Сказки о четырех

Черная точка взорвалась 13,8 миллиардов лет назад. Возраст третьей от Солнца планеты, Земли, составляет 4,5 миллиарда лет. Солнце, единственное светило в нашей солнечной системе, сформировалось капельку раньше – ему 4,6 миллиарда. В это трудно поверить, но жизнь зародилась почти сразу же, как была сформирована Земля. Ей 4 миллиарда. В голове у среднестатистического человечка не помещаются эти цифры – для него они как будто маленькие и в то же время огромные. Он может думать о них как о красивой, непонятной абстракции или проецировать на более приземляемые вещи – например, он вправе задаться вопросом, а сколько миллиардов долларов на счёте у самого богатого человека Земли? 100, 200, 300? Что-то многовато по сравнению не то, чтобы с Землей, а с целой Вселенной. При этой мысли в воображении человечка вселенная сразу же уменьшается до холмика из купюр, перед которым, как бы на контрасте, вырастает целый небоскреб из бабла. Человечек, даже внутри себя, даже в мире несуществующих образов, смотрит на него с жадностью. Голод обожал цифры. Цифрам подчинялось все: монументальные законы бытия, продовольственная корзина, ВВП, банковские операции, звон монеток в копилке у детсадовцев, огнестрельное оружие, любовь, власть, жизнь, смерть – всё. А цифры подчинялись Голоду. Вот, например, Жизнь. Сколько ей? Ах да, 4 миллиарда. Если бы она работала проституткой, ну или там стриптизершей все эти 4 миллиарда лет, то он мог бы оплатить ее профессиональные услуги, скажем, по тарифу – один миллиард за каждый год существования Жизни. Получится всего лишь квинтиллион, он же триллион. Не самое маленькое натуральное число с множеством нулей, но и не самое большое из официально существующих. После него идет секстиллион, который триллиард, а после секстиллиона идет септиллион, который квадриллион. Конечно, такую сумму с 18-ю нулями Голод на руках не держал. Но организовать вполне мог. Ведь по сути все огромные, паукообразные корпорации косвенно УЖЕ принадлежали ему. А если какие-то из них ЕЩЕ не принадлежали. То… один щелчок пальцев. Манерный такой, почти кинематографический щелк. И… /Агрессивная конкуренция, кризис, экономический коллапс, перераспределение инвестиций на внутреннем и внешнем рынке, лес из японских свечей, внезапно обрывающаяся кардиограмма на мониторе какой-нибудь престарелой шишки/… и вот. Всё подчиняется цифрам, цифры подчиняются Голоду. Понятно. Красиво. Без лишней воды. Цифры = Голод или «тождество, равенство, единство». Хм, а ведь неплохой слоган. Он раскрыл обшитый кожей ежедневник, чиркнул быстрым почерком пару фраз. Пригодится для очередной секты или рекламы инфоцыганских курсов. А может быть, даже сойдет за девиз какой-нибудь китайской компании, на заводе которой тощие китайцы вкалывают по 14 часов в сутки и живут в тесных общежитиях, отсылая львиную долю заработка в нищую деревню где-нибудь на окраине великого и поднимающегося с колен Китая. Голод задумался. 14 – это не так уж много, на сон остается 10 часов, какой человек, следящий за своим здоровьем, будет спать 10 часов? Сократим до 6-ти. 18 часов – завод, 6 – сон. В шестичасовой сон помещается 3 цикла быстрого и медленного сна. Этого более чем достаточно для нормального функционирования организма. Человек может хорошо отдохнуть и увидеть, если повезет, 3 ярких сна о китайских полях, острой лапше и настойке с какой-нибудь тварью, мерзотно плавающей в бутылке. Ну или чем живет среднестатистический китайский гражданин?... Голод отложил ручку, точнее положил её на бархатную черную подушечку. Платиновый корпус, инкрустированный 843 крохотными алмазами, извлеченными из богатейших недр беднейшей Африки, нереальный для человеческой руки вес, острая, как хирургическая игла, головка чернильного стержня. Брат Война наверняка нашел бы эту ручку забавным орудием убийства. Заказать ему аналогичную? Подарить существующую? Продать? Напомнить, что Война целую прорву лет не выплачивал кредит за ядерное вооружение Северной Кореи? Голод любил считать Войну своим цепным псом. Весь его поджарый дикий вид напоминал сумасшедшего добермана, которого не кормили неделю. Он всегда чего-то хотел, чего-то жаждал и находился в состоянии буйства. Еще он был отличным военным стратегом, но настолько не сдержанным, что даже до смешного. Он не умел наслаждаться ощущением перспективы, торопился делать выводы и не заглядывал на десятилетия вперед. Короче, не как Голод. Всю красоту своего собачьего характера Война показывал уже много раз. Абсурдно, но все военные конфликты, развязанные им самим же, сливались по его вине. Они были сравнимы с сиюминутным костерком на берегу реки. Но когда Голод подливал в них бензин, то они затягивались, разбухали и поглощали всё на своем пути. Метафорически, но всё еще культурно обличая дисбалансированную гиперактивность Войны, Голод припомнил вторую мировую, когда хваленый план «Барбаросса», подразумевающий двухмесячный блиц-захват СССР, растянулся на пять долгих лет и закончился проигрышем третьего рейха. Тогда Война подчистую продул Голоду, ставившему в споре на Союзную махину. Да толку-то, если бы его еще это расстроило… Брат только улыбнулся своей этой меня-ничто-не-парит улыбочкой, пожал плечами, выдохнул, как бы наигранно ломая драму: «да сука, да как так-то?» И вернулся к распитию пива за барной стойкой в какой-то сытой американской забегаловке, где они тогда сидели с Голодом. Кругом, после объявления по радио разгрома фашистской империи, зажужжала радостная толпа, люди лавиной выплеснулись из разномастных зданий наружу. Война с шумом опустил пинту пива, потом саданул кулаком по стойке. «Ну, вот я и пошел» – всё так же нахально улыбаясь, доложил он. «Пошел инициировать пьяные стычки на радостях, не глобально, так хоть тут оттяпаю кусочек» – как бы расширил чужую мысль Голод до более понятной формы уже после ухода брата. Хотя это была всё равно чистой воды придурь, театр дешевых актеров, разыгрывающих сцену для публики, которая свалила еще с первого акта. От войны Войны всадники всегда выигрывают: Голод получает голод, Война – кровь (и уж тут без разницы, кто победит), о Смерти и говорить нечего. Даже Чуме что-то да достается. Кстати, о Чуме. Голод пару раз тапнул по смартфону. Чума у него был записан как «младший братик». Чушь полнейшая, зато как бесится Чума. – Да? – ответил унылый голос Чумы в -10 степени по шкале унылости, изобретенной самим Чумой. Звучал он так, будто сейчас двинет коньки. Типичный Чума. – Я разметал дела. Может, сходим куда-нибудь на ужин? Ну, или слетаем? – предложил Голод. – Хочу спросить у тебя один вопрос… – некоторые слова при этом Чума растянул до такой степени, будто демонстрируя важность предстоящего вопроса. – Давай, жги. – по привычке напрягся Голод, больше интуитивно, чем осознанно. – Ты что, карась? – едко прыснул Чума. – В смысле? – сказал Голод. – Ну разметал. Обычно так делают караси. Икра, метание, караси. – Караси и икра карасей – это всегда сытая, здоровая экологическая ниша. А я сам, ты знаешь, немного про другое, – вопреки отрезанным словам Голод представил себя в роли жирненького, добродушного карасика и даже повеселел. – Окей. Тогда другой вопрос: зачем тебе куда-то ходить на ужин, если тебе даже есть необязательно? – интонационно выделив «зачем», сказал Чума. – Так ведь ты голодный, тебе надо. – То есть ты обо мне беспокоишься? – Ну, можно сказать что да. – Ага. Здорово, – закашлялся в трубку Чума, – Давай, до свидания. Гудки. Так. Это был сейчас отказ или согласие? Дурак какой-то. Уставившись в погасший смартфон, Голод моргнул, кажется, впервые за день. Его всегда-хорошее настроение никак не сочеталось с всегда-плохим-отвратительным-просто-ужасным настроением Чумы. И ему самому уже начинало казаться, что вместе они как бы транслируют вайб семейки с вдовым отцом и сыном-аутсайдером из типичногоситкома для домохозяек или девочек-подростков. Первые – западают на отца, вторые – на сына. Как говорится, сытый голодного не поймет. У Чумы мало чумы, у Голода – много голода. Так много, что ему даже не жалко, если пара африканских стран вдруг резко перестанут конфликтовать друг с другом, воровать у самих же себя и начнут жиреть, как какие-нибудь Нидерланды или Швеция. Правда, такого уж точно не случится. И дело даже не в его вмешательстве, а в тупой человеческой алчности. В Африке вообще все просто, даже пальцем шевелить не надо. Голод вышел из кабинета. Его путь начался с 101 этажа его личной Башни. Он не стал заезжать на 50 этаж, в свой пентхаус, где по какой-то оплошности, небывалой вселенской несправедливости проживал еще и «младший братик», он не стал заезжать на 27, где расположился рай материальных ценностей – бар, набитый отменным и редким алкоголем, площадка для гольфа, теннисный корт, стрельбище, турецкая баня, стрип-клуб, геймпарк и кто знает что еще, ведь Голод бывал там редко. Видит Господь, он не так извращен, как могли бы думать о нем остальные братья. 27 этаж использовался для заключений контрактов с представителями человечества, которые были падки на всю эту херотень. Он даже не заехал не подземную парковку, чтобы выкатить оттуда на свет очередную глянцевую красавицу. Он сразу спустился на первый этаж и вышел из Башни, как самый обычный рядовой офисный работник (даже не на сегвее) – пешком через главную дверь. В прочем, на подъездной дорожке его уже ждал черный седан Кадиллак 1970 года. Вышколенный, одетый с иголочки в стиле ретро водитель, завидев Голода, молчаливо поприветствовал хозяина, двумя пальцами коснувшись фуражки и глубоко кивнув. Открыл заднюю дверь. Голод сначала прошел мимо, как если бы Кадиллак с водителем были не его. Потом перспектива самостоятельного путешествия его несколько напрягла. Воображая, он представлял, как катается на метро, потом пересаживается на автобус, потом ходит по проспектам и бульварам, задевая людские потоки раздувшимися полами дорого пальто, но как только представленные вещи замаячили на горизонте, нахлынув с порывом гедонистической ненасытности вечно спешащих в толкучке горожан, Голод стушевался и просто дал круг, вернувшись к Кадиллаку. Водитель, конечно, не сменил позу и будто бы и не дышал. На самом деле он и так не дышал. Потому что и Кадиллак и водитель представляли собой коня. Весьма умного, к слову, и чуткого коня. Иногда Голоду казалось, что конь даже умнее и чутче его самого. Усевшись в зачем-то прогретый салон (Голоду плевать на холод), он дал команду ехать на главную, пешеходную улицу. Там, в центре города, всегда околачивалось всякое разномастное отрепье – нищие, просящие милостыню, эмигранты, аферисты, уличные театры, представители сект, певцы и другие умельцы. Бывали и сумасшедшие, которые шатались вдоль одних и тех же витрин – нравилось им разгульное и яркое веселье, царящее в сердцевине сытого города. Голоду было всё равно на центральные рестораны вип уровня, на бутики премиальных брендов, на уличные едальни малоизвестных кухонь, на красивых девушек, на красивых парней, на искусство, на всё. Его интересовал голод. Не тот голод, который устраивал сам Голод. А его _голод_, только его. Он так давно его не испытывал, что раз или два в месяц, на что-то надеясь, он упорно выходил искать свой голод в самые злачные районы города. Ничто бы его не порадовало так, как урчащий от голода живот, та ложечка в самом нутре, под которой что-то сосет и настырно требует себя заполнить. Но Голод сыт. Голод всегда сыт. Пока голодают люди – он не нуждается в пище. Это аксиома. Это, Господь свидетель, неизменная его суть. Суть всадника, несущего голод. Голод сыт и ничего не хочет. Он обласканный судьбою увалень, жаренный, мать его, пельмешек, томящийся в масле. Он всегда, он чуть ли не с самого своего появление сыт. Сыт и ничего не хочет. Ни единого истинного желания, порыва, стремления, намерения, сиюминутной, скулосводящей хотелки. Ни-че-го. Но он как будто знает, что испытывать голод – возможно. Он откуда-то, блин, это знает. Только вот откуда? Голод существует очень давно, чертовски давно, свихнуться можно как давно. И он откуда-то знает про голод. Хотя это нереально чисто физически – всегда найдется тварь, которая будет голодать и кормить голоданием Голода. Но он, Голод, уже испытывал голод. Ведь испытывал же? Это не наваждение, не происки Безумия? Он помнил это странное, почти болезненное ощущение, которое растекается по всему естеству, затапливает рассудок и укладывается в нутро огненным лепестком. Такое ощущение, как будто еще чуть-чуть – и не вытерпишь, и умрешь от его избытка. Такое ощущение, которое больше всего походит на счастье с точки зрения Голода. Еще вместе с фантомным ощущением он обрывками как будто бы помнил тусклое мокропыльное пространство. Помнил стены этого пространства, по которым если мазнешь ладонью – ладонь станет черной. Почему черной? Кадиллак катился по многочисленным, ветвеобразным дорогам. Голод смотрел через идеально чистое, почти отсутствующее стекло на мелькавших пешеходов. От каждого разило каким-то своим ароматом недостаточности. Одни мучились отсутствием нормального обеда, другие страдали от кредитов/долгов или банальной нехватки денег, третьи, казалось, жили одними мечтаниями об очередной покупке; были даже замаскированные под обычных с виду людей алкоголики и наркоманы, которые срочно жаждали вмазаться; у заядлых курильщиков как на зло истощалась пачка сигарет; счастливые, но эгоистичные дети думали об игрушках и сладостях, бабули и дедули подсчитывали в уме, хватит ли им пенсионных на покупку бесполезного (и дешевого) хлама с магазина-на-диване; собаки, кошки, крысы, птицы тупо хотели жрать. Голода мутило, ему казалось, что рано или поздно он сблюет на обивку. Он ощущал себя великомучеником в руках инквизиторов; те стяжали его по рукам и ногам, всунули в рот железную воронку и заливали в его желудок бесконечную однообразную баланду. Желудок не лопался, баланда не кончалась, инквизиторы никогда не уставали. Кстати, Голод не умел блевать. Ему просто казалось. Тем временем седан подъехал к главной улице, чье устье перпендикулярно входило в широченный проспект. Автомобиль аккуратно вписался в просвет цепочки ярко-желтых малолитражных такси и остановился. Голод вышел на свежий воздух. Легче не стало. Чтобы заштопать жуткое ощущение несварения, он решил поужинать. Так сказать перебить клин клином. Время от времени ему попадались люди, которых он невольно считывал и оценивал. Немного-по-детективному. Просто потому что уже привычка. Конечно, он считал, что стоит намного выше всех и вся. Недаром же его любимым фильмом был «Адвокат дьявола» с Альпачино в роли дьявола. Он не обращал внимание на человечество, он его вёл. Потому что человечество – это тоже цифры, численность населения, социальная статистика, финансовая статистика, числа там, числа здесь. Но когда ты спускаешься с Башни на землю, с высоченного 101 этажа на 1-ый, двуногие цифры начинают назойливо возникать в поле зрения. А вместе с ними – их голод. Он оценил пение паренька и игру аккомпанирующего ему гитариста на плохонькой, китайской гитаре. Не понравилось, но Голод честно отсчитал несколько купюр. Встретил троих нищих, двое из них были с табличкой «подайте», но фиктивные, один без таблички, но настоящий. Подбросил мелочи всем троим. Старикам тоже давал деньги, но только тем, кто зажато стоял и бестолково, рассеяно глазел в людской поток. Одна старушка была не в себе и выронила деньги. Голод нагнулся, подал их снова. Старушка как будто очнулась, что-то прошамкала, зашарилась в кармане смуглой рукой. Голоду пришлось нагнуться и попросить ее повторить. Старушка едва слышно повторила: «сыночек мой… голодный поди… на вот, возьми…» и вытащила из кармана грязный хлеб. Голод отшатнулся. Потом вшатнулся обратно. Поднял успевший уже выпасть из старухиных рук кусочек мякиша. Мякиш был на удивление мягким, как будто свежим. Сковано Голод поблагодарил старуху. Не зная, что делать дальше, Голод сунул хлеб в карман пальто и просто пошел, чтобы только куда-то пойти. Что-то подсказывало, что задерживаться в таких ситуациях не стоило. Между тем Голод припомнил пергаментные морщины, чьи-то старые лица. Они как пазлинки из пазла сочетались с черными затхлыми стенами. Глюки, опять глюки. Он забросил купюру, сложенную как фантик от конфеты, в стеклянный бокс зооприюта, прикрепленный к груди подростка неопределенного пола. Голод понял – человек хотел домой живую собаку, родители не разрешали. Один из самых безобидных типов голод, и альтруистический путь удовлетворения этого голода. Потом, когда подросток при подсчете выручки развернет сложенную бумажку, он обнаружит, что тот невежественный мажор вкинул не десятку, не сотню, и даже не тысячу, а кинул все пять тысяч одной банкнотой. Голод дошел до самой дешевой забегаловки на центральной улице. Наверное, хозяин заведения заложил полторы почки, только чтобы открыться в таком золотоносном месте. Но на разработку меню уже не осталось, как в прочем и на ингредиенты. Хотя, наверное, с точки зрения совокупности всех фаст-кафе заведение было не плохим. Рядом с забегаловкой на скамеечке сидела тонкая девушка гипер-трагичного почти прозрачного вида. «В основном, здесь всё по части Чумы» – подумал Голод. Но девушка хотела есть, это факт. На коленях у нее был сверток с каким-то животным. Может жирная морская свинка. Голод понятия не имел, какими должны быть морские свинки. Наверное, что-то милое размером с поросенка и хорошо плавающее в море. Судя по стабильности свертка, морская свинка вела себя хорошо. От нее ощущалась легкая волна голода. Голод вошел в фастфудишную, заказал себе максимально тупой жратвы – чикенбург, картошку по-деревенски, соус чипотле и клубничную газировку. Через 20 минут, не доев картошку, он расплатился и вышел. Девушка всё так же задумчиво сидела на скамейке, вяло колупая сбитыми кроссовками серо-коричневую плитку. Голод зашел в первый попавшийся вип ресторан. Сразу же подозвал администратора, и хотя тот отнекивался и отмахивался, но после суммы, покрывшей беспокойство ресторана, с позволения администратора проник прямиком на кухню, где поговорил с шеф-поваром. Попросил его приготовить самые быстрые, но вкусные блюда, без названий – на выбор повара, хорошо упаковать в одноразовую посуду и отдать ему, Голоду. Всё это конечно за индивидуальную, кусачую стоимость. Через 10 минут ему отдали весомый крафтовый пакет презентабельного вида. Голод его не принял и внес изменение в ТЗ. Попросил переложить все в дешманский пакет-майку. Ему переложили. С приятно оттягивающим руку теплым пакетом Голод вышел из ресторана и зашагал к той самой скамейке. Девушка сидела все там же. Шкала ее голода успела сползти к пометочке «навязчиво ощущаемый». Голод бесцеремонно сгрузил пакет впритык к девушке и быстрым шагом ушел по направлению к устью центральной улицы, где оставил припаркованным Кадиллак. Когда он дошел, автомобиля на месте не оказалось. Голод не разозлился. Так уже бывало. По непонятной причине конь уезжал восвояси, чтобы возникнуть потом в нужный час и в нужном месте. Правда, чрезвычайно редко. Но что было раз – случайность, что было два – совпадение, а что было три – уже закономерность. Голод не стал брать такси, а решил, раз уж не свезло, наконец-то добраться до конца огромной центральной улицы. Почему-то он никогда не проходил ее насквозь, хотел, но его всегда отвлекали люди, вещи и ситуации. Однажды его сбил парень на моноколесе. Сбил так, что парень отлетел в один фонарный столб, а Голод в другой. С Голодом ничего не случилось, он встал и отряхнулся. Парень-экстремал не шевелился. Возле него образовалась толпа, игнорируя другого потерпевшего. Голод остался ждать Смерть, с которым в последнее время контактировал мало. Но Смерть не пришел. Парня увезли на скорой. В общем, дойти до конца у Голода не получалось. В этот раз он решил, что всё получится. Улица огромная, но наверняка чем-нибудь да заканчивается. Он неспешно, прогулочным шагом начал ее покорение. Странно, но чувство дурноты как будто притупилось. Правда, он не знал, что тому могло послужить причиной – розданные деньги, еда в пакете, оставленная на скамейке, или ужин в забегаловке. Наверное, совокупность. Абсолютного лекарства, насколько знал сам Голод, от его тошноты не существовало. Двигаясь вдоль улицы, почти не меняя траектории – строго по прямой, без юлений и туристических зигзагов, он достиг уже знакомой скамейки. Ни девушки, ни пакета не было. Голод не остановился и никак не отреагировал. Он шел дальше. Менялись витрины и названия заведений, но люди практически не менялись – певцы, фокусники, художники, музыканты, нищие, волонтеры. Один, слитый в гигантскую амебу, голод на всех. Улица была очень прямой и не заканчивающейся. Она как будто никуда не сворачивала, но Голоду казалось, что вот-вот свернет, точнее, образует петлю, и ее конец присосется к ее началу. Или вовсе свернется в кольцо, лишая выхода из своей праздной, разновитринной кишки. Голод почему-то не переживал. Его бытие и так походило на фрактальное множество, чтобы еще переживать из-за произвола мистических закольцованных на себя улиц. Но вот он вышел на помпезный холм, с которого открывался красивый вид на еще один огромный, полнокровный проспект со снующим в нем туда-сюда транспортом. Сеть хиленьких дорожек, примыкающая к проспекту, была облеплена блестящими такси. На этот раз уже черного цвета. Кадиллак не сказать, чтобы очень, но всё-таки выделялся из общего ансамбля одинаковых форм. Всё это было уж очень странно. Что тут делает Кадиллак? Голод всё еще был далеко, чтобы как-то повлиять на событие, поэтому просто по-глупому стоял истуканом, наблюдая, как в его Кадиллак наполовину, подобно гусенице или личинке, заползает человеческая фигура. Так делают мамы, когда сажают детей на заднее сиденье, пристегивают их ремнями к детскому сиденью, проверяют, все ли нормально. А потом выползают, закрывают плотно дверь, и садятся впереди. Фигура выползла, закрыла за собой дверь, и в ступоре застыла перед машиной.. Голод плохо видел с такого расстояния, но что-то в этой фигуре ему показалось знакомым. Не сказать, чтобы происшествие его как-то взволновало. Скорее удивило: на его памяти в его коня вот так бесцеремонно заползали впервые. Обычно только бизнес-партнеры и только при его, Голода, присутствии. Голод задумался, у коней не бывает системы защиты, они же кони. Но они в силах сами себя предохранять от случайного «хищений» или «вандализма». Наверное. Ведь никто из всадников с этим не сталкивался. Это же чертовы кони послов апокалипсиса, в конце-то концов! Не меняя темпа следования, Голод неспешно спустился к месту парковки Кадиллака. Фигура «прозрачной» девушки, которую опознал наконец-то Голод с близкого расстояния, очухалась от транса и теперь пялилась на приближающегося хозяина авто. Зачем-то он поднял приветственно руку, и девушка, запинаясь об собственные ноги, дала деру. Гнаться за ней не представлялось возможным. «Как интересно» – подумал Голод, дойдя до машины. На переднем сидении всё также сидел равнодушный водила. С виду ничего не изменилось. Голод постоял, подождал, пока водитель выйдет и приоткроет ему дверь на заднее сиденье. Водитель не вышел. Голод удивился еще больше. Он даже не выдержал, обогнул машину спереди и постучал по стеклу со стороны водителя. Водила не шелохнулся. Возможно, сам конь пребывал сейчас в шоке. Голод усмехнулся. Но больше панически, чем весело. Он самостоятельно открыл заднюю дверь и с превеликим облегчением от того, что она вообще открылась, больше плюхнулся в салон, чем просто сел. В салоне всё было аккуратно, но. Большое НО. Ну, точнее, не сказать, что большое. Но действительно НО. Сверток или конус или кулёк или как-назвать-это-еще покоился рождественской посылочкой совсем рядом. Теоретически Голод даже мог не заметить и сесть прямо на него. Что_это_нахрен_такое? Голод как будто помнил. Он помнил ведь. Он что-то такое помнил. Их еще носили в кульках (кто приносил?), их еще было много, они появлялись каждый год, но постоянно по разным причинам заканчивались. И все ими как будто сильно дорожили. Ну, давай, вспоминай. Ветхий дом, пергаментная, натянутая кожа, много рук, много голов, влажные черные стены, сырой воздух, тусклый свет, кульки. Вспоминай. Голод коснулся кулька. Кулек был теплый. Он очень хотел, чтобы в этом кульке дремала неведомая морская свинка. Или поросенок, или щенок, хоть что-то такое, что не создаст проблем. Ветхий, мрачный дом, пергаментная, натянутая кожа от постоянного недоедания, много рук, много голов, влажные черные стены, сырой воздух, тусклый свет, кульки, подсвеченные огнем без стекол окна, окна, зияющие тьмой, наверное соседские, пустые холодные дворы, просящие глаза, тьма глаз, смотрящая прямо в Голода. Кульки... Кулёк… ВСПОМИНАЙ. Он приоткрыл уголок кулька. Создание просыпалось. Оно не открывало полностью глаза (может, и глаз у него не было). Красно-морковного цвета, оно как бы с силой расщепляло крохотные щелки и сонно вертело головой. Хмурило миниатюрный рот, морщилось. Его будило чувство огромного неосознанного вселенского голода. И Голод замирал в ужасе от каждого, кратковременного и неловкого шевеления этого создания. До него дошло, что это не морская свинка. Не выдержав, он расхохотался. Создание проснулось окончательно, наполнив салон автомобиля рассекающим, лезвеподобным плачем. Голод тапнул по смартфону. – Да? – ответил унылый голос Чумы в -10 степени по шкале унылости, изобретенной самим Чумой. – Чем кормить маленьких детей? – Едой, бл… тебе что, интернет отклю… – Чума как будто сам очнулся от вечного сна, – Голод… Голод, ты меня слышишь? – Да, – не слыша самого себя и частично Чуму, ответил Голод. – Что это за… – Братик, я всё понял, я перезвоню тебе потом. – сказал Голод и положил трубку. Наверное, для Чумы это первый раз, когда звонок сбрасывал не он сам. – Сучья ж ты кобыла, – сказал Голод и двинул ногой по водительскому сиденью. Водитель не отреагировал. Крик красно-морковного создания, как и его голод, становился невыносимым. Голод пошерстил в памяти просмотренные фильмы, чтобы понять, как ему жить дальше. Он вспомнил сцену, где некоторые люди делали следующее: брали младенцев на руки и давали им грудь. Груди у Голода не было. Как и много чего другого. Он закрыл глаза и осторожно, на ощупь, взял кулек на руки. Тут же он ощутил, как созданию тесно в этом кульке, как его маленькое тельце бунтующее вырывается, но со своей запертостью ничего сделать не может. И от этого создание кричит еще больше. Все еще не открывая глаза, Голод слегка покачал кулек и замер, ожидая отклика. Создание стало кричать еще более тревожно. Голод прижал сверток теснее к своему телу и стал покачиваться с ним в унисон. Интенсивность крика спадала. Еще голод стал интуитивно похлопывать его ладонью, кажется, ребенку (Голод впервые подумал о существе, как о ребенке) это понравилось. Но ребенок всё еще сомневался, помогает ли это ему настолько, чтобы замолчать окончательно. Поэтому он то плакал, то подплакивал, то захлебывающееся вздыхал. Ребенок хотел зверски есть и не понимал, что хочет именно есть. Он был слишком мал для какого-либо осознания. Он просто жил, дышал и по какой-то причине делать это ему было дискомфортно. Поэтому инстинкты побуждали плакать, чтобы прийти в норму. Инстинкты тоже были слепыми и не знали, что вслед за криком приходит именно еда. Просто эволюция подсказывала, что плакать, взрезая близнаходящийся чей-то рассудок, это правильно, это работает. Голод всунул в его маленький рот кончик указательного пальца, надеясь, что никаких зловредных бактерии и инфекции, изобретенных Чумой, ребенку не достанется. Ребенок резко замолчал. И стал посасывать палец. И – безумие, чистое безумие, – стал насыщаться только одним фактом сосания пальца, то есть пустотой. У Голода закружилась голова от чужого, пусть и фантомного, ощущения сытости. Ребенку было сытно и на секунду он забылся в блаженстве. Голод смекнул, что это ненадолго, очень ненадолго. Надо опять звонить Чуме, но звонок представлялся физически невозможным, так как руки его были заняты. Впервые Голод пожалел, что он только всадник апокалипсиса, а не какой-нибудь многорукий индийский бог. Водитель щелкнул по приборной панели, включился дисплей бортового компьютера. В Кадиллаке теперь есть бортовой компьютер? Может всё это случайность, Голод по ошибке сел не в свой автомобиль и обозвал «сучьей кобылой» чужого водителя? Включился набор номера по громкой связи, полились гудки. Куда звонит машина, запаниковал Голод, куда она, черт возьми, звонит? – Голод, объясни нахер, что происходит? – раздался до боли знакомый и милый сердцу голос. Чума, Господи, это всего лишь Чума. К несчастью, он сел в собственный Кадиллак. – Я не знаю. Пауза. – Слушай, у меня к тебе просьба… – продолжил Голод; ребенок резко хныкнул и поморщился; судя по всему, он собирался выплюнуть палец. Голод возобновил паническое качание. – Закажи быстрой доставкой молочную смесь, бутылочки, какие-нибудь игрушки для младенцев и… – Что, прости? – И это, как их… подгузники, много подгузников! – Голод, что происходит? – Чума, Господи, я прошу хотя бы раз в ебаной жизни мне ебано не перечить. Просто сделай, что я сказал, – прошипел Голод, пытаясь понять в какую сторону автомобильного салона шипеть эффективнее всего. – Вообще-то я не перечил. Но, окей, сделаю, – ответил Чума с ноткой обиды. – Спасибо, я буду минут через сорок. Связь прервалась: звонок был сброшен. Так получилось. Голод повесил трубку второй раз за сутки. Ему даже ничего не пришлось нажимать. *** Он действительно приехал минут через сорок, на которые плюсом наложились томительные минуты, проведенные в лифте. С живым кульком на руках, Голод боялся застрять в этом огромном хромированном ящике. Он поднимался на 50 этаж и думал, что да, действительно, лифт может встать, потом сорваться, потом опять встать, потом опять сорваться и, наконец, рухнуть в самые глубины ада, при этом ты, как дурак, успеешь наполовину высунуться из дверной щели и тебя располовинит. Так было в сцене пролога «Обители Зла». Еще Голод думал, что при таком раскладе он успеет вытолкнуть ребенка на пол какого-нибудь этажа, а назавтра его (ребенка, а не располовиненного Голода) найдут уборщики, если, конечно, не начнется настоящий зомбиапокалипсис. Обнадеживало лишь то обстоятельство, что Чума так до него и не доизобретался, хотя Война подбивал его на разработку формулы чуть ли не с 30-х годов – тогда вышел первый фильм про зомби. Весь 50 этаж занимал пентхаус. Чтобы добраться до него, Голод приложил цифровой ключ доступа к панели управления лифтом. Понтовее смотрелся бы фокус с отпечатками пальца или сетчатки, но у Голода не было никаких отпечатков. Не у всякого персонала Башни присутствовал доступ к 50 этажу, поэтому многочисленные непосвященные страдали любопытством (любопытство равносильно голоду) и не уставали выдумывать всеразличные версии, объясняющие недоступность этажа. Кто-то считал, что там располагается секретная биохимическая лаборатория (чушь, она располагалась на минусчетвертом), кто-то утверждал, что на этом этаже делают незаконные операции по пересадке органов самым влиятельным людям на планете (когда-то действительно делали, правда, на другом этаже, но Голод решил подчистить за собой криминальные хвосты); были слухи, что на 50-ом расположились бои без правил с элитным тотализатором, что там торгуют незаконным оружием, что там снимают самое грязное, самое зверское порево, которое только можно измыслить. Люди, имеющие доступ к этажу и объясняющие, что там обычная роскошная квартира (насколько можно слово обычное и слово роскошное ставить вместе), авторитетами не считались и даже наделялись аурой подозрительности. Ведь их наверняка подкупили или их семьи держит на мушке снайпер, что, конечно же, стимулирует их распространять неправдоподобные, белыми нитками шитые фейки. Голод недоумевал, почему_всегда_столько_негатива. Почему нельзя выдумать, что на 50 этаже ранчо единорогов – ну действительно, их что, должны на ладони у браконьеров разводить что ли? Или, допустим, что здесь находится резиденция Санты (или любого другого зимнего деда), где он целый год вместе с маленькими помощниками (эльфами, домовыми, феями, карликами, троллями, марионетками, снежными внучками) пилит, выстругивает, собирает и красит игрушки для всех детей мира к Новому Году или Рождеству. Когда двери лифта открылись, и Голод вошел в просторную прихожую, его взору открылась сюрреалистичная картина как бы брошенной в спешной порыве обуви (у Чумы был пунктик на чистоплотности, и хоть он редко покидал комнату, стоило только перешагнуть порог и не разуться, как он, руководствуясь шестым чувством, тут же выходил с пустым стаканом воды, якобы хотел пить, или еще с чем-нибудь; и устраивал нарушителю форменный разнос в комплекте с лекцией о важности соблюдения гигиенических правил быта). На опрятном коврике с надписью «вставай и убьет, не вставай и тоже убьёт» валялись под различными углами залячканные, полудраные кеды и мотоциклетные ботинки. Остановившись в ступоре, и, видимо, успокаивающе для самого себя продолжая укачивать и без того тихий кулек, Голод подумал, что наверняка на свете существует особый (не для всякого) способ гадания по разбросанной в прихожей обуви. Вот сейчас одна кеда как бы главенствующее навалилась на лежащий ботинок, словно терапод на мертвого диплодока, остальные – другая кеда и другой ботинок, – были максимально отвернуты друг от друга. Зная облупленно владельцев обуви, Голод не сомневался в правдивости открывшейся ему тайны межличностных отношений своих братьев. Хоть сама обувь проблемой не являлась, проблемой являлись её носители. Об этом Голод подумал после размышлений о существовании обувного гадания. Потом он дошел до мысли, что не может снять туфли, так как на руках у него ребенок. Что Чума взбесится, если он пройдет в туфлях, как какой-то франтовый бизнесмен (коим Голод, между прочим, и являлся). Попрощавшись с безупречностью туфлей, Голод снял их, прижав носком задник – одну, другую. И, так и не собравшись с духом, пересек прихожую, чтобы толкнуть дверь в гостиный зал, но не толкнул. Остановился. Прислушался. Оттуда доносились напряженные, но негромкие голоса, сливающиеся в роеподобную всепроницающую угрозу. Угрозу, направленную заочно на Голода – так решил сам Голод. Что ж. Представление, походу, начинается. Он теснее прижал теплый куль к себе, мол, не дрейфь, прорвемся (ребенок в ответ то ли всхлипнул, то ли чихнул). И даже не толкнул, скорее пнул дверь ногой. *** С полминуты царила тотальная тишина. Это было примерно так: Голод ворвался в гостиную, шесть пар глаз моментально повернулись к нему, как будто вошедший стал точкой, а находящиеся в комнате – лучами, исходящие из этой точки. Голод будто даже видел (и даже осязал) условные пунктиры, прочерчивающие пространство помещения, как их рисуют обычно в учебниках. Три спаенных угла, образующие идеальный равнобедренный треугольник с вершиной в виде Голода и серединой в качестве Чумы. A, Б, С и D. Чума был в своем этом _самом_продвинутом_респиторе_на_Планете и глядел на брата мухо-подобно, фасеточно-безэмоционально. Какой он молодец, очень осторожный, а вот Голод ничего не сказал ему про респиратор – забыл. Забывчивость Голода в данном случае могла стоить ребенку жизни. – Я так и думал, это дитеныш, – первым нарушил тишину Чума. – Ребенок, – подхватил Смерть. – Пиздюк, – закончил общую мысль Война. – Здравствуйте. Мы голодные, – сказал Голод и потащился с ребенком на кухню, – Чума, неси всё туда. Чума пожал плечами, поднял коробки и пошел следом. На кухне, когда угроза невысказанности временно миновала, Голод дождался, пока Чума сгрузит коробки, чтобы бесцеремонно всунуть в его тощие руки куль с ребенком. Пока брат в предынфарктном состоянии так же панически (как когда-то Голод) пытался убаюкать хнычущего ребенка, Голод – закрывал дверь. Ему жизненно необходимо было самостоятельно убедиться, что она плотно закрыта, что в ней нет ни щелочки, через которую смог бы пролететь комарик. Фантомно отсепарированное от остальных братьев пространство предавало ему сил и побуждало к действию. Он взрезал коробки, стал потихоньку разбираться в их наполненности и копаться в баночках с упаковками. Их было нереальное количество. Видимо Чума, готовый к альтернативным ситуациям, закупил не просто один какой-то вид молочной смеси, а сразу комплект на все возрастные периоды жизни младенца вплоть до замужества или армии. Скорее всего, он не знал, какая смесь необходима Голоду. Перестраховался. Голод тоже не знал, какая смесь необходима младенцу. И поэтому небеспричинно нервничал. Ребенок достиг предела дискомфорта и теперь не просто терпел произвол не откликающейся на его призывы внешней среды, но вполне себе страдал, как может страдать только человеческое существо. Голод выругался. Он нашел какой-то готовый пакетик смеси и хотел залить его в распакованную пластиковую бутылочку. – Так. Сейчас ты возьмешь ребенка, и предоставишь всё мне. – вкрадчиво сказал видоизмененным голосом Чума. Он был недоволен и скорее всего бесился. Голод принял кулек обратно, при этом отметил, что куль стал каким-то не таким, то есть влажным. К этому, именно _этому_, Голод был точно не готов. – Ты видимо забыл, что бутылочки, как в принципе всё, что связано с детьми, надо дезинфицировать. Иначе… – Чума провел аккуратным ногтем себе по глотке, – Как в принципе и было в викторианской Англии. Голод не знал/не помнил/не хотел вообще думать, что было в викторианской Англии. Единственное, что он хотел, так чтобы ребенку, наконец, полегчало. – Я знал, что смогу на тебя положиться. Извини, что бросал трубку, – сказал Голод, – Но ты зря вызвал остальных. – Я просто думал, что ты чокнулся. Ну, знаешь, сбрендил на радостях от биржевых махинаций. Рехнулся, потек умом, поехал, ебнул… «И всё равно выполнил просьбу», – подумал Голод. Чума не простит, но ему безумно захотелось потрепать брата по голове. Что он и сделал. – Можешь завернуть его в мои полотенца, он промок, – кивнул Чума. – Хорошая идея. Голод не воспользовался полотенцами Чумы (которые наверняка чем-нибудь инфицированы и которые вообще где?). Он решил воспользоваться своими в своей же спальне. Когда Голод развернул Кулек, он увидел совсем крохотное, максимально беззащитное существо. – Это мальчик, – прошелестел Смерть за плечом. Голод вздрогнул. – Господи, да что ж вы как тараканы-то! – Тараканы? У меня дома такие есть. – «Такие есть», – передразнил Голод, – Ты говоришь как иностранец или ребенок. Забавно. – В каком-то смысле все мы тут иностранцы. А в случае Чумы – еще и дети. – Не говори так про брата. Ему и без того сложно. – Тебе стало мало Чумы, ты решил обзавестись еще и вторым? Заворачивай потуже. К сожалению, Голод не увлекался искусством оригами, а поэтому пеленал ребенка из рук вон плохо. Но перепоручить затею Смерти не мог по известной причине. – Так вышло. Этот кулёк подбросили мне в машину, я не выбирал, – Голод тактично умолчал, в какую именно машине оказался Кулек. Стыд-позор тебе, конь всадника! Стыд-позор. – Где мать? Что с ней случилось? – Судя по всему залетевшая малолетка. А что с ней случилось – виднее уже тебе. Если она мертва, то ты наверняка знаешь об этом. – Дай мне, – Смерть бесцеремонно отпихнул Голода от кровати, на которой шло великое пеленание Кулька. Голод мгновенно напрягся. Стоило Смерти допустить ошибку, как Кулька не стало бы сюисекундно. Но Смерть не допускал. Он касался только полотенца – не Кулька. – Очевидность выбора и не_выбора преувеличена и недоработана. Бывает, когда мы не выбираем – мы очень даже выбираем, или когда думаем, что выбираем – мы, на самом деле, не выбираем. – Софистика, – фыркнул Голод. Он не сводил глаз с мелкомоторных манипуляций Смерти. Смерть был ловок, точен и быстр. Кулек, не зная в какой опасности находится, смотрел на него своими едва приоткрытыми щелочками и даже не плакал. Голод представлял – очень не весело представлял – как Смерть, запеленав ребенка, скажет «Воаля!» и пумкнет того по носу. Но Смерть, закончив, только взял получившийся аккуратный кулёк на руки, избегая контактов с самим ребенком. – Пошли кормить, – сказал он. Голоду пришлось подчиниться. На кухне тем временем шумный Война травил ядовито-молчаливому Чуме о криминальных заварушках города, в которых участвовал собственной неподражаемой персоной. – Я типа вижу, что бугай тушуется. И уже готов дать заднюю. И такой: стопэ стопэ, браток. Чо ты начал вести себя как баба? Смотри, как этот олух давит на твои болевые точки, как он тобой манипулирует, что ты и рад навалить в подгузники и уползти обратно в норку. И такой по бицепсу его одобряюще хлопану, а он как заорет озверело, как берет стул, как хреначит того. А там другие пошли бычить друг на друга, у кого гаечный ключ, у кого монтировка, кто-то домкратом размахивает. Короче, не очень весело. Могли лучше, – подытожил Война. – Угу, – сказал Чума, протирая столешницу, на которой стояла готовая бутылочка со смесью. – О, запеленались наконец. А я тут брату рассказываю про корпоратив в автомастерской, – окликнул их Война. – Скажи название, и я буду ее объезжать, – ответил Голод. Тем временем Смерть уселся перед столешницей и аккуратно поднес бутылочку к ребенку. – Э, ты хоть знаешь, где у него рот-то? – то ли пошутил, то ли на полном серьезе сказал Война. Кулек жадно вгрызся в бутылочку, хотя Голод знал, зубов у него нет, но он именно вгрызся, прям как хищник. Потому что очень хотел есть. – Это мальчик, – тихо сказал Смерть. – Да хоть папа римский, – пробормотал Война и заткнулся. Больше никто ничего не говорил. Все зачарованно слушали, как блаженно причмокивает младенец. – Пацаны, вы только не злитесь, ок? Но… Если Голод у нас папочкой заделался, то мы, выходит, дядьками стали? – подал голос Война. Смерть поднял на него взгляд. – Не-не, мне-то всё норм. Главное не тетьками. В смысле, и в тетьках ничего плохого нет, но типа, мы всадники, мы братва, понимаете… Чума подпихнул Войну локтем. – Эй! Голод молча покинул кухню, прикрыв за собой дверь. Больше за Кулька он не волновался. Поддавшись странному порыву, он открыл лоджию, пустив в квартиру пряный осенний воздух. С высоты лоджии открывался сумасводящий вид на вечерний, сумеречный город. С каждой минутой небо становилось всё темнее, бездоннее и опаснее. Под таким небом можно потеряться. Чем и занимался сейчас Голод – по капле, по крупице терял себя. Его мучили странные и страшные образы. Его не покидал эфемерный призрак затхлой черной лачуги, где сто голов по лавкам – стариков и детей. Черные стены, сырость, молящие о еде глаза. Милая женщина с пересохшей грудью с кульком на коленях. И вот она тянет руки, что-то говорит и отдает кулек ему. И он берет этот кулек. Он Голод и он – голод. Он берет этот кулек. Лоджия за ним закрылась. – Чума ругается на сквозняк, – сказал Смерть. На этот раз Голод не испугался. – Он всегда и везде на него ругается. Где Кулек? – Оставил Войне. Он сказал, что тоже имеет право его подержать. Голод приподнял бровь. Потом какое-то время они молчали. – Ответь, только честно. Где ты меня подобрал? – не выдержал тишины Голод. – Ты же знаешь. В каком-то первобытной комунне, – отозвался Чума. – Нет, я хочу знать при каких именно обстоятельствах. – В мрачной хилой хижине. Странно, но до нас, до четырех, ты считал себя частью большой семьи. Я некоторое время размышлял об этом. Тебе неприятно будет слышать, но.. до твоего прихода у поселения дела шли сытно... – Продолжай, – сказал Голод. –…Но потом они нашли тебя. Наверное, решили, что ты потерял память, и по странной и невероятной милости приютили под одной из своих крыш. Возможно, тебя даже полюбила какая-то добрая женщина. Знаешь, мне было несколько жаль вырывать тебя из этого всего. Но у меня не было выбора, – как на духу пересказал Смерть, монотонно и буднично, будто делал это по сто раз на дню: пересказывал несчастным людям их избитую, сочащуюся болью жизнь. Или крохи от этой жизни. Его бы не взяли в психологи. Да он бы и не пошел. – Полчаса назад ты сам сказал, что мы на самом деле выбираем, когда думаем, что мы не выбираем. – Верно. Я выбрал тебя. – Смерть пожал плечами. – У той жензины был ребенок? Смерть кивнул. – Они выжили? – Не все, но выжили. Я ведь увёл тебя оттуда. – То есть я был своего рода паразитом? – Ты не мог знать. Но да. – А Кулек.. – Голод осекся, – то есть… ребенок из той, моей прошлой семьи? Смерть покачал головой. – Готовых смесей, как ты знаешь, тогда еще не было. – Понятно, – сказал Голод. – Может, ты перестанешь его называть Кульком и дашь нормальное имя? – Как ты назвал себя Эдмундом? – Как я назвал себя Эдмундом. – Спасибо за предложение, я подумаю. Решив, что диалог достиг логической завершенности, Смерть ушел с лоджии, оставив Голода одного. Абсурдно, но Голод так и не снял пальто. Правда, чтобы оторвать ему голову, Чуме потребовалась бы свободная минутка, но, к счастью, Голод не обеспечил брата этой свободной минуткой. Вечер выдался для всех особенным, благодаря этому вечеру в братьях открылись новые горизонты, и забурлил творческий потенциал. Например, выяснилось, что Чума отлично готовит детскую молочную смесь. Война демонстрирует превосходную способность к быстрой психологической адаптации. А Смерть бережно, почти как нянечка с почтенным стажем, справляется с пеленанием. Что же открылось в самом Голоде? Что в нем возникло? Он сунул пальцы в карман пальто и к удивлению нащупал что-то мягкое. То был грязный, старухин мякиш. «Сыночек мой… голодный поди… на вот, возьми…» – отразились эхом в сознании скрипучие слова. Хм. И правда. Без ноты отвращения, не задумываясь, почти механически он сжевал данный ему хлеб. Ведь он был очень. Очень. Очень. Голодным.