Неоновое лето 92-ого

Я так долго ждал, когда обрету свободу, но прощание оказалось тяжелее, чем я ожидал. ~ Спирит: Душа прерий

Шум толпы отдаётся неприятным непрекращающимся жужжанием в голове. Краем уха я улавливаю отголоски разговоров, возмущённые вскрики женщин, ругающих своих детей-непосед, бормотание более старого поколения, резкие голоса охранников и немного вымученные, но вынужденно вежливые голоса девушек на паспортном контроле. Хёнджин идёт рядом. На его губах играет лёгкая улыбка, которая мне кажется совсем искренней. Он катит свой небольшой чемодан, а на его теле красуется простая белая рубашка. Несколько верхних пуговиц расстёгнуты, являя взору блеклые, но всё ещё довольно заметные следы моих губ, среди которых теснится его излюбленное ожерелье из бисера, совершенно не подходящее его общему образу, но несомненно нравящееся нам обоим. Его светлые волосы стянуты в небрежный хвост, а на носу сидят тёмные очки. Его самолёт отлетает через пару часов, а мой рейс завтра вечером. На календаре первые дни сентября, однако, солнце на улице палит так же сильно. Хван подходит к сдаче багажа, мило беседуя с девушкой, лучезарно улыбаясь ей, пока она выдаёт ему билет и отправляет его чемодан по ленте. Я стою чуть поодаль, чтобы не мешать, но мой взгляд прикован к нему. Я скольжу по его фигуре, поднимаясь вверх по обнажённым ногам, очерчивая скрытые тканью шорт бёдра, рассматриваю довольно широкую спину. Его кожа приобрела оттенок на тон темнее за всё пребывание на солнце, но всё по-прежнему осталась безупречно бледной, ведь он, кажется, чуть ли не купался в защитном креме. Я ухмыляюсь сам себе, вспоминая, как он вечно просил помочь ему нанести крем на лицо, а я, хоть и ворчал, всё равно исполнял его пожелание, аккуратно растирая субстанцию по его скулам, засматриваясь на его прикрытые глаза и лёгкую улыбку. Хёнджин благодарит девушку, мило улыбаясь и желая ей хорошего дня, наверняка поднимая настроение на сутки вперёд, и идёт обратно ко мне. Он прячет давно снятые очки в карман, а я, наконец, могу смотреть прямо в его глаза. — Мне до посадки ещё около двух часов, — говорит он, чуть склоняя голову в бок, — не хочешь выпить кофе? Тут где-то должно быть маленькое кафе. Я усмехаюсь, но охотно соглашаюсь, как-то слишком яро хватаясь за возможность побыть рядом с ним чуть дольше, отсрочив момент прощания. Тогда я оправдывал это простым желанием убить время. — Знаешь, хён, я собираюсь бросить универ по приезде, — лепечет он, как бы невзначай. Я хмурюсь на такое заявление, смотря на него. — С чего бы это? Ты ведь говорил, что тебе нравится учиться. Он на это лишь пожимает плечами. — Хочу пойти на хореографа, — хмыкает он, а потом поворачивается ко мне, смотря со слегка стыдливой улыбкой, — думаешь, это глупо? Я мягко улыбаюсь ему, а сердце почему-то начинает ощутимо ныть в груди, но я упорно игнорирую это чувство. В голову, как назло, лезут картинки нашего первого «свидания», когда мы танцевали вместе. Мне вспоминаются его плавные движения, грация кошки, его горячие руки на моих плечах, его талия в моих руках, то, как его лоб поблёскивал от пота. — Нет, — отрицательно мотаю головой для двойного эффекта, — нет, это совсем не глупо. Делай то, что хочешь. Всегда следуй своему сердцу. Он благодарно улыбается, а мне кажется, что передо мной стоит не двадцатилетний парень, а всего лишь подросток. Юный, с пылающим сердцем, бунтом в крови и совсем немного потерянный. — А что, если сердце скажет мне остаться тут и улететь завтра с тобой? Я замираю на мгновение, смотря на него во все глаза. Сердце в груди почему-то начинает биться в разы чаще, а маленький искуситель, сидящий на плече, ехидно шепчет заветное «да» в ухо. С уст Хвана слетает звонкий смех. Он опускает руку мне на плечо, мягко похлопывая. — Расслабься, это шутка, хён, — веселится младший, — видел бы ты себя. Я не успеваю даже слова молвить, как он уже тащит меня по направлению небольшого кафе в аэропорту. Он ловко меняет тему, начиная совершенно бессмысленный разговор по поводу кофейных зёрен, а я всё ещё не могу отойти от заданного мне вопроса. Однако довольно быстро подключаюсь на его волну, забывая про инцидент. Я выбираю проигнорировать печальный взгляд, которым одарил меня младший в первые секунды моего ступора. Я должен был сказать, что был бы очень рад этому, должен был разглядеть в его взгляде преданность побитой собаки, которая готова была пойти за мной хоть на край света, если бы я только позволил. Но я был эгоистом, который думал, что является заядлым альтруистом. Пойму я это только годы спустя, а тогда мы просто сидели и пили холодный американо, он рассказывал что-то о том, как добываются кофейные зёрна, а я слепо верил в его фальшивую улыбку и в то, что он действительно шутил. Он стоит напротив меня, ведь нам пора прощаться. На его губах играет довольная улыбка, а глаза искрятся. Я тоже улыбаюсь, упорно отгораживаясь от этого глупого чувства в груди, которое не позволяет нормально думать. Смотря на это всё со стороны сейчас, много лет спустя, я понимаю каким идиотом был. И каким, на самом деле, жалким и убогим являлся. Я боялся привязываться, сам не замечая, как именно этот страх и подталкивал меня ближе к краю. Я отвергал не только собственные чувства, но и его. А он принимал и понимал, кажется, намного больше меня самого, хоть и был младше на значительные шесть лет. Он был чувственным и ранимым мальчиком, готовым любить меня, даже пытавшимся это сделать. Я прижимал его к себе, делил с ним ночи и дни, дарил нежность и тепло, готов был подарить хоть весь мир, который сужался до размера Токио, за тот жалкий месяц, однако, не смел раскрыть сердце, хоть и открыл перед ним душу. Не готов был подарить ему себя. Я никогда не узнаю, задевало ли его это, скорее всего да, но он никогда не показывал это, лишь принимая, довольствуясь крупицами того, что я ему позволял. — Ты же будешь писать мне письма? — спрашивает Хёнджин. Я вновь смотрю на него немного сконфуженно, щурюсь, пытаясь понять, если это очередная его неудачная шуточка. Однако его голос звучит ровно, а слова пропитаны серьёзностью. Мурашки пробегают вверх по позвоночнику, а под рёбрами что-то с силой сжимается. Я не понимаю, что со мной происходит, однако, ответить спешу. — Хёнджин, мы же обсуждали это… — тихо говорю я, а в груди поднимается острое желание хорошенько разбежаться и врезаться прямиком в стену. Желательно головой и желательно насмерть, потому что, кажется, моё сердце не выдерживает моей же тупости. Он неизменно мягко улыбается, делая шаг ко мне, окольцовывая моё запястье. — Я знаю, — он почти шепчет, — просто подыграй мне. Язык сам выдаёт фальшивое обещание прежде, чем голова может до конца обдумать сказанное. — Буду, — так же тихо, почти шепча, — каждый день буду. Гул аэропорта вокруг сходит на нет, когда он прижимается ко мне, обнимая за шею. Я по привычке обвиваю его талию и притягиваю ближе, пряча лицо в его волосах. Нос утыкается куда-то за ухо, а лёгкие сами делают глубокий вдох. Химический запах жасминового порошка для белья щекочет рецепторы, заставляя что-то там внутри тревожно и немного болезненно переворачиваться. Он стискивает меня чересчур сильно для человека, который хотел просто хорошо провести вместе парочку недель, ни о чём не думая. Я должен был ощутить это, должен был заметить насколько сильно сам стискиваю молодое тело, как жадно вдыхаю запах его кожи, неосознанно пытаясь запечатать его подольше в памяти. — Спасибо за прекрасное время, Минхо-хён, — шепчет Хван мне на ухо, следом незаметно оставляя лёгкий поцелуй на моей скуле. Кожа горит, а руки никак не хотят расцепляться, не хотят отпускать его. — Спасибо за прекрасное лето, Джинни, — шепчу я ему в ответ, всё ещё не позволяя ему выбраться из моих объятий. Да он и не пытается, лишь доверчиво, как-то слишком открыто льня ближе. — Это было всего три недели, хён, — тихо посмеивается он, опаляя мою шею горячим дыханием. Утыкается в неё носом, трётся, словно кот, пытаясь оставить запах. Перед глазами мелькает его бледная кожа, до сих пор украшенная моим следами. Они сойдут через дня два, если не завтра. Это последнее, что продержится с ним чуть дольше. Я хмыкаю на его ответ, аккуратно поглаживая меж лопаток, запоминая этот изгиб. — Для меня это было длиною в лето, — просто отвечаю я, наконец, позволяя себе отпустить его, размыкая руки, но задерживая их на его тонких плечах, чувствуя выпирающие косточки через тонкий хлопок его рубашки. Он улыбается мне блестящими глазами, а затем всё же делает шаг назад. Мои ладони соскальзывают с его плеч, повисая как-то уж совсем безжизненно. — Мне пора. Я киваю ему, пока мои глаза жадно бегают по его лицу, в надежде фотографически запомнить каждую деталь. — Хорошего полёта, — напутствую ему я. Он как-то обречённо, но по-прежнему безумно нежно улыбается. — Прощай, Ли Минхо. И с этим он разворачивается и уходит, не смотря назад. А я, наоборот, наблюдаю за тем, как его фигура скрывается за стеклянными дверьми. Стою там даже дольше, просто пяля в уже давно закрывшиеся двери, чувствуя странное опустошение внутри. Прощай, Хван Хёнджин. Прощай, мой любимый незнакомец.

***

Так мы и пытаемся плыть вперёд, борясь с течением, а оно всё сносит и сносит наши судёнышки обратно в прошлое. ~ Великий Гэтсби

Меня будят тёплые губы, нежно целующие в загривок, и руки, мягко поглаживающие торс. Я мычу что-то, что и сам разобрать не могу, но поддаюсь ласкам, хмурясь, пытаясь прогнать сонливость. — Просыпайся, хён, — шепчет голос на ухо, а губы тут же целуют за ним. Я улыбаюсь, разворачиваясь в тёплых руках. Приоткрываю глаза, слегка жмурясь от света. Передо мной предстаёт уже давно ставшее родным и любимым лицо с мягкими чертами. Парень тянется вперёд, оставляя лёгкий поцелуй на моём лбу. — Доброе утро, котёнок, — хриплю я, притягивая его к себе на грудь. Пальцы по привычке зарываются в его спутанные осветлённые волосы, которые уже порядком высохли от частого окрашивания. В нос ударяет чужой приятный запах, отдающий нотками лавандового порошка для стирки. — Хён, — зовёт он, пока тонкие пальцы выводят узоры на моей оголённой груди, — нам вставать пора, мы оба опаздываем на работу. — Я сам себе начальник, — фыркаю я, крепче сжимая его в своих объятиях. В последнее время мне стало безумно не хватать нежного и непринуждённого телесного контакта, превращая меня в липучку. Он на это лишь закатывает глаза и тихо посмеивается, пытаясь отстраниться от меня. — Это не отменяет твоих утренних занятий, — напоминает он, — за что тебе деньги люди платят? В голосе слышна шуточная укоризна, а я раздражённо цокаю. Он всё же умудряется выпутаться из моих рук, приподнимаясь на локтях, смотря на меня слегка сверху. Я любуюсь его лицом. Он красивый. Безумно красивый со своими искрящимися глазами и яркой улыбкой, напоминающей солнышко. Я невольно тяну руку к нему, очерчивая скулу большим пальцем, а затем будто бы невзначай провожу под левым глазом. В груди что-то просыпается. Оно живое, движется, переворачиваясь с бока на бок, словно в неспокойном сне. Случайно задевает когтями. Он красивый, безупречный, вот только… — Всё, всё, я встаю, Джисони. …вот только он носит совершенно другое имя. У него нет родинки под левым глазом, зато есть милые беличьи щёки. Он не танцует, но пишет песни и музыку, следуя мечте детства. Он всего на три года младше, а его кожа отливает нежно-медовым оттенком. Я люблю его, правда люблю, мы вместе уже около четырёх лет, однако, в моменты слабости, такие, как сейчас, в голове вырисовывается совершенно другой образ, который я должен был уже давным-давно позабыть. Но я помню всё до мельчайшей детали, хоть и прошло уже порядком восьми лет. Помню сладость губ, помню мягкость кожи, лёгкий шлейф парфюма и даже тон голоса. Помню моменты счастья, которые больше не отдаются в груди непонятной болью, но которые приносят с собой кисло-сладкий привкус ностальгии. Джисон бегло чмокает меня в губы и встаёт, уходя на кухню. Я провожаю его влюблённым взглядом, а потом глаза натыкаются на одну-единственную почтовую карточку, прикреплённую к небольшому зеркалу в комнате. Всю помятую и запылившуюся, потерявшую свои изначальные цвета. Известная всем гора Фудзи величественно возвышается на ней. Единственный сувенир, привезённый из Японии, служивший слишком красноречивым напоминанием прошедшего времени. Времени молодости, времени жарких августовских ночей, томных вздохов, глубоких поцелуев и неоновых отсветов на блестящей от пота спине. Времени, которое больше не вернуть и которое будет навсегда храниться лишь в наших с ним воспоминаниях. Месяц, поделённый на двоих, и годы, проведённые в реминисценции этого месяца. Я не знаю, где он сейчас и чем занимается. Однако посчитал, что его историю, нашу историю, должен знать хоть кто-то. Я слишком долго прятал этот секрет, хранителем которого вы теперь невольно стали. Теперь вы знаете, что был на свете Хван Хёнджин, и что я любил его больше, чем мог себе признать и позволить, а он, в свою очередь, позволял и признавал, но следовал всем правилам того неонового лета 1992-ого.