Четыре времени года

      Тонкая кисть легко скользила по пергаменту. Лишь её кончик, чёрный как смоль, касался слегка желтоватой поверхности, медленно выводя различные знаки.       Лицо мужчины было спокойно и сосредоточено. Словно гладь озера, никогда непоколебимая даже лёгкой рябью. Эти чёрные глаза, казалось, никогда не расширялись от удивления. Лишь где-то в уголке залегли следы от многочисленных улыбок.       — Сяо-цзы! Сяо-цзы!       Раздался по всей округе звонкий юношеский голос. Рука мужчины даже не дрогнула от неожиданности. Он медленно дописал последний иероглиф. Одной рукой придерживая белый рукав от нежелательной кляксы, он положил кисть рядом с бамбуковой дощечкой и чернилами.       — Вот проказник. Если твоё поведение не соответствует тому, как ты кого-то называешь, так не имеет смысла продолжать этот цирк.       Мужчина спокойно поднял взгляд. «Проказник» как раз приземлился на колени рядом с ним. Парень тяжело дышал, словно всё это время удирал от погони.       — Но так тебя все называют, почему я не могу, Сяо-цзы?       Парень наклонил голову. В его глазах заблестело нескрываемое озорство.       Сяо Чжань даже не нашёлся, что ответить озорнику, он просто вздохнул и, здраво рассудив, что спор ни к чему не приведёт, начал сворачивать пергамент. Этот вопрос юноша задавал очень часто, словно не мог наиграться. Ведь последствия этого вопроса и реакция его, Сяо Чжаня, на них, была всегда той, которую этому несносному парнишке так нравилось провоцировать.       — Сяо-лаоши? Лао-Сяо? Чжань-гэ?       Руки монаха на секунду замерли, когда прозвучало последнее прозвище. Он тут же сделал вид, будто ничего не произошло, но и этого замешательства Ван Ибо хватило, чтобы начать действовать.       — Чжань-гэ! Чжань-гэ это нравится, я знаю. Чжань-гэ просто не подаёт виду, потому что смущён! Потому что никто, кроме меня, так никогда его не называет.       — Ван Ибо, почему же ты всегда так много разговариваешь?       Сяо Чжань встал и направился внутрь. Он умело проигнорировал очевидные поддразнивания, ссылаясь на бурные фантазии семнадцатилетнего подростка. Ван Ибо с кривой усмешкой поспешил за ним.       Небольшая пагода, где жил Сяо Чжань, находилась в горах, недалеко от одной деревушки. Маленькой, но очень даже современной. На самом деле, этой деревни здесь не было всего десять лет назад, когда Сяо Чжань покинул общий храм и поселился здесь, рядом с горным озерцом.       Он был один всё это время, сам себя содержал, сам о себе заботился и разговаривал с людьми лишь изредка, когда это было особенно необходимо. Поэтому то, что к нему спустя столько лет пристал ещё столь неопытный юноша, было, мягко говоря, шокирующе. Не только для него самого, но и для всей семьи Ван.       — На самом деле я очень молчалив, но Чжань-гэ заставляет меня болтать без умолку. Так что в моей разговорчивости виновен Чжань-гэ, Чжань-гэ и только Чжань-гэ.       Сяо Чжань остановился перед шкафчиком, на котором уже горами громоздились разного рода и возраста пергаменты, и обернулся. Его брови были слегка приподняты.       — Чжань-гэ виноват?       — Только он.       — Чем же он тебе так не нравится, что ты его винишь в том, чего он не делал?       — Наоборот, очень нравится.       Сяо Чжань проглотил свою следующую реплику. Он сжал губы в ниточку и отвернулся. Этому юноше только 17 лет, ему свойственно говорить первое, что взбредёт в голову.       Сяо Чжань водрузил свежий пергамент на стопку и, сложив руки на груди, повернулся обратно. Чувства бушевали внутри него, как и всегда, когда перед ним стоял этот невозможный юноша. Но он не был бы уважаемым Сяо-цзы, если бы не совладал с собой и не приподнял брови в искусственном удивлении.       — Зачем ты пришёл, Ван Ибо? Тебя ко мне послала мать? Или опять что-то с ребятами из деревни?       Хотя он знал, что Ван Ибо ему ответит возмущенно, вопросом на вопрос.       — А я не могу просто так прийти?       Эти искренние глаза перед ним сбивали с толку. Ясное дело, Сяо Чжаню хотелось им верить. Даже просто потому, что это единственный человек, который общается с ним не как со всезнающим, бессмертным и уважаемым мудрецом, а как с другом, братом по разуму. Ван Ибо стал форточкой в закрытой и душной комнате.       Он махнул рукой на маленький, деревянный столик, приглашая выпить с ним чаю. Ван Ибо послушно сел.       Сяо Чжань развернулся к импровизированному костру в полу. Этакая маленькая, открытая сверху печка — единственный источник света ночью и тепла зимой.       В чайнике, подвешенном над еле полыхающими угольками, ещё с утра была вода, Сяо Чжань лишь подбросил веток в огонь, чтобы она быстрее закипела.       Вдруг его длинные волосы нежно приподняли с плеча и откинули за спину. От неожиданности Сяо Чжань выронил одну из веток на угли. Поднялся фонтан искр. Монах резко обернулся. Конечно, не нужно было гадать, кто именно это сделал. Как и не нужно было гадать, из-за кого сердце в очередной раз подскочило к горлу.       — Будь осторожнее, Чжань-гэ, ты мог подпалить свои прекрасные волосы.       Ван Ибо смотрел на него и улыбался. И Сяо Чжань, просто молча поджав губы, забрал свой же хвостик у него из рук.       — Спасибо. Но тебе не стоит так обо мне переживать.       — Я могу сам решить, что мне стоит делать, а что нет, Сяо-лаоши.       И Сяо Чжань не знал, как тут ответить. То, что он сказал, была простая вежливость, он не думал, что Ибо воспримет её так буквально. Да ещё и так серьёзно и твёрдо ответит. Сяо Чжань потерялся в собственных словах.       — Например, мне стоит делать то, что я хочу и то, что мне нужно. Сейчас я делаю то, что хочу, а когда вернусь домой, я буду делать то, что мне нужно. Чжань-гэ, не отбирай у меня это время ненужными ссорами. Потом я не смогу делать ничего из того, что я сам пожелаю.       Ван Ибо помрачнел. Только сейчас Сяо Чжань заметил, насколько уставшим выглядел этот юноша. Под глазами залегли тени, лицо было бледнее обычного, щёки впалые. Почему всего этого раньше не было заметно за его ослепительной улыбкой?       Сяо Чжань поколебался всего с несколько секунд, прежде чем протянуть Ван Ибо руку. Захочет принять поддержку — возьмёт, не захочет — проигнорирует.       Но вместо этого, мальчишка мягко соскользнул со своего места и прильнул к нему всем телом.       — Ибо!       Он хотел было возразить, но тут же заткнулся. Ибо обнимал его крепко, буквально цеплялся за него, пальцами зарываясь в ткани ханьфу. И сердце его колотилось быстро. Сяо Чжань тут же проглотил все свои претензии.       Сейчас Ибо больше всего походил на маленького, потерянного ребёнка. Такого неопытного и неискушённого, которому только что подсунули под нос вещь под названием «Жизнь» и показали, насколько жестокой она может быть.       Этого ребёнка захотелось погладить, спрятать от глаз всех остальных, заботиться о нём так, как никто бы больше не позаботился. Но Сяо Чжань не мог сделать ничего. Он простой монах. Отшельник, много лет назад ушедший из храма.       — Я скоро не смогу сюда приходить.       Прошептал Ибо в его плечо. Руки ходили ходуном, словно пытались запомнить его тело ещё надолго. Ибо сжимал его, будто он был утопающим, а Сяо Чжань — его последней соломинкой, которая, тем не менее, не может ничем помочь.       — Я не думаю, что вообще тебя ещё увижу.       — Ибо…       — Если ты сейчас ещё что-то скажешь, мне будет только труднее.       Это третий раз за эту их встречу, когда Ибо его затыкает так просто. И первый раз, когда Сяо Чжаню просто не хочется сказать что-то наперекор.       — Мне сейчас так плохо, Чжань-гэ.       Следующее мгновение Ибо больше ничего не говорил. Он наклонил голову ещё ниже и ближе к шее, по коже прошёлся табун мурашек. Сяо Чжань чувствовал чужое дыхание и собственный сумасшедший ритм сердца — это его пугало.       — Чайник кипит.       — Что?       — Чайник кипит, Чжань-гэ.       И действительно. Момент был нарушен бурлением, так и не позволяя Сяо Чжаню вынести из него что-то стоящее. Его передёрнуло неожиданным холодом, когда он понял, что Ибо отстранился.       — А.       Очень мудро крякнул Сяо Чжань и снял чайник с огня. Он поднялся за чаем и тут же покачнулся, чуть не свалившись обратно. Реакция Ибо была мгновенна. Даже ударившись об столик, он оказался рядом и поддержал падающего монаха.       — Что же тебя так расшатало, Чжань-гэ?       Издевательским тоном протянул Ибо, когда вновь поставил качающегося Чжаня на ноги. Тот просто махнул рукой и продолжил свои поиски.       — А «спасибо»? Вроде монах, а такой невежливый!       — Спасибо.       Покладисто поблагодарил Сяо Чжань, с задумчивым выражением рассматривая всего две посудины с чаем — одна с зелёным, вторая с чёрным. Наконец, выбор пал на зелёный.       — Ты никогда не думал забить на это отшельничество и перебраться если не в город, то хоть в деревню? Что тебе эта жизнь одиночки?       — Думал, конечно.       На автомате ответил Сяо Чжань.       — И что же тебе не понравилось в идее о жизни в городе?       — Человеческая природа.       Ибо удивлением чуть не поперхнулся. Чайник опустился на стол, вслед за ним Чжань-гэ на тоненькую подушечку с идеально ровной спиной.       — Ты же тоже человек, Чжань-гэ.       — А кто говорил, что я исключаю себя? Мне не нравится отношение людей к природе, к животным, к друг другу. А разве тебе кажется это нормальным?       Ван Ибо наклонил голову в сторону и нахмурился.       — А разве когда-то было по другому?       — Нет. Это и говорит о природе человека, а не об изменчивости времени и обычаев. Но если надеяться на то, что каждый поймёт свои ошибки, это случится слишком поздно. Или вообще никогда.       — И ты, правда, больше никогда не вернёшься в город?       Сяо Чжань улыбнулся снисходительно и тепло. Он достал две низкие чашечки и разлил по ним чай. Только после первого глотка он посмотрел на Ибо и, наконец, ответил.       — Я не могу знать такие вещи наперёд. Может, я вернусь, а может быть нет.       После такого ответа Ван Ибо молчал довольно долго. Сяо Чжань успел уже налить себе вторую пиалу, когда тот подал голос.       — Я еду в город.       — Надо же!       Даже слишком быстро ответил Сяо Чжань и тут же заткнулся. Он просто выдал себя с потрохами.       — Чжань-гэ это не нравится.       Ибо не спрашивал, он утверждал. Твёрдо, с отголоском боли. Сяо Чжань только вымученно улыбнулся и отвернулся. Невыносимо было смотреть в глаза Ибо и понимать, что разговор почему-то сворачивает с осветлённой дороги на узкую тропинку в потёмках, ведущую незнамо куда.       — Мне тоже это не нравится, Сяо-лаоши. Но я не могу ничего с этим сделать. Это решение не моё.       — Не оправдывайся, я не сказал ничего против.       — Тебя выдаёт голос.       — Не…       «Не придумывай!» хотел было сказать Сяо Чжань, но его остановила тёплая ладонь. Она не давила, а просто прикоснулась к губам. Чжань тут же убрал её, но замолчал. Ибо подсел ближе. Сяо Чжань чувствовал, как он дышит, слышал, как зашуршала ткань его одежды. Но взгляд не поднял.       Даже тогда, когда Ван Ибо взял одну его руку в свою. Даже тогда, когда он большим пальцем начал водить по костяшкам его руки и как то и дело царапал кожу отросшими ногтями. Поднял голову он резко, отрывисто и со вселенским удивлением тогда, когда Ван Ибо прикоснулся губами всё тех же костяшек пальцев и тихо в них выдохнул:       — Как ты относишься ко мне, Чжань-гэ?

—

      Такие воспоминания — самые болезненные. Не из-за того, что тогда происходило что-то душераздирающе ужасное. Просто из-за того, что потом они сопровождаются сожалением о несказанных словах. Сяо Чжань тогда не смог ответить на вопрос.       А если бы ответил? Изменило бы это хоть что-нибудь?       Разве что он бы не чувствовал себя так паршиво каждый раз, когда в голову возвращается образ семнадцатилетнего подростка. Разве что этот самый подросток чувствовал бы себя ещё хуже, потому что он не смог бы остаться, а Сяо Чжань бы на него взвалил свои не до конца развитые чувства.       Он тихо выдохнул. Сейчас весна. Везде летает пыльца, воздух только становится теплее. Вокруг всё цветёт. На склоне гор, в труднодоступных местах, уже цветут орхидеи.       Сяо Чжань шагал медленно. Он никуда не спешил. Солнце только выходило, освещая окрестности ярким, утренним светом. Он ступал, огибая молодые ростки и легко касаясь пальцами высоких деревьев. В руках он нёс свёрнутый пергамент и маленькую коробочку, чуть длиннее ладони. И искал он ланьхуа.       Особенно было удачно найти маленькую орхидею с одним цветком на цветоносе. Встретить такую — редкость. Потому что обычно орхидеи растут вместе, на одном цветоносе, одна краше другой. А маленькие орхидеи, цветущие в одиночестве — исключение из правил.       Но совсем скоро мужчина был вынужден остановиться. Перед ним, примерно на расстоянии в три чжана, на корточках сидел кто-то. На голову был натянут капюшон, тело и ноги скрывал чёрный спортивный костюм.       Чжань чуть не выронил все свои принадлежности для каллиграфии. В этом лесу почти не бывало туристов. Но у тех, кого он встречал, за плечами был огромный саквояж. А у этого — не было ничего. Только чёрные штаны и кофта.       — Насколько известно мне, это не совсем туристическое место.       Сказал Сяо Чжань, подойдя чуть ближе. Кто-то резко вскинул голову, но не повернулся. Сяо Чжань по-птичьи наклонил голову в бок, словно пытался разглядеть в тени капюшона лицо незнакомого мужчины.       — Я тоже не совсем турист.       Незнакомец слегка повернул голову. Капюшон спал ещё ниже и Сяо Чжань, неожиданно даже для самого себя, разочарованно выдохнул. Он не сможет так рассмотреть лицо. Зато он увидел то, над чем склонялся этот таинственный незнакомец. Маленькая ланьхуа. С одним-единственным жёлтым цветком, направившим свою головку прямо на незнакомого мужчину.       — Вас также привлекли орхидеи? Какое совпадение. Вы живёте где-то неподалёку?       Сяо Чжань подошёл ещё ближе. Он не сводил взгляда с маленькой и такой хрупкой на вид, орхидеи. Незнакомец заметно напрягся, когда монах присел рядом. Но не отстранился, лишь пониже натянул капюшон.       — И да и нет. Я приехал сюда недавно и скоро у меня появится очень много дел. Вот, хотел насмотреться на такую красоту, пока есть возможность.       — Я вас очень хорошо понимаю.       Сяо Чжань улыбнулся. Он снова попытался заглянуть в лицо незнакомцу, но от него опять отвернулись.       — Этот цветок мне напоминает кое-кого из далёкого прошлого.       Вдруг сказал незнакомец, когда Сяо Чжань, оставив попытки увидеть лицо обладателя немного приглушённого голоса, достал из коробочки кисть и развернул коробочку в доску, чтобы подложить под бумагу.       — Наверное, это больно.       — Почему вы так думаете?       Рука Сяо Чжань на секунду замерла в сантиметре от пергамента. Ему показалось, что в голосе мужчины он услышал странную боль и обиду. Он покачал головой. Мало ли, что может показаться с утра пораньше посреди леса.        — Потому что такой цветок не может напоминать о счастливом.       Незнакомец молчал. Может, он не нашёлся, что ему ответить, а может, был не согласен с суждениями Сяо Чжаня.       И хотя это не было разумно — продолжать знакомство с человеком, который выказывал явное нежелание раскрываться — Сяо Чжань всё равно хотел. Он, вообще, редко поступал так же, как поступает обычный современный человек. Это и была его главная отличительная черта, из-за которой он не видел себя в нынешнем обществе.       — Каким был тот человек?       Сяо Чжаню почему-то хотелось разбавить это молчание. Ему самому становилось неприятно от того, насколько многозначительно молчал этот человек.       — Таким же, как этот цветок. Хрупким, скромным, изящным. Уединённым и закрытым. Многие считали его всезнающим мудрецом, но я знал, что он может быть и маленьким, безрассудным ребёнком.       Сяо Чжань несдержанно хохотнул.       — Вот вам смешно, а меня его выходки иногда ставили в тупик. Казалось, словно он просто творит первое, что придёт в голову. И только потом понимаешь, сколько всего скрывалось за этими странными поступками. Ещё он был абсолютно слепым по отношению ко мне. Он не видел того, как я смотрю на него. Думаю, почти что уверен, что и сейчас ничего не изменилось.       — Он живёт где-то тут?       Тут незнакомец снова замолчал. Где-то на пять минут вокруг них воцарилась полная тишина. Лишь гул деревьев и шорох кисти по пергаменту, время от времени нарушали её.       — А ещё он ничего не смыслит в чувствах других людей. Он может понять человека и посочувствовать ему, но не сможет осознать, что именно он испытывает. Понимать это и одновременно жаждать, чтобы он всё же заметил — было особым видом мазохизма. Он столько времени провёл в уединении, что забыл, как называются и как испытываются чувства обычных людей.       Сяо Чжань сглотнул. Это уже не был тот мечтательный тон, с которым незнакомец говорил до сих пор. Сейчас это был серьёзный и будто раненый голос. Как будто незнакомец перед ним только что оголил свою душу.       Сяо Чжань устойчиво сделал последний мазок по бумаге, заканчивая чёрно-белый рисунок ланьхуа, и медленно опустил кисть. Ему казалось, что он просто обязан что-то сказать и тоже чем-то поделиться.       — В прошлом произошло кое-что, о чём я очень сильно жалею. Один человек спросил меня, как я к нему отношусь. Я не смог ответить. Почему не смог, я не знаю. Я был ошарашен, а момент упущен. Я жалею о том моменте. Я до сих пор помню его взгляд, это болезненное и ошибочное осознание.       — Ошибочное?       И Сяо Чжань понял, что всё же сболтнул лишнего. Он ничего не знает об этом человеке. Сяо Чжань просто открылся ему, как обычно он открывается природе во время медитации. Просто раскрылся, словно книга, лишь из-за того, что тот также показал ему некоторые свои страницы.       — Я не могу быть уверен, что он меня понял. Я просто промолчал на вопрос, на который лучше всего было ответить сразу же. Но я не знал ответа, его я понял лишь спустя какое-то время. А тогда было уже поздно.       — Почему?       — Он ушёл.       И снова молчание. За такой короткий, но столь искренний разговор, молчание уже стало привычным. Многозначительная тишина, которая на самом деле кричала. Кричала о чём-то, чего Сяо Чжань никак не мог понять.       — Я подумал, если он захочет, он найдёт меня, потому что я сам не знаю, где он, чем занимается, как он изменился и как теперь живёт. Может, он до сих пор считает меня кем-то значимым для себя и вернётся. Как говорится, надежда умирает последней.       Сяо Чжань вздохнул. Он столько лет прожил с этими мыслями и не мог никому о них рассказать. Целых пять лет он никому не говорил о самом сокровенном, самом несбыточном сне. И тут незнакомец, лица которого он даже не видел, вытянул это признание из него без особых усилий.       — Вы доверились мне так легко.       — Потому что вы мне тоже кое-что рассказали. У нас похожие истории. Мне стало легче когда я вам об этом рассказал, я надеюсь, что и вам тоже. Даже если я не знаю, как вы выглядите, я верю, что вы хороший человек.       — Мне не стало легче.       Незнакомец склонил голову ближе к цветку. Почему-то его голос прозвучал разочарованно. Разочарованно, но также настолько многогранно, что Чжань не ручался, что отгадал эмоцию правильно.       — Мне жаль.       — Я верю. Но от этого становится только хуже. Я также верю, что вы искренне сожалеете о тех словах, что тогда не высказали тому человеку.       Мужчина встал и поклонился, до сих пор не снимая капюшона. Сяо Чжань проследил за ним, пытаясь поймать момент, когда ему откроется лицо. Этого не случилось. Когда мужчина поднялся, он отвернулся от него и шанс пропал, будто его и не было.       — Я люблю того человека. Люблю до сих пор и буду любить всё время. У него маленький опыт общения с людьми, потому что он живёт вдали от них. Именно поэтому он всегда раскрыт передо мной. Я просто знаю, как заставить того человека сказать то, что он никогда бы никому не сказал. Он действительно мудр, но и крайне глуп одновременно.       Сяо Чжань тоже встал. Он не знал, что в этих лесах кроме него ещё кто-то живёт. Он ждал, что человек перед ним скажет ещё что-то. Жадно развесил уши и широко раскрыл глаза, чтобы не упустить ничего. Но человек просто поклонился, развернулся и ушёл.       Сяо Чжаню почему-то хотелось сказать: снова ушёл.