Сказки о четырех

знаешь, Жизнь, та история завертелась подобно поршню… я только-только приготовил ингредиенты, напялил фартук, а этот засранец, представляешь, пересек всё и даже больше, чтобы вломиться ко мне на кухню, как гребанный нахер фатум. чтобы сказать: — собирайся братец, нас ждет мега-отпадный тур, дела-дела, братец, нас ждут дела; я парканул «ямаху». ну что стоишь, мой милый, но чертовски интеллигентный труп? собирайся скорее, уж в этот раз мы не дадим маху. в этот раз мы будем действовать сообща: ты, я, братья; у Чумы уже готов пандемический апокалипсис в кейсе; в этот раз это будет нереальная чумовая — ха-ха — пати… я ответил: — ты долбанулся? вообще-то я тут готовлю кексики. короче, вот он пришел; ты, Жизнь, конечно в курсе о нём — этот долбанутый долбанавт еще та, признаю, обояшка; самое хреновое, что дипломатия — не его конек, и ко мне он пришел не для игры в пятнашки. мы знакомы прорву тысячелетий, целую прорву времен, и всё это время он ни разу не заглянул просто так на чай; сказал: — братюнь, какая разница, ты и так уже мертв, так что… не тугадумствуй, братец, давай, выручай. стоял, значит, такой в своей косухе на рваную водолазку, штаны в облипку, митенки, кеды (ну что за гейство?); ответил ему: — я тебе, видимо, пони на ленточке, Конек Горбунок, Савраска? повторяю для особо тупых: у меня. тут. кексы. — боже, Смерть, какой же ты скучный; с тобой не весело; с тобой стрёмно и невыносимо, как на великосветском банкете. Вот Голод: он подготовил список экономических диверсий, а я отполировал влажной тряпочкой все ядерные ракетки. — ты что, прости, себе влажной тряпочкой отполировал? я ведь не ослышался? может, всё-таки очки или пряжку ремня? охренеть, ты братец как всегда — воинственен и кровав, вот, знаешь, есть к твоей сути прекрасный синоним: ХЕРНЯ. — ну мы же всегда зажигали вместе, у тебя амнезия? хотя подожди; дело в твоей новой пассии — Жизни? вот не даром она меня в свое время злила — поверить себе не могу; альтруистка и шизик. она тебя бросит, как бык — красную тряпку после корриды. ты понимаешь хоть с кем ты связался, она ж светится вся; да гон это всё, конечно, чушь-то хоть мне не пори ты. и не заливай в мои нежные ушки, что вы просто друзья. ой мать перемать, расскажу — друганы не поверят: наш старший брат обзавелся бабочками в животе. и чем ты теперь занят? разводишь цыплят, ремонтируешь велик? ищешь в словах Жизни особый философский контекст? я сел в кресло, прям — в фартуке, при этом муку со столешницы смазав, поманил брата, как в детстве, одним лишь пальцем, подождал, когда он приблизится, снял маску и просто спросил, слегка улыбнувшись: — нравится? видишь ли, Жизнь, я согласен: у меня не лучшая из семей, но этой семье я хотя бы всё еще сто процентов нужен… из Войны в детстве я вытаскивал после драки репей, подсказывал Голоду, как надо ухаживать за подружкой, Чуме помогал найти тот или иной реагент для формул, вообще всем помогал — хоть чуточку, хоть самую малость, и был таким важным, гордым и взрослым на фоне, потому что подобное с кем-то еще едва ли мне удавалось. но я осознал: созависимость — не лучший фактор для отношений, поэтому в тот день, помню, нервозно упер язык в нёбо и задумчиво расчесав до кровавых струпьев шею, выдохнул брату в лицо: — а знаешь, Война… уёбывай. постскриптум: Жизнь, надеюсь, не назовешь меня позером, но лучше уж цыплята, чем вести за собой конницу. может... состаримся и заведем наконец-то домик у озера? а братья… ну они вырастут... и успокоятся.