Неоновое лето 92-ого

— Хён, смотри, как тебе? — зовёт Хёнджин, привлекая внимание. Я поднимаю на него уставшие глаза. — Так же, как и десять предыдущих пар, — вздыхаю я, — на тебе всё сидит идеально. Хван Хёнджин — заядлый шопоголик, и я уже успел двести раз пожалеть, что вообще согласился с ним походить по магазинам. Мы торчим в этом молле уже порядком четырёх часов, а Хёнджин до сих пор не может приглядеть себе что-либо. Я валюсь с ног и буквально засыпаю на ходу, потому что мне категорически не хватает свежего воздуха. Однако всё же продолжаю плестись за младшим по пятам, покорно выжидая, пока тот примеряет на себя, кажется, каждую вещь в каждом магазине на каждом этаже. Опять же, почему я это терплю, мне не собо понятно, но, если действительно расставить все точки над «i», не так уж это всё меня и раздражает. Я, бесспорно, устал, однако, проводить время с Хёнджином мне нравится, пускай и столь своеобразное. На нём снова белая футболка, только в этот раз с изображением Foreigner. Из этих деталей я смело могу предположить, что он ценитель рока, что, в принципе, неудивительно. — Ну хён, ну помоги мне выбрать, — ноет Хван, красуясь передо мной в новой паре светлых кед. Я лишь закатывая глаза, но всё равно смотрю. Чем отличаются эти от предыдущих двух пар, мне не особо понятно, потому что они, кажется, даже одного цвета. Но на Хёнджине сидят красиво, поэтому я просто киваю, говоря, что мне нравятся эти. Младший от этого светится весь и тут же бежит расплачиваться, всё-таки останавливая свой выбор на каких-то других. — Зачем тебе советчик, если ты всё равно сделаешь по своему? — бормочу себе под нос, поднимаясь с небольшого диванчика, разминая затёкшие ноги. Сколько мы провели в этом магазине я даже не считал, но явно больше получаса. Хван с лучезарной улыбкой идёт мне навстречу, а я, наконец, радуюсь возможности свалить отсюда. Однако мои радужные мечты прерывает противный вой сирены противокражной системы магазина, совсем новенькой. Хёнджин застывает на месте, а я разворачиваюсь к нему с распахнутыми глазами, ведь она запищала именно на нас. — Что ты украл? — шиплю я, пока сотрудники магазина суетятся вокруг нас. Он смотрит на меня загнанным зверем, совсем ничего не понимая. — Я ничего не крал, — отвечает он, — девушка на кассе всё пробила. Паника читается в его кофейных глазах, а я замечаю, что в его ушах поблёскивают золотые кольца. Щурюсь, потому что это явно не те серёжки, в которых он был сегодня весь день, а потом меня осеняет. Он забыл снять их, после того, как напялил, отвлёкшись на какое-то тряпьё. Я, в буквальном смысле, бью себя ладонью по лбу. — Хёнджин, блять, — всё же вырывается у меня. Я подхожу к нему, тянусь руками к уху и аккуратно вынимаю сначала одно кольцо, потом второе, слегка задевая кожу щеки пальцем. Он краснеет, пока я вкратце объясняю испугавшимся сотрудникам, что случилось небольшое недоразумение. Вывожу его из торгового центра на улицу, крепко держа за руку. — Как можно было забыть, что у тебя в ушах не твои серьги? — возмущаюсь я, — Они же в два раза тяжелее твоих. Он смотрит в пол, стыдливо пряча взгляд. — Я не обратил внимание, — тихо, почти неслышно. Рядом на большой скорости проносится машина, принося с собой ветерок. Я вдыхаю полной грудью, успокаиваясь. — Ладно, пофиг, — отмахиваюсь я, — не хочешь поесть где-нибудь? Я ужасно голодный. Он сразу же оживляется, явно не читая больше в моём голосе раздражение и усталость. — Мне тут посоветовали классное местечко, — говорит он и тянет меня в сторону, — говорят, там очень вкусно, мы просто обязаны попробовать. Я позволяю ему вести себя, держа за запястье. Он что-то попутно рассказывает об этом местечке, а я просто иду рядом, засматриваясь на него в который раз. Эта его способность перескакивать с темы на тему поражает, но совсем не играет на нервах. Его слова красиво льются, складываясь в предложения. Хоть он и говорит быстро, его мысли не скомканные, а, наоборот, предельно чёткие. Мне нравятся такие люди — простые и живые. Они всегда на своей волне, их, кажется, ничто вообще не волнует. Они идут по своей собственной тропе, пробиваясь сквозь тернистые кусты самостоятельно. Хотя, быть может, это лишь маска, которую на себя надел Хёнджин, принимаясь играть эту красивую роль до конца. Солнце припекает даже через кепку, слепит через очки. Я наблюдаю за тем, как Хёнджин аккуратно наносит солнцезащитный крем на лицо, шею и руки. У него чувствительная кожа. Это я тоже узнаю позже, а пока я просто смотрю, как длинные пальцы тщательно растирают крем. Он сливается с естественной бледностью Хёнджиновой кожи. — А ты точно не вампир? Он смеётся на мой вопрос, весело клацая зубами, имитируя клыки. Я смеюсь вместе с ним, и мы идём дальше. На часах около двух дня — самый пик не только жары, но и людей. Они, словно муравьи, затапливают улицы, спеша на обед. Да так, что и протиснуться практически не возможно. Мы попадаем прямо в эпицентр этой толкучки, и я чувствую, как Хван хватается за мою ладонь. Я сжимаю его пальцы, и мы продираемся сквозь толпу. Такое количество людей непривычное и не комфортное, однако, оно, как ничто, помогает осознать насколько действительно маленьким и незначительным ты являешься в круговороте событий и жизни. Ты — один из тысячи, один из десятков тысяч, миллионов людей, живущих, существующих на этой планете. На первый взгляд может показаться жутковато, но именно в этом есть своя особая идиллия. День пролетает быстро, несмотря на то, что первая его половина тянулась, словно резина. Под вечер Хёнджин тащит меня поиграть в аркадные игры. «Тряхнуть стариной», как он точно выражается. Обычно я не в восторге от таких мест, ибо они переполнены хамоватыми подростками, которым кажется, что чуть ли не вся земля должна лежать у их ног. Однако помещение, в которое приводит меня Хван, довольно маленькое, в какой-то степени даже уютное. Оно неоновое, горящее в более холодных оттенках, подстать вывескам за окном. Здесь немного людей — лишь несколько подростков, парочка на свидании и мы с Хваном. И как он вообще успевает находить такие места? — Разве ты не любил играть в аркаду, когда был подростком? — спрашивает Хёнджин, оглядываясь на меня. Его глаза блестят детским восторгом, и я понимаю, что не могу сказать нет этому взгляду. Хван Хёнджин закрадывается внутрь, в самую глубь, но делает это совсем ненамеренно, безумно аккуратно. Я не чувствую, что на мои личные границы посягают, не чувствую и того, что парнишка на много младше меня, хотя раньше мне даже разница в год, порой, казалась колоссальной. Но с ним мы, кажется, на одной волне. Быть может, он просто прирождённый эмпат. — Конечно любил, — отвечаю я, улыбаясь, — пойдём, покажу тебе, как играют настоящие профессионалы. Он заливисто смеётся и идёт следом, пока я ищу глазами ту игру, в которую не играл уже порядком нескольких лет. Нахожу я её практически в самом углу. Вышедшая в восемьдесят-первом, она буквально свалила наповал пятнадцатилетнего меня. Тогда я был буквально повёрнут на научной фантастике, поэтому с выпуском Galaga, которая пришла на смену закрытой Galaxia, я буквально не высовывался из аркадных залов, тратя все карманные деньги, за что потом получал нагоняй от мамы. — Игра довольно простая, — рассказываю я, опуская монетку в щёлку, чтобы завести автомат, — марсиане пытаются захватить нашу землю, а наша главная задача уничтожить все инвазивные виды. Я слышу, как автомат начинает работать, оглядываюсь на Хёнджина, ловлю его лучезарную улыбку и начинаю играть. Первый раунд я безбожно продуваю, ибо не играл довольно давно. Хван на это лишь смеётся и дразнится, прося отойти в сторону и не мешать молодым. Впрочем, получается у него не лучше. — Да ты ещё соску сосал, когда вышла эта игра, — издеваюсь я, на что получаю несильный удар в плечо. Мой смех становится громче, потому что недовольное, насупленное лицо младшего слишком милое. Я всё же не удерживаюсь от того, чтобы потискать его за щёчки. Он визжит чуть ли не на весь зал, отбиваясь от моих рук, уходя от прикосновения. Я успею запомнить, что кожа у него до одури мягкая. — Мне девять лет было в восемьдесят-первом, придурок, — возмущается он, потирая свои щёки. Я цокаю, пряча руки в карманы. — Ну разве так положено общаться со своим хёном? — фыркаю, показывая напускную строгость. — Сам сказал, что я могу не называть тебя хёном. Он закатывает глаза, изображая раздражённость, однако, я всё же замечаю, как блестит его взгляд. Он пытается скрыть лезущую наружу улыбку. — А ты сам захотел использовать формальности, — пожимаю плечами я, подходя ближе, — так что уважай старших, малявка. Я уворачиваюсь от ещё одного удара и смеюсь. Он «сердится» ещё несколько секунд перед тем, как подхватить мой смех. Я замираю, засматриваюсь на его улыбку, и вот он, момент, когда мой лайнер окончательно идёт под воду, затопленный его светом. Оттенки синего, фиолетового и розового играют красочной палитрой на его коже, и я должен признаться, что пленён. Пал перед его красотой и отзывчивостью, стал рабом его чуткости и совсем ещё ребяческой натуры. Парень, который буквально позавчера был для меня незнакомцем, сейчас становится кем-то. Хёнджин, кажется, замечает мой минутный ступор и спешит щёлкнуть пальцами перед носом, привлекая внимание, вырывая из мыслей. — Земля вызывает Минхо, приём, — говорит он. Я тихо посмеиваюсь и предлагаю сыграть ещё во что-нибудь. Он сначала отнекивается, но после того, как я бросаю ему вызов, щурит свои миндальные глаза и тут же соглашается. Кажется, мы обходим каждый возможный игровой автомат. Он возвращает меня в детство своим звонким смехом, пафосными угрозами и яркими улыбками. У него в глазах играют разноцветные огни, а мне мерещатся взорвавшиеся Суперновы. Обратно мы идём поздней ночью, ибо после того, как мы обыграли каждый автомат, а некоторые даже по несколько раз, мы решили покушать. Вместо ресторанчика мы наткнулись на какую-то круглосуточную лавку с выпечкой, захватив с собой по булочке хоккайдо, две бутылочки рамунэ и одно данго на двоих. В том, чтобы прогуливаться по улочкам Японии поздно ночью, поедая традиционную выпечку, определённо есть что-то особенное. Августовские вечера тёплые, непременно пахнущие самим летом и какими-то цветами. Или же это одеколон Хёнджина? — Я смотрю, тебе нравится рок, — говорю я, доедая свою булочку. Квартал Асакуса является наиболее старым районом, в котором до сих пор сохранился истинный дух Японии. Дух древности и загадочности. Хёнджин делает глоток своей газировки и поворачивается ко мне. — Да, мне действительно очень нравится рок, — кивает он, — но я слушаю и корейских исполнителей. Я мычу в ответ. — Я люблю рок, однако, больше мне нравится более старые жанры, — пожимаю плечами я. — Только не говори, что слушаешь классику, — шутит Хёнджин, на что я мягко улыбаюсь ему. — Нет, мне нравится джаз. Он хмурится слегка. — Разве рок не произошёл от джаза? — спрашивает он. Разговоры о музыке всегда нравились мне, особенно, если другой человек действительно понимает о чём говорит. — Одна из его основных веток, да, — подтверждаю я, кивая. Он достаёт данго, предлагая его мне — держит возле моих губ, позволяя мне аккуратно стянуть один кружочек зубами. Сладость наполняет рот. — Вкусно, — озвучиваю свой вердикт я, а он лишь растягивает губы и тоже засовывает сладкий кусочек теста в рот. Последний шарик он аккуратно стягивает кончиками пальцев, подносит к своим губам и откусывает ровно половину перед тем, как протянуть остаток мне. Я не могу сдержать улыбку. Слишком мило, невинно и по-детски. Я благодарно принимаю лакомство с его рук. Язык слегка задевает кончик его пальца. Он на это, кажется, не обращает внимания, однако, я замечаю, как его скулы заливаются румянцем. Ухмыляюсь сам себе, но ничего не говорю. Дальше мы идём в относительной тишине, лишь изредка перебрасываясь парой фраз. С ним комфортно в тишине, она не давит и не налегает густым туманом, она просто висит над нами тонкой вуалью, смешиваясь с летним воздухом. Я вновь провожаю его до отеля, который примерно в часе ходьбы от моего собственного. Он останавливается напротив меня. Огни города зарываются в его волосы, зажигая их. — Спасибо, что сходил со мной сегодня, — тихо благодарит Хёнджин, а губы покрывает скромная улыбка, — знаю, тебе вряд ли было интересно таскаться по магазинам с двадцатилетним парнем. Взгляд утыкается в асфальт, а я делаю шаг к нему. Рука тянется, дотрагиваясь до его острого плеча. Он поднимает глаза — слишком чистые и светлые. Они запечатываются в сознании, плотно заседая там, а по итогу и вовсе будут мерещиться везде. — Это не так, — качаю головой я, — мне нравится проводить с тобой время. На его губах вырисовывается благодарная улыбка, а я замечаю одну непослушную прядь, выбивающуюся из хвоста. Рука сама тянется и убирает её за ухо, пальцы бегло пробегают по его щеке, ощущая мягкость. И Боже упаси, я никогда не был сопливым романтиком, но тело само вытворяет каждое клишированное действие. — Ты интересный, Хёнджин, — его имя, слетевшее с моего языка, отдаёт чем-то сладким и безумно правильным, — ты нравишься мне. Глаза в глаза, а потом он резко подаётся вперёд. Его губы накрывают мои в совсем невинном поцелуе — простое прикосновение, ничего большего, но внутри меня взрывается что-то, а летний воздух тут же пропитывается запахом неизбежного и непременно незабываемого. Неповторимого. Мой Титаник окончательно достигает дна, ломаясь. Я окольцовываю его талию, притягиваю к себе, почти сталкиваюсь с ним носом. Вторая ладонь ложится на щёку, очерчивая скулу. Безумно нежно, однако, с ним не хочется по-другому. Он льнёт к прикосновению, ластится, словно котёнок. — Тебе ведь со мной весело? — ответом мне служит незамедлительный кивок, — Тогда почему бы нам не провести отдых вместе? — Без обязательств? — шепчет он в мои губы. Я улыбаюсь, а в груди почему-то предательски щемит. — Без обязательств, без претензий и прочей херни. Просто проведём эти три недели ни о чём не думая, отдаваясь каждому моменту, веселясь. — Без сожалений? — спрашивает он, а шелест его губ вплетается в августовский вечер. На улице ночь, нас никто не видит. Да и нам, в принципе, всё равно. Плевать на всё и всех. — Без сожалений, — шепчу в ответ я и, наконец, вновь целую его, сокращая то мизерное расстояние, что было между нашими устами. На этот раз поцелуй более чувственный, самозабвенный. Кажется, в его поцелуе я чувствую вкус революции и руин, смешанного со сладким привкусом данго и дынной газировки. С того дня пошёл обратный отсчёт, неизбежно приближая нас к финалу. Мы по-прежнему не обменивались информацией личных жизней, создавая новую, поделённую на двоих. Встречались каждый день у той самой забегаловки, которая стала нашим любимым местом трапезы. В основном мы исследовали разные магазины, знаменитые туристические места и прогуливались по улочкам. Он искал прикосновений при каждом удобном случае, целовал по углам ночью, когда нас скрывала тень зданий, хоть я прекрасно знаю, что он мог бы делать это даже при свете дня, посередине толпы. Он не из застенчивых, однако, такие «прятки» забавляли нас. Это была своеобразная игра, в которую мы оба играли, не сговариваясь. Я оставлял ему эскизы галактик на шее и ключицах, разукрашивал всё, куда только могли добраться мои губы. Мне безумно нравилось, как мои отметины смотрелись на его безупречной коже под неоновым светом уличных вывесок. Мы не говорили об отношениях, даже слова этого не упоминали. Хёнджин спокойно принимал беззвучные правила нашей взаимосвязи и, кажется, совсем не жаловался, жадно упиваясь каждым прикосновением, всегда желая получить большего. Я целовал его пальцы, каждую костяшку, сидя на лавочке под каким-то деревом. Он звонко смеялся, запрокидывая голову, открывая вид на подрагивающий острый кадык и ещё не сошедшие фиолетовые цветы. Я не позволял им заживать, получая совсем кошачье шипение от него. Мы так же не говорили о будущем, предпочитая жить здесь и сейчас, запоминая каждый момент. — Прогуляемся? — Давай. — Послушай эту песню. — Хорошо. — Поцелуй меня. Целуй до тех пор, пока я не устану. И я действительно целовал. Целовал, прижимая к шершавой поверхности стены в очередном проулке, где горели только бумажные фонарики, вывешенные над закрытыми в такое время лавками. Я делал всё, что он просил, не потому что не умею отказывать, а просто потому что хотел видеть эту его солнечную улыбку. Отпускать его, выпускать каждую ночь из своих объятий совершенно не хотелось. Тогда я даже не подозревал, что позже я ещё всецело познаю, что такое пытка разлукой.