавшей недавно фразе, которую он столь пренебрежительно отверг.       — Почему же глупости? — вспыхнула я, подавшись вперёд всем корпусом. Тело напряглось, пальцы непроизвольно вцепились в край подоконника — я была готова ринуться в спор с головой.       — А я отвечу, почему... Так, секунду... — ХёнДжин, не торопясь, достал свой смартфон. Его длинные, изящные пальцы сосредоточенно забегали по экрану, словно выстукивая судьбоносный приговор.       Тем временем на главной съёмочной площадке жизнь текла своим чередом. СынМина сменил неутомимый ДжиСон. Статисты, слаженно, будто одна машина, затянули яркое небо иным полотном, превращая облачную безмятежность в тяжёлый тропический закат. К самому краю декораций бесшумно придвинули нечто, отдалённо напоминающее ложе: невысокий постамент, застеленный матрасом, укрытый мятым одеялом и увенчанный горой подушек. ДжиСон тут же оживился, принялся позировать с гиперболическим пафосом комика, то замирая в нелепой позе, то взрываясь наигранной страстью.       — Вот! — ХёнДжин вновь привлёк моё внимание резким взмахом ладони, разрубившим воздух. Голос его приобрёл невероятно деловую, почти казённую интонацию: — «Самозванец — это тот, кто выдаёт себя за другого человека, присваивая чужое имя, звание, род занятий или социальный статус с целью извлечения выгоды, уклонения от ответственности или захвата власти».       Он оторвался от экрана и с холодным, сканирующим любопытством оглядел меня с ног до головы. Я в это время сидела, уютно устроившись в углу оконной рамы, ноги аккуратно поджаты под себя, словно пытаясь занять как можно меньше места.       — Разве это ты? — он приподнял бровь. — Не думаю...       — Я знаю, что ты понял, что я имела в виду, — мягко улыбнулась я, но улыбка вышла натянутой. В тот же миг я почувствовала на себе тяжёлый взгляд: один из статистов главного фотографа, тот, что работал ближе всех к декорациям, смотрел на меня с неприкрытой смесью недовольства и болезненного любопытства. — Лучше не стоит тебе находиться рядом, — едва слышно шепнула я, стараясь отодвинуться ещё дальше, в тень рамы. — Не хочу никаких домыслов. Они могут навредить тебе... или группе.       ХёнДжин проследил за моим взглядом и мгновенно всё понял. Он не стал колебаться ни секунды: резко, почти вызывающе, вскинул руку в приветственном жесте, глядя прямо на того самого статиста. Эффект был мгновенным. Парень вздрогнул, словно его ударили током, торопливо отвернулся и с показным усердием уткнулся в свою аппаратуру.       — Ты вообще-то сотрудник агентства, — буркнул ХёнДжин, опуская руку. В его голосе сквозила наигранная скука, призванная скрыть неловкость. — С чего бы мне не общаться с коллегами?       Он не смотрел на меня, уткнув взор на темный экран своего телефона, но я заметила, как напряглись его плечи — он тоже всё понимал. А после, спустя мгновение он окинул меня таким взглядом, от которого мне стало слегка не по себе. В этом одном мгновенном жесте смешалось всё: лёгкое, липкое беспокойство, пробежавшее по спине холодком, и одновременно странное, почти запретное тепло, разлившееся где-то в груди. Я успела утонуть в этих противоречиях, как вдруг...       ХёнДжин вырвал меня из сладкого забытья. Ровно в тот миг, когда тяжёлая дверь съёмочной залы со вздохом отворилась, и на пороге появились остальные Stray Kids, ворвавшиеся вместе с гулким эхом коридора и чужими голосами.       — Это чёрное платье тебе очень идёт, — произнёс блондин, и его голос прозвучал странно — будто он читал старательно заученный текст, каждое слово выверено, каждая пауза отрепетирована. — Но белое было... просто идеально.       Он замолчал. И уставился на меня. С жадным, почти голодным вниманием — так смотрят на человека, от которого ждут немедленного ответа, разгадки, признания. Его глаза сверлили, требуя реакции.       Мне понадобилось время. Секунда, другая — я хмурила брови, складывая в уме разрозненные кусочки его замысловатой головоломки. Белое платье. Чёрное. Идеально... О чём он? Но пока мои мысли лихорадочно перебирали детали, взгляд мой — предательский, непослушный — сам собой сорвался с вопросительно-настойчивых глаз ХёнДжина и метнулся дальше. Туда, где в дверях стоял другой.       Чан.       Войдя в съёмочное пространство, он первым делом не поздоровался, не кивнул — он оглядел комнату. Так оценивающе, по-хозяйски, словно сканируя каждый угол, каждый предмет, каждого человека. И когда его взгляд наткнулся на меня... он улыбнулся.       Эта улыбка была конспиративной. Игривой. Она будто говорила: «Мы с тобой знаем то, чего не знают они». И в тот же миг меня грубо швырнуло назад — в тёмное, тесное пространство лифта, где пахло металлом и его парфюмом, а его пальцы так нежно, но твёрдо сплелись с моими. Я не смогла сдержать ответной улыбки, сколько бы ни пыталась. Даже когда прикусила щёку изнутри до солёной боли — уголки губ всё равно предательски поползли вверх.       Чан был сегодня невероятно официальным. Чёрные классические брюки, рубашка цвета бордо — глубокого, как старая кровь, — и на шее этот фривольный бант, который смотрелся почти вызывающе на фоне строгого кроя. Притягательно. Опасно. Мои мысли снова закружились в безумном хороводе: его тёплая ладонь, пальцы, что сжимали мои... Благо, Чан сам разорвал этот визуальный контакт. Он быстро взял себя в руки и принялся за дело — бесшумно, ненавязчиво, как серый кардинал. Он не отбирал власть у главного фотографа, нет. Но каждый его жест, каждое движение оставляли за ним неотъемлемое право лидера. Он управлял съёмочным процессом мягко, но железно.       В центре площадки Хана сменил Феликс, и теперь Чан стоял чуть в стороне, внимательный, как режиссёр на премьере, направляя и фотографа, и модель единым неуловимым движением бровей или коротким кивком.       Мне казалось, что с того самого момента, как открылась дверь, прошла вечность. Я успела прожить сотню маленьких жизней, сто раз умереть и воскреснуть. Но время — хитрый, лживый зверь — играло со мной в ту же игру, что и мистер Бан Чан. На самом деле не прошло и минуты.       — Я не очень понимаю, к чему ты ведёшь, — наконец выдохнула я, возвращая взгляд к блондину. Он всё так же сидел напротив, с тем же озорным, нетерпеливым выражением лица, ожидая моей реакции на свою загадку. Как кот, который принёс мышь и ждёт похвалы       — Смотри, — ХёнДжин протянул мне смартфон, и его длинные пальцы на секунду коснулись моих.       Экран горел ледяным, неестественным светом. На нём застыла та самая фотография. Из Пусана. Та, что успела на несколько часов появиться в соцсетях знаменитого уличного фотографа, пока по воле ЧонУка не была удалена. Та самая, которую прислал мне тогда мой таинственный незнакомец.       Теперь ответ стал очевиден — до осязаемой, почти болезненной ясности. Меня словно прошило лёгким электрическим разрядом: от кончиков пальцев до макушки, оставляя за собой шлейф покалывающей дрожи. Мысли в голове взбесились, забыв о всякой стройности — они толкались, перебивали друг друга, выскакивали вперёд хаотичным хороводом, и с каждой новой догадкой в груди разрасталось тяжёлое, липкое смятение.       — Это был ты? — сорвалось с моих губ шёпотом, в котором слились и утверждение, и вопрос, и неверие, и странное облегчение. Я совершенно забыла о чужих взглядах, о том, что мы не одни. Подавшись вперёд, я сократила расстояние между нами до неприличного — словно машинально, на каком-то животном инстинкте, пытаясь прикрыть ладонью то, что должна была хранить только в своих воспоминаниях.       — У меня не было на уме ничего плохого, когда я отправил тебе этот скрин, — ХёнДжин ответил на мой рывок тем же: он тоже подался ближе, и теперь мы говорили почти вплотную, отгородившись от всего мира невидимой стеной. Его голос зазвучал тем особым тоном — одновременно искренним и робким, каким говорят провинившиеся дети, надеющиеся на прощение. — Я не хотел тебя пугать. Или как-то издеваться. Прости меня.       Он сделал паузу, словно собираясь с духом.       — Просто... ты словно вступила в игру, когда ответила. А я сейчас так загружен работой, что мне захотелось получить немного веселья. Глупо? — он криво усмехнулся. — Да, знаю, что глупо. Но потом, спустя несколько сообщений, я просто не мог решиться сказать, что это я.       — Не глупо, — я нахмурилась, и в моём взгляде явно промелькнуло что-то тёплое, несмотря на все переживания, которые мне доставили его таинственные послания, однако я собралась и намеренно свела брови, придавая лицу строгости. — Но очень странно. Надо было тебя сразу заблокировать и ничего не отвечать.       ХёнДжин рассмеялся — слишком громко, слишком свободно для этого напряжённого пространства. Он тонко, чутко уловил главное: я не злилась. Ни на него, ни на его дурацкую выходку. В голосе моём не было яда — только усталое облегчение и едва скрываемая улыбка.       Но теперь наш диалог стал достоянием всех присутствующих. Тишина в зале сделалась вдруг плотной, почти осязаемой. Несколько пар глаз резко устремились в сторону крайнего подоконника, где мы сидели. Нас рассматривали, оценивали, пытались понять — что здесь происходит? Однако ХёнДжина это нисколько не смутило. Возможно, я просто не знала каких-то тонкостей контрактов о неразглашении, что подписывают сотрудники, работающие с айдолами. Но одно я заметила совершенно отчётливо.       Взгляд Чана.       Лидер стоял вполоборота, но я видела, как изменилось его лицо. Он помрачнел буквально на глазах — исчезла игривая искра, исчезла та конспиративная улыбка. Теперь его челюсть была напряжена, а в глазах застыло что-то тяжёлое. Он явно был недоволен.       — Я обещал тебе, что раскрою себя сразу при встрече, — ХёнДжин снова утянул моё внимание к себе, словно почувствовав, куда ушли мои мысли. — И вот... Прости, если напугал. Я правда не хотел. Но когда увидел твоё фото... С ним.       Он запнулся, поколебался, но всё же решился.       — Прости за личный вопрос. Ты можешь не отвечать, если не хочешь, но все же я не могу не задать его. Он... — ХёнДжин выдержал паузу, а после задал вопрос, пристально уставившись на меня. — Он же не просто твой сопровождающий?       — Просто сопровождающий, — улыбнулась я, и эта улыбка вышла на удивление спокойной — пока внутри меня лихорадочно строилась дамба, за которой остались воспоминания о близости с ЧонУком. — Ничего больше.       Я помолчала, собираясь с мыслями, а потом спросила то, что жгло меня всё это время:       — А откуда у тебя мой номер?       — Менеджер Ли дал, —виновато улыбнулся ХёнДжин, и в этой улыбке было столько детской вины, что невозможно было сердиться всерьёз. — Я сказал, что хочу обсудить тонкости фотографии, что мне нужны профессиональные советы. – он старался держать нить разговора, но любопытство вновь проклюнулось. - На этой фотографии вы выглядите, как... — он не закончил фразу, оставив в воздухе повисшее многоточие, полное невысказанных смыслов.       — Ох уж этот менеджер Ли, — пробурчала я, качая головой, намеренно избегая того, что он больше всего хотел узнать. А после наклонилась ещё ближе — так, что мои губы почти коснулись уха виноватого парня, а шёпот стал едва различимым, будто нас действительно прослушивали. — Скажи, что ты не показывал никому это фото.       Тишина. Секунда. Другая.       — Чан его не видел, — так же тихо, губами к моему уху, прошептал ХёнДжин.       А после — молниеносно отпрянул, чтобы увидеть мою реакцию. В его глазах плясали озорные чёртики: он знал, что сказал нечто важное. И ждал, когда это упадёт в мою душу тяжёлым камнем.       Я хотела возразить — хоть что-нибудь, хоть одно слово, способное разрядить этот тягучий, липкий момент. Но мой взгляд снова, помимо воли, скользнул к лидеру. Он уже был полностью поглощён помощью ЧонИну — поправлял воротник, что-то объяснял тихим, размеренным голосом. Я видела лишь его профиль: чёткую линию скулы, напряжённую челюсть, бровь, сосредоточенно сведённую к переносице. И ни тени улыбки. Ни той игривой, конспиративной, ни той тёплой, что предназначалась мне в лифте. Никакой. Будто никогда и не было.       — Кира, — ХёнДжин поднялся с подоконника с лёгким, почти небрежным смешком, отряхивая невидимую пыль с ткани брюк. — Я почти сразу нашёл твою страницу в соцсетях. Знаю, что ты stay. А определить биаса... — он хитро прищурился, — труда не составило.       — Я... — начала я, и голос мой прозвучал жалко, оправдательно, как у школьницы, пойманной за списыванием. В голове лихорадочно закрутились оправдания: это просто творческий интерес, это для вдохновения, это не то, что ты думаешь...       — Нет, — перебил он мягко, но твёрдо, словно прочитав мои панические мысли. — Ты не стала в моих глазах хуже, скорее наоборот…       Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.       — Но я бы хотел, — он сделал шаг назад, всё ещё глядя на меня с той странной, полуозорной-полусерьёзной улыбкой, — чтобы биас у тебя был другой. Не переживай, я никому не расскажу твой секрет, пока сама не захочешь. Только и ты не рассказывай никому про нашу странную переписку. Хорошо?       Не дожидаясь ответа — а что я могла ответить? — ХёнДжин развернулся и поспешил прочь, туда, где Феликс всё ещё выбирал лучший кадр своей индивидуальной съёмки. Он оставил меня одну. На подоконнике. В полнейшем, абсолютном смятении.       Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы, — жалящие, не дающие покоя. Зачем он это сказал? Что двигало им? Игривое желание поддеть? Или что-то более глубокое, чего я пока не могла разглядеть? А сам ХёнДжин тем временем непринуждённо шутил с одногруппниками, заливисто хохотал на всю съёмочную залу, хлопал кого-то по плечу — словно только что не перевернул весь мой внутренний мир с ног на голову.       Он раскусил мою симпатию к Чану. И как давно?!       Эта мысль упала в сознание тяжёлым, холодным камнем. И в самом деле — что тут сложного? Моя страница в соцсетях, где я выкладывала свои фотографии и рисунки, пестрела портретами лидера Stray Kids с завидной, почти пугающей регулярностью. Чан в чёрно-белой тональности. Страница моя не была привязана к номеру телефона, не являлась официальной, на ней не значилось моё настоящее имя. И всё же ХёнДжин её нашёл. Как? Этот вопрос терзал меня отдельно, острой, назойливой занозой.       Сейчас я пребывала в тревожном, почти параноидальном состоянии. Я боялась потерять доверие компании. Хотя... логика подсказывала другое: если айдол так легко отыскал мои личные страницы, то служба безопасности агентства — и подавно. Они должны были видеть всё. Каждый лайк, каждый репост, каждый рисунок. И всё равно взяли меня на работу. Значит... значит, это не было проблемой. Или пока не было.       Я аккуратно опустила ноги с подоконника — полу-затёкшие, с неприятными иголочками в икрах. План созрел мгновенно: побег. Тихо, незаметно, пока все увлечённо следят за работой младшего участника группы, выскользнуть за дверь, перевести дыхание в коридоре, собрать мысли в кучу.       Но мои планы разрушились довольно грубо.       Пока я боролась с противными иголочками в ногах, растирая онемевшие икры, дверь в зал распахнулась с гулким, почти театральным стуком. В проёме показалась голова — и голос, раздавшийся следом, поднял градус возбуждения в студии с нуля до ста. Нет, не до ста. До тысячи.       Слова потонули в шуме, но эффект был мгновенным. Все — включая главного фотографа, который до этого казался воплощением олимпийского спокойствия — включили какой-то скрытый энергетический запас на максимум. Движения стали резкими, с максимальной амплитудой. Вовлечённость в процесс даже самого мелкого сотрудника начала пугать своей почти маниакальной интенсивностью.       И именно в этот момент я снова пересеклась взглядом с Чаном.       Он стоял у противоположной стены, чуть в стороне от всеобщей суеты, и смотрел на меня. В его взгляде было любопытство. Чистое, незамутнённое любопытство. Ни грубое, ни злое. Будто он пытался прочесть текст, написанный на незнакомом языке — очень внимательно, очень терпеливо, но пока, не понимая ни слова.       Я замерла. Побег откладывался.       А он все не отводил глаз. И в этой тихой, почти невесомой схватке взглядов было что-то, от чего сердце снова пропустило удар.       Однако признание ХёнДжина был лишь первым, довольно безобидным уколом судьбы на сегодня. Настоящий удар ожидал меня впереди.       Когда дверь съёмочной залы распахнулась по-настоящему — широко, властно, без стука и без спроса, — и в образовавшемся проёме явилась та самая стихия, о которой ранее возвестил суетливый предвестник, сердце моё рухнуло куда-то вниз, в самые тёмные, самые потаённые дебри смущения и липкой, почти физической неловкости. Время сжалось в тугую пружину, а затем распрямилось с такой силой, что меня отбросило в прошлое. Я вспомнила каждый миг того самого вечера — до мельчайших, отвратительных подробностей. Мерзкие, влажные касания ДжунСока, от которых кожа до сих пор покрывалась мурашками. Грубые, равнодушные, режущие слова ЧонУка. А следом — наша жаркая, безумная ночь, которую я с таким ожесточением пыталась выжечь из самой глубины своего сознания, но которая, словно въевшееся пятно, возвращалась вновь и вновь, стоило лишь закрыть глаза.       И теперь она стояла здесь. Свидетельница того вечера.       Креативный директор Vogue Korea — госпожа Ким МинЁн — вошла в комнату плавно, властно, с мягкой, но одновременно жёстко-оценивающей поступью, свойственной людям, привыкшим управлять мирами, а не просто присутствовать в них. Каждое её движение было выверено, каждый шаг отмерен с точностью часового механизма. Она не шла — она плыла, разрезая воздух своей невидимой короной, и пространство за её спиной смыкалось плотнее, чем до её появления.       Выглядела она не менее роскошно, чем в тот самый вечер — вечер, который навсегда врезался в мою память огненным клеймом. На ней был брючный костюм разбелено-лавандового оттенка — приталенный, безупречно сидящий на идеальной фигуре. Пиджак украшали пуговицы цвета старинного золота, матово поблёскивающие при каждом движении, и изящная брошь на плече — крошечный шедевр ювелирного искусства, стоивший, наверное, целого состояния. Аксессуаров — минимум. Всего пара колец, и те сияли сдержанно, благородно, без вычурности. Чёрные локоны, идеально прямые, стекали по её плечам и безупречной, аристократической осанке двумя гладкими водопадами, не шелохнувшимися при ходьбе.       Я сразу подметила, как изменилась атмосфера в зале. Она стала плотнее, тяжелее, словно в воздухе растворился невидимый озоновый слой. Все — каждый человек от главного фотографа до последнего статиста — почувствовали тот тонкий, но неоспоримый аромат власти и профессионализма. Он витал вокруг МинЁн, как дорогие духи. Работники журнала, не скрывая подобострастия, заискивающе кланялись, сгибаясь в поясных поклонах, словно тростник под ветром. Менеджер Ли, вошедший следом за директором, глядел на неё с таким благоговением, с такой трепетной почтительностью, будто перед ним была не просто женщина, а живое воплощение индустрии — безжалостной, прекрасной и всесильной.       Ребята из Stray Kids смотрели иначе. В их взглядах смешивались профессиональный интерес и чисто мужское внимание — они тоже чувствовали эту магнетическую, опасную ауру, что исходила от неё.       Моя тщетная надежда ускользнуть незамеченной — о, как же глупо я цеплялась за неё! — растаяла, словно лёд на раскалённой сковороде, с шипением и дымом, оставляя лишь горький осадок. Слишком уж мне не хотелось возвращаться к тому вечеру, к тем ощущениям, к той унизительной смеси вожделения и отвращения. Но сама судьба рассмеялась мне в лицо.       Менеджер Ли, окинув зал быстрым, цепким взглядом, приметил меня моментально. Его глаза вспыхнули узнаванием — острым, как лезвие. Короткий кивок головы — и он подманил меня к себе, одновременно склонившись к уху креативного директора и шепнув что-то, чего я не могла расслышать, но что явно имело ко мне прямое отношение. МинЁн обернулась. Её взгляд скользнул по толпе, нашёл меня — и остановился. А затем её губы тронула официально-вежливая улыбка: безупречная, стерильная, ледяная.       Ну что ж. Я сделала глубокий вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце, и, столь же вежливо поклонившись в ответ, бесшумно соскользнула с подоконника. Ноги подкашивались, но я заставила их двигаться. Шаг. Ещё шаг. Навстречу той, что видела меня в довольно унизительный момент моей жизни.       — Здравствуйте, — произнесла я на корейском, и голос мой прозвучал мягко, почти неслышно. Я обратилась и к МинЁн, и к ДонСику, стараясь удержать вежливую улыбку на побелевших губах.       Менеджер Ли в тот же миг просиял — его лицо озарилось гордостью, будто он выставил на аукцион редкую драгоценность. Но едва его глаза забегали по залу в поисках неизвестного, как прекрасная МинЁн уже принялась изучать меня. Её взгляд был не просто взглядом — это было сканирование, беспощадное и дотошное, от самых пят до макушки. Она буквально прожигала во мне дыру, словно видела впервые. Я ловила каждый оттенок её блуждающего взора, пытаясь безуспешно проникнуть в её мысли, но её лицо оставалось непроницаемым — как застывшая гладь чёрной воды.       — Здравствуйте, — неожиданно раздался голос совсем рядом, что снова встряхнул всё моё существо — до самых костей, до самого нутра. Бан Чан материализовался у моего плеча буквально из ниоткуда. Я даже не заметила, как он подошёл. Он приник ко мне, едва заметно касаясь плечом моего плеча, и я почувствовала исходящее от него тепло даже сквозь тонкую ткань рукава.       На мой недоумевающий взгляд он ответил вежливой улыбкой и поклоном, таким, словно мы виделись сегодня впервые.       Мгновение — и менеджер Ли заговорил на корейском так быстро, что мои жалкие знания языка разбились об эту стену слов, как волны о скалы. Из всего его монолога я сумела вычленить лишь одно — своё имя. Оно прозвучало резко, отчётливо, как удар молоточка по стеклу.       Но МинЁн прервала его со всей присущей ей властной кокетливостью. Она подняла руку в изящном, почти небрежном жесте, и менеджер Ли осекся мгновенно. Его лицо побледнело так стремительно, что я почти увидела, как кровь отхлынула от щёк, оставляя лишь серую, землистую бледность. Он замер, словно мышь перед взглядом змеи, и я на миг даже испугалась за него.       А затем девушка рассмеялась — мелодично, серебристо, но в этом смехе слышалась сталь.       Она заметила его смятение и, кажется, наслаждалась им.       Но и мне наблюдать долго не пришлось, тут пришло моё время смущаться.       Горячий шёпот коснулся моего уха, и я вздрогнула, как от прикосновения раскалённого угля. Чан — мой личный, непрошеный ретранслятор — склонился так близко, что его губы почти касались мочки. Его голос, тихий и бархатный, полился в моё ухо, и одновременно с ним по коже побежали предательские мурашки. Они, словно маленькие шалуны, усмехнулись у самого основания уха, игриво скакнули вниз, к шее, а затем рассыпались по позвоночнику, будоража каждый нерв, каждую клетку, каждый самый крошечный рецептор моего тела. Я застыла, боясь дышать, чтобы не выдать охватившую меня дрожь.       — Менеджер Ли гордо представил вас, — бормотал Чан мне на ухо. — Сказал, что вы дарование... в фотографии.       Я одновременно благословляла ДонСика за его незнание английского — и проклинала за это же. Если бы он говорил по-английски, мне бы не пришлось терпеть этот сладкий шёпот, не пришлось бы собирать всю волю в кулак, чтобы не закрыть глаза от наслаждения. Но он не знал. И поэтому переводчиком вновь стал тот, от кого у меня срывалось сердце с ритма.       — А госпожа Ким заметила, — продолжал Чан, и в его шёпоте проскользнула усмешка, — как некрасиво подсылать шпионов на чужие фотосессии. Да ещё и хвастать этим.       Услышав последнее слово, я резко обернулась к нему. Это был мой главный аргумент, мой козырь, моё оправдание — почему мне нельзя быть здесь. Но вместо понимания я встретила лишь его улыбку. Полную дурачества. Полную озорства. Полную той мальчишеской беззаботности, которая совершенно не вязалась с серьёзностью момента.       — Но госпожа Ким добавила, — он подался ещё ближе и в голосе его зазвенел едва сдерживаемый смешок, — что она пошутила.       Он выдержал паузу — ровно настолько, чтобы я успела переварить.       — Наверное, испугалась, что менеджер Ли тут же отключится. Так он побледнел, — закончил Чан, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи, оставляя на ней невидимый след.       — Честно, — я набралась смелости и вновь обернулась, чтобы встретиться с ним взглядом. Наши глаза столкнулись, и я не отвела их, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. — Я тоже испугалась за менеджера Ли. Он так побледнел… Словно призрака увидел.       Чан ответил лишь тёплой, чуть снисходительной улыбкой — той, что прятала больше, чем показывала, — и тут же вернулся к роли бесстрастного переводчика. Его взгляд мягко скользнул в сторону руководства, и он легонько кивнул, увлекая моё внимание за собой, к диалогу, что разворачивался в центре зала.       Там МинЁн, величественная и невозмутимая, уже что-то важное сообщала Ли ДонСику. Её губы двигались плавно, пальцы изящно жестикулировали, а сама она слегка кивала в мою сторону — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы я почувствовала, как моё нутро сжимается в ледяной узел. Меня словно окатили холодной водой. Я надеялась — искренне, отчаянно надеялась, — что она не скажет ничего лишнего. Ни из добрых побуждений, ни из злых. Просто ничего. Я молилась всем богам, которым никогда не поклонялась, чтобы та ночь осталась погребённой под толщей умолчаний и недомолвок.       Мои мысли опять закружились в бешеном хороводе, переплетая страхи и желания в тугой клубок, и я так глубоко ушла в эту лихорадочную внутреннюю борьбу, что снова упустила момент, когда Чан бесшумно приблизился ко мне. Его присутствие ударило по нервам внезапно — как порыв ветра, распахнувший незакрытое окно. Мои эмоции вновь взлетели на тарзанке, сорвавшись с обрыва вниз, и самообладание, которое я так старательно выстраивала, поставило очередной рекорд по выносливости.       — А вот это для меня сюрприз, — тихо, почти интимно прошептал Чан, и его голос просочился в моё сознание, выбивая из колеи. Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала, как его дыхание касается моего плеча. — Вы что-то скрываете от меня?       Он упустил для меня нить разговора — я не слышала, о чём говорили МинЁн и ДонСик, не понимала контекста, и от этого теряла почву под ногами.       Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и решила сыграть в простую, безопасную игру.       — А кто из них задал этот вопрос? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. Я прекрасно понимала, что контекст мне недоступен, но сюрпризов и неожиданных признаний на сегодня с меня было достаточно. Мне было проще притвориться, что я не поняла, к чему он клонит, чем снова погружаться в пучину неловкости.       — Я задал, — ответил Чан тем же ровным, безэмоциональным тоном, но в этом тоне таилась стальная уверенность.       И затем он сделал паузу. Ту самую паузу, которая повисла в воздухе тягучей, почти осязаемой тишиной. Она исключала его перевод разговора МинЁн и ДонСика, а заодно и моё понимание происходящего. В этой паузе было всё — и вопрос, и ожидание, и вызов. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.       Я уже открыла рот, чтобы ответить — или, по крайней мере, попытаться выкрутиться, — но в тот самый миг, когда я обернулась к нему, готовая встретиться с его испытующим взглядом, к лидеру подскочил один из помощников главного фотографа.       — Господин Бан, ваше время! — выпалил он, слегка запыхавшись, и я увидела, как тень досады на мгновение промелькнула на лице Чана.       Его глаза на секунду задержались на мне, словно он хотел сказать что-то ещё, но затем он выпрямился, и его лицо приняло профессиональное, сосредоточенное выражение.       — Иду, — коротко бросил он помощнику и, бросив на меня последний взгляд — долгий, многозначительный, — развернулся и направился в центр съёмочной площадки, оставляя меня наедине с роем вопросов, так и не заданных, и ответов, так и не данных.       Тем временем беседа руководителей завершилась так же внезапно, как и началась.             МинЁн отстранилась от менеджера Ли, поправила невидимую складку на лавандовом пиджаке и обратила свой взор прямо на меня. Её глаза, всё ещё изучающие, но уже с долей любопытства, остановились на моём лице.       — Кира, — голос её прозвучал ровно, но с той мягкой властностью, что не терпит отказа, — можно попросить вас о личной беседе?       Внутри меня что-то ёкнуло. Я бросила быстрый, почти панический взгляд на ДонСика. Он едва заметно кивнул — одобрительно, ободряюще — и сразу же отвернулся, словно давая мне пространство для манёвра. Затем, с явным облегчением скинув с плеч пиджак, менеджер Ли направился в сторону съёмочной площадки, где уже кипела работа, и с головой погрузился в любимый процесс — общение с подопечными, шум, движение, вечный творческий хаос.       — Конечно, — ответила я, и в голосе моём прозвучала натужная вежливость. В тот же миг память услужливо подбросила картинку: тот вечер, я, растрёпанная и уничтоженная, убегающая от этой самой женщины, прячущаяся в тени, чтобы не встретиться с ней взглядом. А следом — уколы ревности, острые, как осколки стекла, когда я видела, как ЧонУк, не в силах оторваться от беседы с МинЁн, улыбался ей слишком тепло, слишком открыто.       МинЁн изящным, почти театральным жестом указала на свободный угол зала — там, где заросли кабелей и софитов создавали иллюзию уединения. И, не дожидаясь моего ответа, она направилась туда, её поступь была лёгкой, но неумолимой. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ней, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тревожным стуком.       Когда мы оказались вдали от чужих глаз и ушей, за барьером света и тени, важный креативный директор вдруг преобразилась. Маска надменности сползла с её лица, словно сброшенная ненужная вуаль, и она искренне, почти по-человечески улыбнулась.       — Я не ожидала, что вы будете здесь, Кира, — произнесла она с ноткой удивления, и в голосе её послышалось что-то тёплое, почти дружеское.       — Это чистая случайность, — я поджала губы в улыбке, стараясь скрыть напряжение. — Сегодня была моя съёмка в этом же здании. Я просто заглянула...       — Господин Ли высокого мнения о вас, — перебила она мягко, но уверенно, — и я понимаю почему.       Она заглянула за моё плечо — туда, прямо в центр съёмочной площадки, где сейчас, по идее, должен был находиться Чан. Я почувствовала, как её взгляд проскользнул мимо меня, и внутри что-то сжалось. Мне отчаянно хотелось проследить за её взором, увидеть, что она там нашла, но я удержалась с такой силой, что свело челюсть. Я сосредоточилась на самой МинЁн — на её тёплых глазах, на мягкой линии губ.       — Спасибо, — ответила я и слегка поклонилась.       Она шагнула чуть ближе, и голос её стал тише, интимнее:       — Я не могу перестать думать о том, как ужасно повёл себя ДжунСок, — выдохнула она, и в её словах прозвучала искренняя боль. — Кира, как я могу загладить перед вами вину?       — Я не в обиде, — выпалила я, и голос мой прозвучал так неестественно высоко, так фальшиво, что самой резануло по ушам. Этот писклявый, наигранный тон выдавал меня с головой, словно я пыталась спрятать ожог под тонкой бумагой.       — Пожалуйста, — МинЁн учуяла мою фальшь с той же лёгкостью, с какой опытный музыкант слышит фальшивую ноту, — позвольте по-настоящему извиниться. Просите что угодно — в рамках разумного, конечно, — но я к вашим услугам.       И тут мой внутренний голос, тот самый, что обычно робко сидел где-то в глубине сознания, вдруг воспрял с дерзкой, почти наглой смелостью. Я и сама не ожидала от себя такой прыти.       — А возможно, — я запнулась, но всё же договорила, — получить съёмку для ноябрьского номера?       МинЁн рассмеялась — искренне, звонко, но в глазах её промелькнуло то самое удовлетворение хищника, который только что пошёл ва-банк и сорвал жирный куш. Она поняла, что я приняла её игру, что я не просто испуганная девочка, а кто-то, кто может торговаться.       — Ну, я и без этого хотела пригласить столь талантливого фотографа к себе, — она оскалилась в хищной, почти кошачьей улыбке. — Так что жду ваши идеи: кого хотите снимать, какие концепции. Полный карт-бланш. Мой помощник свяжется с вами на неделе.       — Спасибо, — выдохнула я, не веря своим ушам. Тот самый момент, что казался мне ловушкой, вдруг превратился в чистую эйфорию, в поток света, что залил всё моё существо. Я уже мысленно провалилась в список своих концепций фэшн-съёмок, что годами копились на моём ноутбуке, перебирая идею за идеей, как вдруг голос МинЁн вернул меня на землю, мягко, но неумолимо.       — Вы очень красивая пара с ЧонУком, — произнесла она ласково, без тени едкости, и от этих слов по моей спине пробежал холодок. Её взгляд сместился вновь за моё плечо, — я болею за вас. Я уже и не помню, когда видела его таким влюбленным.       Лучше бы я не оборачивалась.       Медленно, с замиранием сердца, я повернула голову. И застыла.       За моей спиной, всего в паре шагов, стоял ХёнДжин. Он не двигался, не пытался скрыться, не делал вид, что случайно оказался здесь. Он просто стоял, и по выражению его лица — по застывшей, натянутой улыбке, по слишком внимательным глазам — я поняла всё.       Он слышал каждое слово. От начала до конца.       Он слышал про ЧонУка. Про красивую пару. И влюбленность.       И в этой тишине, повисшей между нами, был лишь лёд, трещины которого расходились прямо у моих ног.