Четыре времени года

      На прощание, Сяо Чжань помахал охапкой лотосов доброму хозяину озерца и медленно двинулся обратно к себе за гору.       Лето — практически единственное время года, когда он так часто спускается в деревню. А всё из-за лотосов на озере одного доброго старика. Хотя, возможно, это больше из-за самого хозяина.       Только завидев «монаха с гор» старик начинает улыбаться во все тридцать два и приглашает на чашечку отменного чая. Заодно он рассказывает всё, что происходит в деревне и предлагает пять-шесть отцветших лотосов.       — Ты что здесь опять забыл, гадёныш?!       Сяо Чжань аж подпрыгнул от неожиданного крика. Он не успел ещё далеко отойти от домика старика, поэтому, резко развернувшись на голос, он мог отчётливо лицезреть крайне интересную картину. Обычно столь спокойный и улыбчивый старик со всех ног гнался за кем-то, закутанным в чёрное полотно. Лицо приветливого хозяина сейчас было изуродовано гримасой злости.       — А ну вернись, засранец!       Но кто-то удирал так быстро, что расстояние между ним и стариком становилось только больше и больше. Неизвестный крепко-крепко прижимал к себе всего три семенные коробочки лотоса на толстых, длинных стеблях.       Человек опустил голову вниз, чтобы ненароком не споткнуться о корни и не видел, куда бежит. Он не видел никаких препятствий. Он явно бегал здесь уже давно, чтобы не врезаться в дерево. Но он не мог знать, что прямо на его пути сейчас, словно нефритовое изваяние, изумлённо застыл Сяо Чжань.       От неожиданного удара обо что-то мягкое и явно живое, потому что это что-то отчётливо охнуло, человек так и приземлился на твёрдую землю с гулким стуком. Лотосы взлетели вверх и шмякнулись рядом.       — Ага, попался!       Прокричал старик в нескольких чжанах от него. Человек поднял голову и посмотрел прямо на монаха. Не скрывая лица, не пряча глаза.       Это был словно удар под дых. Перед ним распластался юноша. На вид ему не было и шестнадцати. Но смотрел он так, что Сяо Чжань не решился просто уйти и оставить его на произвол судьбы. Маленький червячок интереса зашевелился где-то в забытом ящичке в голове, который так и просился, чтобы его выпустили наружу из запылённого уголка.       Юноша смотрел одновременно испуганно, дерзко и вызывающе. Так, как обычно смотрят, осознавая неизбежность ситуации, но не желая поддаваться воле случая.       — Что тут происходит?       Спросил Сяо Чжань, лишь одним голосом останавливая мчащегося старика, который явно по умолчанию думал, что Чжань поможет ему с поимкой «воришки». Хозяин озерца резко затормозил и с чувством задетой гордости, посмотрел на монаха.       — Сяо-цзы, этот мелкий засранец крадёт лотосы с моего поля каждый день! Я хочу его проучить! Почему же вы меня останавливаете?       Голос старика то и дело перескакивал на октаву выше, поэтому звучало это весьма комично. Он был в ярости и в тоже время не понимал, почему он не может проучить того, кто за просто так берёт его, выращенные собственным трудом, лотосы.       — Согласитесь, что насилие в таком случае не поможет. Вы хотя бы знаете, почему он это делает?       Старик медленно опустил соломенную сандалию. Вид у него вдруг стал таким виноватым, словно это он только что был пойман на краже. Словно только сейчас подумал о том, что у мальчишки может быть просто безвыходное положение.       Но в этих глазах, облепленных мелкими морщинками, всё равно играли противоречивые чувства. Злоба и негодование. Понимание и согласие. Смирение и тихий мятеж, который колотил слабыми кулачками о только что вновь возведённую стену добродетели.       — Возможно, вы правы, Сяо-цзы. Но…       — Я заберу этого юношу с собой. Он больше не будет красть, я обещаю.       Старик посмотрел на Сяо Чжаня недоверчиво и сожалеюще. И, наконец, в глазах его заиграло полное повиновение ситуации и понимание, что три лотоса вовсе не способствуют возникновению проблем на рынке. Потом он перевёл взгляд на мальчишку, что всё ещё сидел перед ним и, вздохнув, медленно кивнул.       — Я вам верю, Сяо-цзы.        Закинув сандалию на плечо, он пошлёпал обратно в свой домик.       — Вставай.       Обратился Сяо Чжань к юноше на земле. Как ни удивительно, мелкий воришка ещё не убежал, хотя возможностей было море. Он смотрел на своего нежданного спасителя прямо, не уворачиваясь, и мелко подрагивал. То ли от страха, то ли от гнева. А может от совершенно другого чувства.       — Зачем?       Спросил юноша с неким оттенком замешательства и негодования.       — Что «зачем»?       Юноша посмотрел на него так, словно Сяо Чжань только по одному взгляду должен был догадаться, что именно он имел в виду. Или словно Сяо Чжань абсолютный дурак.       — Зачем заступился?       Сяо Чжань приподнял брови и еле заметно пожал плечами. Увидев нахмуренные брови, он просто развернулся и пошёл в нужном ему направлении. Какое-то заведомое чувство подсказывало, что юноша сам поднимется и пойдёт за ним. Это читалось во взгляде. Дерзком и упрямом. Желающим узнать то, что его интересует, любой ценой.       — Ты же тот монах, что живёт за горой, да? Так почему ты заступился за меня?       «Что и требовалось доказать.» — подумалось Сяо Чжаню и он с трудом сдержал улыбку. Юноша быстро встал и, не забыв все три своих лотоса, поспешал за ним.       — Я не заступался.       — Ха! А как ты тогда это называешь? Добрым делом?       — Потакание желаниям.       Юноша засопел и замолк на некоторое время. А Сяо Чжань лишь слегка приподнял уголки губ. Желание помочь. Желание увидеть. Желание понять. Всё это смешалось в одно единственное происшествие. Интерес и желания присущи людским созданиям.       — Тогда почему ты так уверен в том, что я больше не вернусь и не буду красть?       На это монах не ответил. Он продолжал идти, полностью игнорируя сопение за спиной. Юноша явно не был уверен в правильности своих поступков. Он не был уверен в том, что правильно идти за незнакомым человеком. Он совершенно не был убеждён в том, что, несмотря на явное доверие к нему всех жителей деревни, этот человек не заманит его в какую-нибудь ловушку.       Юноша останавливался, тормозил и снова подбегал, стараясь заглянуть Сяо Чжаню в глаза. А Сяо Чжань чувствовал, что мальчишка не развернётся и не уйдёт. Потому что этим юношей вели всё тот же интерес и то же желание докопаться до правды.       Такими перебежками они и добрались до маленького лесного домика возле маленького ручейка.       — Вымой лицо и руки, бочка снаружи. Потом заходи.       Сказал Сяо Чжань юноше, а сам скрылся за дверью. Уверенность в том, что юноша всё сделает и последует за ним, удивляла. Эта уверенность была странной, но она не напрягала. Наоборот, интриговала и даже несколько расслабляла. Словно бы этот мальчишка был для него открытой книгой.       — Зачем ты меня сюда привёл?       Спустя какое-то время в хижину всё-таки зашёл чистый юноша. С лица и с рук капала вода прямо на деревянный пол, а выражение было таким, словно он умывался с большим неудовольствием и не желанием. Брови нахмурены, глаза недоверчиво сверкают.       Ещё столь юный, с щёк не сошла присущая детям пухлость. Губы сомкнуты и сдвинуты, словно его только что силой заставили что-либо делать. Но глаза… глаза сверкали аки алмазы.       — Я не приводил. Ты сам за мной пошёл. Садись.       На это юноше было нечего возразить. Сам же пришёл, никто не заставлял. Он много раз мог повернуть обратно или убежать, но не сделал этого. Почему-то. Он повиновался и сел. Казалось, его напряжение можно было пощупать руками.       Сяо Чжань подошёл к нему с полотенцем.       — Закрой глаза. Я вытру тебе лицо.       Юноша послушно закрыл глаза. Монах прошёлся по его лицу и кусочку волос, потом перешёл на руки, медленно протирая их до самых локтей.       — Как тебя зовут?       — Ван Ибо.       — Мгм. А как мне тебя называть?       — Как хочешь.       — Сяо-бо?       — Я не маленький!       — Сколько же тебе?       Ван Ибо сразу же стушевался. Он упрямо поджал губы и явно отказывался говорить. Сяо Чжань посмотрел на него с явной смешинкой. Странное чувство танцевало где-то в груди. Было слишком приятно посмеиваться над этим незамысловатым подростком.       — Сяопэн-йо?       — Ибо. Просто Ибо.       Наконец не выдержал этого издевательства юноша и раздражённо выдохнул. Сяо Чжань улыбнулся. Он замолчал ненадолго, продолжая медленно водить по худым, костлявым и очень бледным рукам мальчишки. Тем не менее Ибо первым прервал молчание.       — Как зовут гэгэ?       Монах слегка опешил. Он поднял глаза на своего гостя и столкнулся с игривым блеском напротив. Губы сами сжались в тонкую линию. Но доброжелательность и желание поддержать игру вновь отразились на его лице.       — Почему «гэгэ»?       — Может тогда Дайе?       Чжань вдруг понял, что до сих пор вытирает уже давно сухие руки и резко остановился. Он нахмурился. Мелкий озорник смотрел на него с усмешкой, мол, «Зуб за зуб, дорогой гэгэ.»       — Сяо Чжань.       — Все в деревне называют тебя Сяо-цзы. Почему? Они не знают твоего полного имени?       — Потому что ещё никто не осмелился со мной говорить также неформально, как Великий и Ужасный Ван Ибо.       — Великий и ужасный? Мне нравится.       Усмешка на лице юноши расползлась ещё шире. Сяо Чжань лишь покачал головой и встал. Он даже не знал, как описать всю эту ситуацию. Она была до ужаса глупой, забавной и бессмысленной. Но настолько интригующей, что даже Сяо Чжань, будучи монахом и всегда руководствуясь в первую очередь здравым смыслом, получал некое удовольствие.       — Так почему же Сяо-цзы решил сегодня потакать своим желаниям?       — Потому что человеку свойственно идти на поводу у собственных интересов. Сяо Чжань не видел выражение лица парня, но каким-то шестым чувством догадывался, что в его тёмных глазах заблестело озорство и понимание. Он готов был поклясться, что только что выдал себя с потрохами.       — Сяо-цзы устал от постоянной вежливости.       Ибо не спрашивал, Ибо утверждал. Утверждал столь вкрадчивым и понимающим тоном, что в ответ невозможно было не улыбнуться. Сяо Чжань, тем не менее, решил не реагировать на этот очевидный подкол и принялся за готовку. В конце концов гостя надо кормить.       Лишь щёки предательски задрожали в попытке сдержать смех. Подумать только! Юноше явно нет и шестнадцати! И откуда взялся такой смельчак, который в открытую издевается над старшими?       Ибо молчал всё то время, пока Сяо Чжань мотался по домику и, то и дело, выходил наружу за травами. Но Сяо Чжань чувствовал на себе его пристальный взгляд. Изучающий и решающий.       Заговорил он только тогда, когда перед ним поставили дымящуюся тарелку супа из семян лотоса и свиных рёбрышек.       — В деревне меня многие недолюбливают, потому что моя семья бедна. Мы не можем оплатить своё проживание, поэтому приходится красть. За кражу меня бьют и ругают, а я не знаю, как я ещё могу раздобыть еды.       Ибо говорил это так, словно это всё простой пустяк. Не хуже раздражающей мошки в горячий летний день. Вот только к супу он пока не притронулся. Даже не посмотрел на него, несносный.       — Ешь.       — Не буду.       Сяо Чжань вздохнул. Он точно не был готов слушать ничего о жизни этого ребёнка, пока тот не будет сыт. Слишком большой риск услышать что-то неразумное от голодного и исхудавшего мальчишки.       — Я засуну тебе этот суп в рот сам, если ты сейчас же не возьмёшь в руки ложку и не начнёшь есть.       Ибо недобро на него зыркнул, потом также зыркнул на суп и снова на Чжаня. Юноша приподнял брови и приглашающе махнул рукой на миску. Сяо Чжань предупреждающе нахмурился. Ничего не изменилось.       Он медленно встал из-за стола, также медленно обошёл его и встал рядом. Юноша повернул голову и тут же за это поплатился. Подбородок схватили и сжали в ладони, не давая увернуться.       Сяо Чжань сел рядом. Одной рукой он набрал ложку супа, второй всё ещё придерживал Ибо.       — Давай, Сяо-бо. Открой рот.       Ибо всеми силами старался отстраниться, но как назло Сяо Чжань оказался сильнее. Он лишь слегка надавил на его подбородок, заставляя открыть рот и вложил туда первую ложку.       — Молодец. Теперь жуй и глотай. Ты только посмотри на себя, одна кожа да кости.       — Хто бфы хофохыл!       С явным недовольством, то и дело шипя от того, насколько суп был горячим, воскликнул Ибо. Сяо Чжань послушно осмотрел себя, но, не заметив ничего необычного на своём достаточно презентабельном теле, вновь вернулся к кормёжке.       — С полным ртом не разговаривают.       Сяо Чжань уже было потянулся набрать новую ложку, но его руку остановили.       — Не надо, я сам. Сяо-цзы слишком вкусно готовит, чтобы этот суп пропал просто так.       Сяо Чжань хитро улыбнулся и пересел на своё место.       — Когда доешь, я выслушаю. Но пока ты ешь, ты не можешь произносить и слова, понятно?       Ибо кивнул с надутыми губами и принялся за суп.       Он исчез из миски удивительно быстро, словно это и не была миска с половину головы самого мальчишки. Ибо наблюдал за Сяо Чжанем со взглядом победителя. Сам же монах ел медленно и растягивал полученное время. Ему подсознательно очень хотелось позлить Ибо. А может просто было приятно видеть столь сильное нетерпение на лице юноши.       — А Сяо-цзы может есть быстрее?       Сяо-цзы проигнорировал.       — Сяо-цзы такая черепаха.       Сяо-цзы вновь оставил реплику без внимания.       — Ну, Сяо-цзы!       — Не канючь.       Лицо Ван Ибо тут же засветилось, словно лампочка, ведь его старания дали результат — Сяо-цзы обратил на него внимание. Пусть и вынужденно, пусть и вытирая свой рот салфеткой, пусть и недовольно зыркая.       — Так что у тебя там?       — Если Сяо-цзы хочет, чтобы я больше не крал, он разрешит мне приходить к нему на обед.       — Это ты только что придумал?       — Почти.       Губы Сяо Чжаня расползлись в ошарашенной и, скорее вежливой, чем дружелюбной, улыбке. Брови поползли наверх с невероятной скоростью. Монах захлопал ресницами так быстро, что любой спиди-гонщик бы обзавидовался.       Мальчишка, кажись, такую реакцию и ожидал. Он начал смеяться громко, с каким-то гиканьем, но слова свои назад не забирал.

—

      Лёгкий ветерок прошёлся по лесу бамбука вокруг домика, шурша густыми листьями и слегка нагибая его. Летний ветер — иногда самый беспощадный, а иногда столь приятный и мягкий. Его не поймёшь, так же как и изначальную природу человека, его мысли и желания.       Сяо Чжань любит летние ночи. Они не столь холодны, сколько мягки своей прохладой. Он не может спать, когда знает, что вот прямо сейчас он может сесть на порог своего дома и просто слушать, как ветер играет с толстыми стеблями бамбука. Как нагибает их и поёт, используя лишь густую листву этого растения, которое летом особенно прекрасное.       Но сегодня ему не дали спокойно полюбоваться ночным небом без облаков. Что-то постоянно шуршало со стороны леса. То палкой кто-то хрустнет, то опять затихнет, то постучит кто-то о ствол дерева, то опять ничего.       Когда это уже начало действовать на нервы, Сяо Чжань повернулся в ту сторону скорее раздражённо, чем напуганно. Если бы кто-то покушался на простого отшельника, он бы не топтался на месте, не шурстел листьями, лишь бы его заметили.       — Вы можете уже выйти.       — Надо же, меня заметили.       Сяо Чжань удивлённо поднял брови. Всего два месяца назад он слышал тот же саркастичный голос. Тогда, весной, на склоне горы, рядом с маленькой жёлтой орхидеей. Тот же голос, низкий, бархатный. Этот человек разговаривал так специально, он явно умел делать свой голос красивым и неузнаваемым. Из-за этого в голову закрадывались сомнения.       — И что вы здесь делаете, господин Таинственный незнакомец?       — Так вы меня запомнили?       — Ваш голос нельзя забыть, а то, что вы мне говорили, до сих пор звучит у меня в голове.       — Вы красиво выражаетесь       Монах на это лишь улыбнулся. Он мало разговаривает с людьми в общем, а как отвечать на комплименты не знает и подавно. Воцарилось молчание на несколько секунд. Первым его нарушил Таинственный незнакомец.       — Можно я подойду?       — Не боитесь, что я увижу ваше лицо?       — Вовсе нет. Я не буду выходить из тени. Тем более, даже под светом полной луны вы не сможете достаточно хорошо увидеть моё лицо.       — Если вы так считаете, прошу.       Сяо Чжань провёл рукой вокруг себя. Незнакомец снова зашелестел, послышались шаги и вот где-то рядом с Сяо Чжанем плюхнулось тело. Он наклонил голову и со странным разочарованием понял, что незнакомец прав. Он не видел его лица, оно было в тени густой листвы бамбука.       — О чём вы сейчас думаете?       — О том, что это немного нечестно.       Сяо Чжань буквально видел, как силуэт незнакомого мужчины повернул голову в сторону. Словно и не понял вовсе, к чему это уважаемый Сяо-цзы такое спрашивает.       — Что вы имеете в виду?       — Вы видите моё лицо и даже расспрашивали про меня в деревне, а я о вас ничего не знаю. Я вижу только вашу одежду и силуэт, но интерес мой этим не ублажить.       — Вам интересно, кто я такой?       В голосе явно проскользнуло удивление и лёгкая издёвка. И Сяо Чжань вдруг, почему-то, почувствовал, словно они с этим человеком были знакомы и раньше. Словно его уже также подкалывали. И не раз. Таким же голосом.       — Да, интересно. Вы очень загадочный и скрытный человек. И, хоть мы и встретились лишь во второй раз, вы почему-то… привлекаете. Я вас даже не боюсь, хотя стоило бы, учитывая, как именно вы всегда появляетесь и что ни разу не дали мне на вас взглянуть. Это интригует.       Воцарилось молчание. Длинное, наполненное ожиданием. А главное — Сяо Чжань не мог понять, что это именно за ожидание. Он ждал чего-то, что выйдет за рамки, чего он не сможет понять, но что наведёт его на определённые мысли.       И вот тут ему в бедро ткнулось что-то плоское, твёрдое. Он чуть вздрогнул, не ожидая такого поворота.       — Отцветший лотос? У вас интересное чувство юмора.       Без нотки веселья произнёс он, поднимая с земли растение. Семенная коробка была полная. Он повертел лотосом у себя перед глазами, а потом отложил в сторону.       В голове сами собой возродились воспоминания. Воспоминания о том дне, который он никогда не забыл. Даже спустя столько лет. Невозможно забыть, когда столько об этом думаешь.       — Я слышал, что пять лет назад вы очень сдружились с одним юношей из деревни.       Молчание было ему ответом. Да, пять лет назад, летом, несколько дней после его шестнадцатого дня рождения, они встретились. Пять лет назад, весной, он ушёл в город. Почти два года они провели вместе. Такой маленький срок, но именно эту часть жизни Сяо Чжань вспоминает с ностальгией и отголоском боли.       — Ему только исполнилось шестнадцать, когда он встретил вас. Дочка старика, который владел ближайшим озером лотосов, рассказала мне об этом.       — Этот лотос — оттуда?       — Да.       Снова воцарилось молчание. Сяо Чжань не мог знать, о чём думал Таинственный незнакомец. Но он догадывался, что тот чего-то ждал. Объяснения ли, истории ли, рассказа о душевный терзаниях.       — Вы понимаете, ему тогда действительно только исполнилось шестнадцать. Когда мы впервые встретились. Но он уже потерял всю свою детскую натуру. Это был уже юноша, закалённый жизнью, но до сих пор не познавший всей её глубины. Сейчас ему, верно, уже двадцать два. Ведь день рождения уже прошёл.       Монах снова замолчал. Но его невольный собеседник не спешил прерывать его или как-то остановить поток слов. Наоборот, он даже замер, не шевелился. Сяо Чжань поднял отцветший лотос на толстом зелёном стебле на уровень глаз. Это было болезненным воспоминанием. Болезненно приятным. Он не понимал, хочет ли освежить его перед незнакомым человеком или спрятать его ещё глубже, упуская возможность выговориться.       — Он был умнее многих его ровесников, если не всех. По крайней мере, из всех тех, кого я встречал. А сейчас он, наверное, стал совершенно другим. Скорее всего, он даже не вспомнит о монахе, к которому прибегал даже за самым пустяком. Мне уже почти тридцать, а ему всего лишь двадцать два. У него впереди ещё вся жизнь.       — А что если вы не правы?       Голос незнакомца прозвучал так, словно он не говорил несколько долгих часов. Сначала с хрипотцой, от которой в конце предложения осталась только мокрость. Сяо Чжань почувствовал, как к нему, на вытянутые вперёд ноги, опустились ещё две семенные коробки. И в груди что-то очень неприятно сжалось.       — Не прав насчёт чего? Насчёт того, что он уже и не вспомнит обо мне? Или о том, что у него впереди ещё вся жизнь? А может, я не прав насчёт того, что влюбился в него и теперь сам же от этого страдаю?       Маленький, неприятный червячок понимания медленно просыпался от долгого сна где-то в недрах живота. Он не искал лёгких путей и проделывал себе путь сразу сквозь все органы, высвобождая забытый стук сердца и скручивание от нетерпения всех внутренностей.       Он узнал.       Но было слишком поздно. Ощущение присутствия другого человека пропало также быстро, как и возникло. Разочарование опустилось на его плечи тяжёлым грузом. Разочарование в себе, что не узнал его раньше, разочарование в нём, что тот явно не набрался смелости показать себя. Разочарование в том, что нужно будет ещё много времени, прежде чем он снова сможет увидеть, или хотя бы услышать, этого несносного человека.       — Ван Ибо… ты сводишь меня с ума.       Прошептал он в густоту летней ночи. Ветер откликнулся тихим завыванием и шелестом продолговатой листвы.       Почему, Ван Ибо? Почему ты скрываешься? Что за жестокий эгоизм? Зачем нужен был весь этот спектакль?