Неоновое лето 92-ого

Я прощался с тобой Лишь бы снова понять — Я поистине твой. Не могу устоять, Не могу отвергать, Не могу и забыть, Но могу полагать, Как же больно любить. ~ Losharushka

События того лета пропитаны запахом токийских забегаловок, августовскими вечерами, неоновыми вывесками в новых кварталах и ароматом стирального порошка на новых простынях. Повлекли ли они за собой крах или, наоборот, в каком-то смысле, вознесли нас обоих, решать вам. Это наша с ним история, рассказанная кому-то в первый раз. История двух парней и одного месяца, поделённого на двоих. Куча воспоминаний и никакой возможности вернуть всё назад. Это история лета 92-ого года, в самый расцвет токийских технологий и фестивалей. Лето, окрашенное в неоновые тона и с примесью неизбежности на кончике языка. Я знакомлюсь с ним прямо в аэропорту, когда он со всей силы бьёт банкомат, что-то гневно бормоча себе под нос. Со стороны это выглядит чересчур нелепо и как-то совсем по-детски, однако, кажется, веселит лишь меня одного, ведь другие люди косо смотрят на него, проходя мимо, а те, кто ждёт в очереди за ним, нетерпеливо перешёптываются. Замечая на экране родную валюту вон, я, всё-таки, вызываюсь помочь горе-мученику. Подойдя ближе, я одним нажатием на экран разрешаю все его проблемы. Банкомат с тихим шелестом отсчитывает деньги в юанях. Он смотрит на меня с благодарностью и некоторым смущением, которое явно не свойственно обладателям такой внешности. Парень красивый, даже очень. В голову закрадывается мысль: а не модель ли он? Эстетичные черты лица прекрасно сочетаются с довольно длинными светлыми волосами, обрамляющими его, спадающими на острые скулы. На пухлых губах играет мягкая улыбка, а под левым глазом красуется маленькая родинка. Не знаю почему я сразу же отмечаю её, почему, в принципе, запоминаю. Мы отходим в сторону, наконец, позволяя другим прилетевшим воспользоваться единственным автоматом. — Спасибо, что помогли мне, — голос мягкий, бархатный, — я думал, что с ума сойду с этой долбанной коробкой. Он благодарит меня на ломанном японском. Простая белая футболка с изображением известной рок группы Queen, заправленная в джинсовые шорты, являет взору бледную кожу и довольно худое телосложение. Через плечо перекинута лямка рюкзака, — всего потрёпанного и, по-моему, даже порванного в одном месте — а рядом стоит небольшой чемодан. Он весь облеплен стикерами и фотокарточками различных мест. От обилия красок режет глаза. Я улыбаюсь ему. — Впервые в Токио? — спрашиваю на корейском, на что читаю удивление на лице напротив. Он посмеивается, неловко заправляя непослушную светлую прядь за ухо. — Так заметно? — Я лишь киваю, вновь по-доброму улыбаясь. — А вы тут, кажется, не в первый раз. — В первый, просто умею обращаться с технологией. Мы оба посмеиваемся, и я киваю в сторону выхода, приглашая его следовать за мной. Он катит свой чемодан, а в голове чётко отдаётся звук колёсиков о пол. — Меня, кстати, Хван Хёнджин зовут, — представляется он, приветственно улыбаясь. От него веет теплом, которое ощущается за версту. Он словно воплощение этого августа — такой же тёплый, светлый и яркий. Я не могу не представиться в ответ. — Ли Минхо. Хёнджин выглядит молодо, я бы не дал ему больше двадцати трёх. Наверняка, ещё студент. Мы выходим на улицу, окунаясь в шум незнакомой для обоих страны. Чужая речь слегка режет по перепонкам, а летнее солнце беспощадно печёт, заставляя жмуриться даже в тёмных очках. Хёнджин что-то выискивает глазами, а я предполагаю, что такси. Самому бы не помешало найти свободную машину с водителем, однако, я слишком занят рассматриванием его идеального профиля. И это даже не преувеличение. В голову закрадывается мысль, что он точно голубых кровей. Принц, не менее. Неловкая пауза, повисшая между нами буквально на несколько секунд, прерывается звонком его телефона. Он спохватывается и спешит ответить, кинув в мою сторону ещё несколько благодарностей и пожелав мне хорошего отдыха. Понимание того, что вот он сейчас исчезнет, сев в какую-нибудь машину, растворится, затерявшись в Токио, обрушивается на меня. Я ловлю его запястье, не желая упускать шанс. — Завтра вечером будет проводиться фестиваль Фукагава Мацури, приходи, — мой голос сопровождается мелодией новенького, только недавно вышедшего Нокия-1011. Кто-то явно очень настойчиво просит его поднять трубку. Он светит своей белозубой улыбкой и быстро кивает, а затем разворачивается и спешит удалиться, наконец, приняв звонок. Я смотрю ему вслед и мысленно даю себе по лбу. Каков шанс того, что парень, которого я знаю от силы минут десять, явится в место назначения? Да и как я вообще отыщу его на одном из крупнейших фестивалей в Японии без каких-либо контактов? Однако внутри что-то подсказывает, что это точно не последний раз, когда мы видимся. Стала ли эта встреча началом конца для нас обоих, опять же, решать вам. Не уверен, что именно это было для него, но лично я чувствовал, что вступил на исходную прямую, неизбежно ведущую куда-то. Только вот куда? Я заселяюсь в довольно дешёвый отель, с виду походящий скорее на мотель. Однако оказываюсь приятно удивленным, когда вместо ожидаемо засранной комнаты, с прячущимися по углам тараканами и плесенью на стенах, вхожу в аккуратно обставленное помещение, исполненное в американском стиле с преобладающим красным цветом. Уставший с дороги, я тут же валюсь на кровать, отбрасывая дорожную сумку в сторону, даже не заботясь о том, чтобы её разобрать. Простыни сильно пахнут стиральным порошком, отдавая чересчур приторным ароматом жасмина. Он слишком химозный, от него даже слегка щекочет в носу. Этот запах запечатывается на рецепторах, а после, несомненно, будет ассоциироваться с ним, но это после. В сон клонит неимоверно, поэтому я просто закрываю глаза, засыпая прямо так, в одежде. Всё-таки утренние рейсы совершенно не моё. Снится мне какой-то сумбурный момент встречи с Хваном, представляя его в роли принца, сошедшего прямиком с престола. Просыпаюсь я только от громкого гудка какого-то мудака за окном. Часы на прикроватной тумбочке показывают полшестого вечера. Заходящее солнце светит прямо в окно, зажигая комнату пламенем, и на секунду мне думается, что я в каком-то другом измерении, настолько это всё кажется нереальным. В животе урчит, и только это заставляет меня подняться с мягких перин и поплестись прямиком в душевую кабинку, а после этого и на улицу. Вечером Токио приобретает неоновый окрас, отсвечивая всевозможными огнями и вывесками. Я окунаюсь в совершенно иной мир, погружаясь в ночную жизнь чужого города в чужой стране. Я гуляю по улочкам, чувствуя, как постепенно остывает нагревшийся за день асфальт. Воздух превращается из душного в довольно свежий, но, по-прежнему, остаётся горячим. Я чувствую себя абсолютно свободным, теряясь в толпе людей, спешащих куда-то. Здесь, среди разноцветных небоскрёбов, я чувствую себя никем, и это придаёт облегчения. Я могу быть кем угодно в этом городе, где меня не знает никто. Кроме молодого паренька по имени Хёнджин. Я задумываюсь на мгновение. Причиной этой поездки служило ничто иное, как желание хоть на несколько недель сбежать от размеренной, разложенной по полочкам жизни в Кореи. Убежать от серых будней хореографа, от самого себя. Натянуть на себя чужую, никому незнакомую маску. Я изначально не собирался знакомиться ни с кем, желая провести время исключительно наедине с собой, изредка довольствуясь связями на одну ночь. Не собирался даже имя настоящее использовать, язык сам назвал его при встрече с Хёнджином. Это рушило все мои планы, однако я, почему-то, совершенно не злился на себя, что, в принципе, мне несвойственно, когда что-то идёт не так. Голосок внутри ехидно шепчет, что нужно лишь подождать. Подождать чего? Этого он мне не говорит, молча, как партизан. Пока я философствую на тему личности, ноги сами приводят меня к какой-то этнической забегаловке, выполненной в традиционном стиле. Внутри играет японская музыка, плавными нотами струясь из динамиков, а повара что-то громко говорят друг другу, пытаясь перекричать звук готовящейся еды. Побывать в Японии и не попробовать традиционный рамен — культурный грех, поэтому я заказываю себе порцию с мясом и занимаю один из столиков. Пока повара готовят, я наблюдаю за быстротечной жизнью Токио. Люди снуют туда-сюда, не обращая, кажется, никакого внимания на жару на улице. Блики огней играют на их сосредоточенных лицах. Они кажутся мне каменными, без единой эмоции, словно роботы, сделанные под копирку. Взгляд скучающе скользит по прохожим, натыкаясь на сгусток красок на углу напротив. Компания молодых людей — парней и девушек — смеётся над чем-то. Они стоят рядом с припаркованным жёлтым Ниссан-240Х. Их одежда пестрит, словно палетка. Кажется, они смешали всевозможные цвета, которые по законам цветового круга никак не должны были сочетаться. Однако на них они выглядят идеально подходящими. Короткие топы девушек, их яркий макияж и заколки в начёсанных волосах вызывают у меня улыбку. Общий возраст не превышает, по-видимому, лет двадцать, напоминая о прожитой, не так давно законченной, беспечной юности. Двадцать шесть — не большой возраст, однако, смотря на эту молодёжь, я чувствую себя чуть ли не стариком. Мне вспоминаются свои подростковые годы, когда в крови бурлил дух бунтарства — вечерние попойки с друзьями, ночные вылазки и непременные зависания в мутных местах с высоким уровнем опасности для жизни. В голове проскальзывает мысль, что Хёнджин наверняка отлично вписался бы в этот разноцветный мирок с его стикерами и футболкой с изображением Queen. Обратно в отель я возвращаюсь ближе к десяти вечера, предварительно нагулявшись по улочкам Токио. Несмотря на то, что наши культуры довольно похожи, неповторимая атмосфера традиционализма окутывает меня. Она тесно переплетается с новыми технологиями. Лишь сделав неосторожный шаг в сторону, можно попасть из шумного мегаполиса в мир старых легенд и духов. Япония — прекрасная страна, в которой можно затеряться. Токио — город призраков, незнакомцев и новых надежд. Комната встречает меня духотой, от которой сразу же хочется бежать. Она душит и будто бы пригвождает к земле, однако, я лишь закрываю за собой дверь, проходя внутрь и открывая окно нараспашку. Улицы и дороги Токио никогда не затихают, поэтому колыбелью мне служит нескончаемый равномерный шум колёс по асфальту, периодические гудки и смех людей. Запах жасмина приедается и уже не так сильно давит на рецепторы, не вызывает головной боли. Удивительная мягкость подушек заволакивает, а редкие порывы прохладного ветерка приятно оглаживают обнажённую кожу. Сон уносит меня в причудливую страну мифов и древних храмов.

***

Время фестиваля наступает быстро. Буквально за полдня город преобразовывается. Улочки кишат различными прилавками, продавая всё, что душе угодно. Люди ходят в традиционных костюмах, девушки пестрят своими цветочными кимоно и изысканными головными уборами. Днём я навещаю несколько магазинов недалеко от отеля, но так ничего и не нахожу. Впрочем, не расстраиваюсь, настраиваясь на фестивный лад, с нетерпением ожидая вечера и возможности хорошенько отдохнуть. С наступлением темноты, улицы зажигаются фонариками. Я брожу между ними, не ищу чего-то конкретного, просто убивая время. Так сказать, погружаюсь в истинную атмосферу страны и культуры. Второе столкновение лайнера под названием «моя жизнь» с его айсбергом происходит возле какой-то палатки с гюдоном. Я издалека замечаю пшеничные волосы, в которых причудливо пляшет тёплый свет фонариков. На губах появляется улыбка. Он всё-таки пришёл, приняв моё приглашение, хоть и совершенно не знал меня. Повезло, что я его вообще увидел. Я подхожу ближе, позволяя себе аккуратно и мимолётно дотронуться до чужого плеча. Хёнджин тут же оборачивается, в глазах читается секундное замешательство, а затем на губах расплывается улыбка. Он узнал меня. — Минхо, — голос звонкий, радостный, — я боялся, что не смогу найти тебя здесь. — Я тоже, — вторю я ему, и мы двигаемся с места, — как ты? Как прошёл первый день в стране восходящего солнца? Мы идём не спеша, вбирая в себя пейзаж и общий антураж фестиваля. На нас никто не обращает внимание, и это прекрасно. Два незнакомца в толпе. Он рассказывает о том, как долго его заселяли в отель, каким он оказался обшарпанным и вонючим, и о том, какие громкие ему достались соседи, хотя он ожидал намного больше от четырёхзвёздочного отеля. Я в ответ делюсь своим удивлением, когда вместо обшарпанной комнаты получил приличный гостиничный номер. Мы перекидываемся парой фраз и идём дальше. — Откуда ты? — спрашиваю я, смотря на него. Неоновые блики заставляют его глаза блестеть разными цветами, а кожу выглядеть ещё более бледной. — Родился я в Сеуле, но даже толком пожить там не успел — родители увезли меня в Америку, когда мне было всего два года, — он хмыкает, пожимая плечами, — я уже и не помню Родину. Сейчас там же живу и учусь, просто в соседнем штате, — я киваю на его слова, показывая, что внимательно слушаю, — а ты? Вопрос не застаёт меня врасплох. Я во второй раз нарушаю своё же правило — рассказываю информацию. — Я из Кёнгидо, — отвечаю я, — живу и работаю сейчас в Сеуле. Я молюсь, чтобы Хван не начал расспрашивать меня про работу, но он, кажется, и не собирается, довольствуясь столь мизерной информацией, принимая личные границы. Быть может, он чувствует то, что я хочу оставить свою привычную жизнь позади, забывшись на некоторое время. — Насколько ты приехал? — Три недели. — О, — он удивляется, улыбаясь, — я тоже. Я возвращаю его улыбку, замечая, как на щеках появляются милые ямочки, придавая ему совсем детский вид. Невольно задумываюсь, каким он был в детстве. В голову почему-то настойчиво лезет картинка мальчишки лет десяти, бегающего по газону, непременно играющего с большим лабрадором. Острые коленки разбиты, ноги и руки покрыты ссадинами и синяками от лазания по соседским заборам и катания на скейте по небольшому спальному району, в котором все друг друга знают. — Сколько тебе лет, Хёнджин? — спрашиваю я. — Двадцать, — совсем ещё мальчишка, — а тебе? У меня вырывается смешок. Неудивительно, что его имя на вкус как пепси и жвачка бабл-гам. — Двадцать шесть, — отвечаю я и, предвидя его вопрос, говорю, — тебе не нужно называть меня хёном, если не хочешь. Мне всё равно. — Но я хочу, Минхо-хён, — хмурится он, ещё больше походя на ребёнка. — Хорошо, — я пожимаю плечами. Пусть делает, что хочет. Мы гуляем ещё примерно час, пока не натыкаемся на довольно большую группу людей, которые танцуют прямо посередине улицы. Из стерео колонок звучит какой-то японский поп, заряжая людей на импровизированном танцполе. Я вижу, как у Хёнджина загораются глаза при виде веселья. Он смотрит на меня. — Не хочешь потанцевать? Я снисходительно улыбаюсь ему, отрицательно мотая головой. — Я не умею, — вру и не краснею, — и слишком стар для этого. Он щурит раскосые глаза миндальной формы. Светло-коричневый играет палитрой красок и оттенков, оживляя их. — И что? — его тонкие пальцы окольцовывают моё запястье, — Следуй за мной, старичок. Он посмеивается, таща меня чуть ли не в самый центр толпы. Я ожидаю то, что он тоже сейчас начнёт двигаться, как и все вокруг, совершенно не попадая в бит, однако, он меня приятно удивляет, плавно двигаясь, подгадывая каждое изменение в музыке, чувствуя её всем телом. Зоркий глаз подмечает точность и резкость. Этот парень точно занимался или даже занимается танцами, потому что обычные люди так не двигаются. Быть может, это лишь замашки принцев. Кошачья грация, пластичность и плавность поражают и завораживают. Притягивают взгляды — не только мой, но и нескольких окружающих. Однако Хёнджин совершенно их не замечает или просто не обращает внимание, отдаваясь ритму и танцу. Сам не замечаю, как тело начинает двигаться в такт музыке. Я боюсь, что сдам себя с потрохами, но Хван, кажется, не особо следит. Его глаза лишь удивлённо сверкают, а губы покрывает ухмылка. Он придвигается ближе, протягивает руку, которую я нерешительно принимаю. Он тянет на себя, и вот мы уже танцуем вместе, в точности зеркаля движения друг друга. Я не уступаю ему в грации и темпе, щурясь. Всё-таки я работаю хореографом, а танцы — моя жизнь, музыка — кислород. Меня не напрягает толпа вокруг, не напрягает то, что мы танцуем вместе и довольно близко. Мне всегда было фиолетово на мнение окружающих, особенно, когда это касалось моих сексуальных предпочтений. Я и не скрывал никогда, что тянуло меня не в сторону миленьких девушек, а, скорее, миленьких парней. Хёнджина, выросшего в прогрессивной в этом плане стране, кажется, тоже не особо волнует наше довольно компрометирующее положение. Думаю, мы оба понимаем, что никогда больше в жизни не увидим этих людей, так зачем же о чём-то переживать, если просто можно расслабиться? Моя ладонь сама ложится на его талию, ощущая её тонкость под хлопковой материей красной майки без рукавов. Я слежу за его реакцией, но он лишь опускает руки мне на плечи, обворожительно улыбается, придвигаясь чуть ближе, буквально на миллиметр. Этого хватает, чтобы почувствовать лёгкий шлейф его одеколона, отдающего фруктовыми нотками. Я замечаю маленькие косички, вплетённые в его волосы, и это почему-то заставляет улыбнуться. Мы танцуем, а всё вокруг нас сливается в разноцветную палитру красок. Для меня в толпе выделяется только он, и я уверен, что для него — только я. Это видно по искрящемуся взгляду, направленному лишь на меня; по тому, как он незаметно пытается придвинуться ближе, чтобы наши тела и вовсе соприкасались при каждом движении; как его высокие скулы заливает лёгкий, еле различимый румянец. Не буду врать, это льстит. С танцпола мы уходим через полчаса, уставшие, но вдоволь навеселившиеся. Мы громко смеёмся, хоть совершенно ничего не пили. Волосы слегка липнут ко лбу, а от жары не спасает даже прохладный ветерок. Хёнджин клеится к моему предплечью, касаясь меня при каждом удобном случае. Обычно меня бесит обилие физического контакта, но он делает это так, что следующего прикосновения ждёшь. Они мягкие, почти невесомые, совершенно непринуждённые. Скажи я ему слово или дай хоть какой-нибудь намёк, он прекратит тут же. Но я ничего не говорю. Я, вроде как, не против. — Ты же сказал, что не умеешь танцевать, — Хёнджин щурит глаза, смотря на меня с подозрением, — но двигался так, будто бы занимался танцами всю свою жизнь. В точку, но тебе этого знать не обязательно. Я лишь пожимаю плечами, смущённо улыбаясь ему в ответ. — Удача новичка? Он не убеждён, это видно, однако, не задаёт вопросов, и мы просто идём дальше. На часах почти полночь, а группы людей на улицах Токио только-только начинают редеть. Мы проходим мимо забегаловки, в которой я ужинал вчера. — Не голоден? — спрашиваю я, поворачиваясь к младшему. Он лишь отрицательно качает головой. Я щурю глаза. — Не голоден или денег нет, признавайся. Он смотрит смущённо, отводит глаза, а я понимающе улыбаюсь. Ну конечно, откуда у студента, который, наверняка, потратил все деньги на билет, будет достаточно денег, чтобы кушать в ресторанчике, а не просто покупать пачки быстрозавариваемой лапши? — Деньги есть, просто они мне на три недели, — отвечает он тихо. Я понимающе киваю, а затем просто беру его руку и тяну внутрь. — Что ты делаешь, хён? — шикает он, попутно улыбаясь ничего непонимающим официантам, — Я же сказал, что не смогу заплатить. Фамильярное обращение, сказанное слегка приглушённым мягким голосом, на удивление, ласкает слух, приятно отзываясь в сознании. — Я заплачу, — просто отвечаю я, выбирая столик в дальнем углу на двоих. — Я отдам тебе деньги, — строго говорит он, а я лишь отмахиваюсь, закатывая глаза. — Хён угощает. Я растягиваю губы, а Хёнджин на это что-то бурчит себе под нос. Наверное, что-то очень похожее по смыслу на «я всё же отдам тебе деньги». С таким рвением он с удовольствием засунет мне их в задний проход, если я откажусь принимать их. Я лишь улыбаюсь самому себе, пока младший прячет лицо за меню, выбирая что-то исключительно дешёвое. — Любишь книги? — Люблю. — А фильмы? — И фильмы люблю. — А мальчиков? — Да, стоп, что? Серия вопросов, на которые я отвечал автоматически, явно даёт сбой. Я поднимаю глаза со своих рук на Хёнджина, лукаво смотрящего прямо на меня, прячущего ухмылку за чашкой травяного чая. Я щурю глаза, понимая, что меня подловили. Однако вопрос не смущает, чего ожидал сам Хван. Я сгибаю руки в локтях, опуская подбородок на ладони. Смотрю в искрящиеся глаза напротив с вызовом. — А ты? — возвращаю ему его же вопрос. Ресторанчик, явно работающий 24/7, давно опустел, оставляя лишь нас, какую-то компанию пьяных девушек и уставших официантов с поварами в помещении. Он опускает чашку на стол, наклоняет голову немного в сторону, напоминая щенка. — Смотря каких, — тянет, ухмыляясь. — Мммм, понятно, — тяну в ответ я, принимая его лёгкий флирт. Он не напористый, не приставучий. Он знает меру, живо ощущая какие-либо перемены в моём настроении. Это привлекает, сам Хёнджин притягивает, хоть знаю я его от силы день. Можно ли это вообще назвать «знаю»? Ведь, по факту, о нём самом я не знаю ровным счётом ничего. Зато прекрасно осведомлён о его вкусовых предпочтениях, любимых занятиях, политической точке зрения, и это действительно прекрасно. Мы не расспрашиваем друг друга о жизни как таковой, просто берём определённые аспекты, разворачивая их, следуя каким-то негласным правилам не делиться ничем, что может выдать хоть что-либо о настоящей жизни. Не спрашиваем ничего подобного — наша однотонная реальность остаётся при нас. Мальчишка проницателен и умён для своих юных лет, что не может не радовать. С ним интересно общаться, интересно следить за сменой эмоций на чужом лице. Хёнджин экспрессивный. Я не фанат эмоциональных людей, однако, с Хваном, на удивление, легко. Тот вечер не становится роковым, хотя, мне кажется, роковой стала сама наша встреча. Я вызываюсь проводить его до отеля, а он соглашается. Ничего не случается. Мы просто прощаемся у входа в отель, однако, он предлагает встретиться завтра у той же забегаловки и погулять по дневному Токио, сходить по магазинам. Я соглашаюсь, ибо делать мне всё равно нечего. Мы назначаем время, но телефонными контактами не обмениваемся — я из принципа, а он почему-то даже не задаёт вопросов, просто принимая моё решение, как что-то само собой разумеющееся. В любом случае, мы прощаемся, и я плетусь до своего отеля пешком, потому что мне вдруг хочется пройтись. В свой номер я вваливаюсь где-то в районе трёх утра и тут же падаю на кровать, засыпая крепким сном. Той ночью мне снится принц танцев с лентой в волосах вместо косичек.