Сказки о четырех

У Смерти никогда не было домашних животных. Что покоится меж ладоней жизни и смерти – обычно, умирает. Смерть об этом знал и относился равнодушно. Если подумать, кроме животных, у него не было много чего еще. А когда у тебя нет много чего еще – ты не думаешь, что у тебя его нет, ты концентрируешься на том, что у тебя есть. Конечно, по старой традиции у него был конь. То есть конь не как живое существо, а как часть его самого, неотделимая, между прочим, часть. Такой уж механизм всадников: всадник и конь – охуеть, огонь. Смерть остановился перевести дыхание и задумался. Он ошибается, или стишок про «конь – огонь» придумал Война? Ну конечно. Война. Кто еще вставляет слово «огонь» настолько же часто, как и слово «блядь»? Такие вот почетные воинские междометия. И да. Смерть действительно ездил на коне. Точнее на велике. Сейчас конь – это велик. Правда, когда-то он действительно имел облик настоящего коня, но именно настоящего коня в этом коне как раз-таки не было. Парадокс коня. Смерть продолжил следование. Уже полчаса он шел, чуть согнувшись, одной рукой придерживая низ живота: боялся, как бы из-под футболки не выпало то, что он нес. Другой – держал велик. Бывший конь юлил, сопротивлялся, будто бы знал, что задумал его хозяин. Но Смерть не обращал внимания и делал вид, что несет яблоки или, допустим, свежесобранные грибы. Всякое же бывает в сельской местности. Вот едешь так, едешь утречком, а тут – хоба – яблочки дикие валяются. Что бы и не взять? Самое то для шарлотки… … Его «яблочки» были холодными и щекотными; и несколько даже колючими, и в то же время они отогревались и становились мягкими и податливыми. Смерть всё это ощущал. Такие не годятся для шарлотки. Смерть вообще пока не понял, для чего они могут пригодиться. И это было странно. Если даже не пугающе. Если даже не противозаконно. Смерть нес не яблочки. Смерть нес мертвых цыплят. Восемь или девять штук под футболкой. Прямо вот так. Придерживая рукой, чтобы они не высыпались из импровизированной переноски. Он чувствовал, как их маленькие колкие клювики и лапки упираются в голую кожу под тканью. И – в этом было трудно признаться – волновался. Просто адски волновался. Он зачем-то хотел их оживить. Нет, не так. Он впервые зачем-то хотел кого-то оживить. Ему было очень надо. Просто необходимо. Просто сверхценная идея засела в башке и не хотела оттуда вытряхиваться. Отчасти в его эмоциональной нестабильности был виноват Война. Смерть никогда не думал кого-то выхаживать, растить и любить. Он попросту не имел права. Он же Смерть! Всякие мимимишные сентиментальности противоречат его сути. Но тогда, когда они с братом последний раз контактировали – а с Войной лучше не разговаривать, а контактировать – на грани ругани брат спросил: «И чем ты сейчас занят? Разводишь цыплят? Ремонтируешь велик?»… Смерть никогда не ремонтировал велик, потому что велик – это конь. Видимо, Война про эту особенность смертельного коня пока что не знал (и хорошо, что не знал). Но он спросил про цыплят. Теперь, оглядываясь на все сказанное брату и братом, Смерть задумывался только об одном: почему. именно. цыплята. Почему он не съязвил про укроп на подоконнике, про папье-маше и вышивку рококо? Почему цыплята… К тому же, Смерть вообще сомневался, что младший брат знает, как они выглядят. Но цыплята… Он всё-таки спросил именно про них. Так сказать, посеял зернышко в голову старшего, вечного хмурого брата. Зернышко, из которого потом вырастают всякие ебанутые мысли. Даже не мысли, а – душевные порывы —. И как же это, блин, мерзко. Почти насильственно. И… прекрасно. Может быть, поэтому Смерть полез в компостную яму за маленькими задушенными комочками? Ведь не сострадание же его туда толкнуло. Нет, только не сострадание. Тут Смерть сразу бы отъехал крышей: всё-таки он чертовски многое успел перевидеть. Но не развидеть. Другой вопрос, как цыплята оказались в компостной яме? Он бы мог запараноить и прийти к выводу, что их туда подбросил Война. Но он всё-таки Смерть, а не Безумие. Учуяв ярко-желтый мертвый выводок, он понял, что их задушила молодая собака фермера, можно сказать щенок. Что фермер разозлился, собаку запер в вольере, а цыплят скинул в яму. Ну а Смерть всего лишь мирно гнал на велике по утреннему маршруту. Скучный набор случайностей. Как всегда. То есть был бы скучным, если бы Смерть не влез. А Смерть влез и еще как. Он проковылял мимо продуктовой лавочки, библиотеки, магазинчика саженцев и садовой утвари, мимо квартала выстроенных в ряд аккуратных домиков. И все, кто встречался ему на пути, как назло задавали один единственный вопрос: «Ну как, Недди, сладкие нынче в лесу яблоки?» Смерть не знал, что поселился в деревне ясновидящих. Но теперь узнал. У себя во дворе он аккуратно припарковал коня у распределительного столба. Правда, конь всё равно трагически рухнул. «Можно я так же рухну?» — подумал Смерть. Но не рухнул, а разобрался с ключами (он к ним почти уже привык), и, не разувшись, прошел на кухню. Кухня, по правде, была его любимым помещением. Здесь он отдыхал после трудных выебудней, то есть после различных стихийных бедствий, военных действий, пандемий, террористических атак и всякого такого. Он пытался здесь готовить, хотя питаться ему было необязательно (Смерть воображал, что он как глубоководный моллюск, который может не есть целую вечность) – наверное, так он немного забывал, кем он является, и больше погружался в историю дома. А ведь Смерть любил истории. На этой кухне от старых хозяев осталась целая кладезь сокровищ: несколько штук треснутых кружек, небольшой набор замызганных сковородок и кастрюль, собрание погнутых венчиков, половников и лопаток; здесь были маленькие корзиночки с вилками, ложками и десертными ножами; магнитная доска с ржавыми мясницкими тесаками; пластиковая дешевая хлебница и холодильник, увешанный безделушками. Смерти нравилось старое и пожившее. Если что-то пожило, состарилось и ушло потом с миром – ему не приходилось возиться. Он вывалил свою ужасную ношу прямо на столешницу, посреди всевозможных баночек, мисок и тарелок. Если он позвонит Жизни, она поможет? Смерть не умел воскрешать. Жизнь умела. Они вроде бы дружили. Тем более когда-то она помогла Иисусу воскресить Лазаря – а он, между прочим, вообще человек. Окей. Как объяснить Жизни, почему ему нужны живыми именно эти несчастные цыплята? «Привет, Жизнь! Знаешь, я тут подумал… Не могла бы ты воскресить этих милых птичек и наложить чит на бессмертие? Тогда я бы мог заботиться о них до скончания времен. Здорово, правда?... правда, ведь?» Какая же туфта. Смерть опустился на стул и утерся кухонным полотенцем; почему-то шмыгнул носом, как будто на улице дождливо и холодно, а он только что занимался гимнастикой на веранде. Теоретически можно попросить помощи у Чумы. Он ведь гений. Правда, у него случаются частые осечки. И он не заточен под добрые дела. Нет. Формулу-то он быстро придумает. Вне сомнений. И цыплята действительно оживут. Вот только оживут они специфически. Например, из них прорастут щупальца или они станут зомби и будут клевать уже не пшено, а мясо. Не вариант. Вообще не вариант. Он вздохнул. У него получилось очень натурально. Так, ладно. В теории можно сделать еще одну странную вещь. Он работает со временем, он ощущает его и в редких случаях может тормознуть и отмотать. Надо только дойти до последней «точки сохранения». Надо только… ... …Первый комочек "откатился" и вздрогнул. Второй, третий, четвертый… И в скором времени кухонная столешница превратилась в цыплячьи ясли. Плохо оборудованные, правда, ясли. Смерть подорвался, чтобы подхватить сорвавшегося вниз цыпленка. «Ебушки-воробушки» — выдохнул он себе под нос. *** Вопреки словам Войны, Жизнь не была альтруисткой. Она была огненным, яростным смерчем, потому что зарождалась везде и всегда, даже в самых невозможных условиях. Она никогда ничего не питала. Никаких иллюзий. В ее реальности существовала только жизнь. Только безжалостное ее течение, которое она ощущала всеми фибрами своего естества. И, да, она была старше Смерти. Настолько старше, чтобы не думая осознать – Смерть ошибся, и еще как. Она пришла к нему на девятый день. К тому времени отсроченная жизнь в его ладонях погибала дважды и должна была погибнуть в третий. Три дня – единственное, что Смерть сумел подарить некогда умершим птенцам. Грустная отсрочка неминуемого конца. Но почему он заново и заново откатывал птиц, искусственно приводя их к жизни? Зачем он вообще изначально их оживил? Жизнь не понимала. Она думала, что здесь закралось какое-то жуткое недопонимание. Какая-то осечка. Она думала, что Смерть напортачил неосознанно. Как ребенок, к которому в руки попала сложная головоломка. Детский лабиринтик. Возможно, у него за пазухой имелось веское основание так поступить. Что-то такое железное и принципиальное, с чем Жизнь могла бы мириться. Ведь, в конце концов, её злило не то, что птенцы живут за ее счет, а только то, что они зациклено умирают. Повторные вторжения на свою частную территорию она терпеть не могла. Тем более от Смерти. Она явилась к нему без всяких фальшивых оболочек. Она их никогда не носила. Она была такой, какая есть. Вихрем, потоком света, чистейшей циркулирующей энергией. Банально, но она лучилась, как ходячее солнце. Простые смертные от нее бы слепли, но она никогда не материализовывалась на их уровне. Этого только не хватало. По этой причине она презирала многих, подобных ей. Смерть был исключением. Он просто устал. Это не считается... Но сейчас он подло влез на ее территорию. И уж какими бы друзьями они не были – она наведет порядок. Жизнь затащила его в дом чуть ли не за шкирку, как щенка. Не дала ему толком покормить его ненаглядных цыпляток, которые еще час – и безжизненные тушки. Смерть не сопротивлялся: он наверняка понимал, зачем она здесь. Жизнь впечатала его в стену через всю комнату, так что стены задрожали и только по счастливой случайности не проломились. А потом, подойдя практически впритык, уперлась руками в поверхность по обе стороны от его головы. Внутри – она тряслась от холодной ярости, но этого она никогда не покажет. — Ты чертов психопат, – сказала Жизнь. — Я знаю, — ответил Смерть. На нем была эта жалкая оболочка людской особи. Даже глаза – не его. Он должен ее снять. — Сними, — приказала Жизнь. Смерть кивнул. Оболочка начала медленно истлевать, пока от нее не осталось и следа. Перед Жизнью появился некто в костяной маске. Это тоже оболочка, но вынужденная. Смерть никогда просто так не показывает свой истинный лик. Жизнь могла видеть только глаза. Янтарно-желтые, ядовитые, абсолютно нечеловеческие. С мелкими, острыми зрачками. Настоящие его глаза. — Так-то лучше, а теперь ответь, зачем ты это сделал. Жизни показалось, что Смерть выдохнул. Просто. Отвратительно. Он опустил свои паучьи пальцы на ее запястья, тьма начала разъедать свет, так что тот завихрился от места соприкосновения блесточными искрами. Как будто Жизнь – это фея. Жизнь вздрогнула. Единственное, к чему она не привыкла в Смерти – это его прикосновения. От которых сразу все: дрожь, жар, страх, кайф. Он легонько ее оттолкнул. И она попятилась. Смерть неспеша проплыл от стены к окну. За окном в маленьком клеточном загоне паслись цыплятки. Эти глупые крошечные птички не догадывались, что их горе-спаситель сейчас клубиться сгустком непроницаемой тьмы и отсчитает секунды до их гибели. 1.. 2… 3.... Временная спираль, возобновившая свое движение, начала, подобно мясорубке, перемалывать в своей утробе птичьи кости… … Четвёртый, третий, второй. И, наконец-то, первый – тот самый первый, кого Смерть откатил в начале. И Смерть и Жизнь мгновенно ощутили утрату. — Ты совсем рехнулся, — прошипела Жизнь, — только посмей перезапустить их в четвертый раз. — Война спросил, не развожу ли я цыплят… — протянул Смерть на манер песни; если бы Жизнь обладала человеческим организмом – ее бы замутило от этого ужаса, — Как тебе кажется, Жизнь, я бы мог разводить цыплят? — И только потому, что твой брат спизданул какую-то чушь, ты издеваешься над живыми клетками? — Я подумал. Нет, я практически уверовал, что смогу что-то почувствовать. Ощутить что-то такое… Это… Это был необдуманный поступок. — Почувствовать что? Сострадание, жалость, нежность, что… — Ты знаешь что, Жизнь. — Только не говори, что любовь. Это сказочки. — Нет, мы просто боимся, что в нашем случае она перейдет на всевышний уровень. Что мы будем любить каждую кроху, каждую гребанную инфузорию туфельку и рыдать над ней же. Ты – потому что приговорила ее к смерти. Я – потому что привел приговор к исполнению. Смерть усмехнулся. Он отвернулся от окна и сию секунду очутился возле Жизни. — Разве ты не мечтаешь, как я буду любить тебя? – сказал Смерть. Паучьи пальцы опять коснулись Жизни: на этот раз лица, легонько скользнули по нему. Жизнь заискрилась. — Это невозможно. Мы не люди. Не играй со мной в такие жалкие игры… Жизнь отмахнулась, рассыпая искры. Смерть замер. Он не сводил с нее ядовитых глаз. В какие-то моменты она считала его ребенком. Но этот момент к ним не относился. — Что ж. Тогда я пойду играть в свои жалкие игры, — он соткал на себе человеческую оболочку; тьмы и желтых глаз как не бывало. Обычный парень среднего роста. — Надо покормить цыпляток, – добавил с теплой улыбкой Смерть. Кулаки у Жизни непроизвольно сжались. Но она не сделала ничего. Смерть вышел как ни в чем не бывало. Кажется, даже что-то насвистывал. — С кем я дружу?.. – сказала Жизнь в пустое, ветхое пространство. *** Чуть позже Жизнь сидела в мексиканском заповеднике. Стоял период спаривания у Данаиды монарха – ярко-оранжевой бабочки, которая находится на грани исчезновения. Бабочки мельтешили у самого ее лица. Облепляли стволы деревьев, кишели под ногами. Глядя на них, Жизнь усердно творила жизнь. Эти бабочки должны были выжить. Они ей нравились. Ярко-оранжевые, ядовитые, как будто что-то напоминают. Что-то такое, к чему Жизнь тянулась без особого понимания, почему тянется. Тянулась долгое-долгое-чудовищно-долгое время. И никак не могла дотянуться. — Дурашка, — сказала Жизнь. На мгновение она материализовалась. Несколько десятков бабочек сгорело в эту же секунду. *** Когда это случилось, Смерть закапывал цыплят. Он делал им настоящие могилы на заднем дворе: у каждой свое имя – Жизнь не знала, а ведь он дал птичкам имена. Смерть привык к своим утратам, забирать тысячи и тысячи жизней за секунды и минуты – его работа. Однако он почувствовал утрату Жизни. Утрата Жизни – несколько иное. Она не умела плакать. Но плачь – это ближайшее, на что походила утрата Жизни. Смерть упал на колени. Он не завтракал. Но он достаточно прожил среди людей, чтобы его вырвало от внезапно скрутившей боли. Именно. Да. Так и есть. Смерть испытал боль.