Четыре времени года

      — Этот мир забирает судьбы. Забирает жизни. Если ушёл близкий человек — это сильно отражается на его семье и друзьях. Смерть человека, как угодно связанного с тобой — в какой-то мере влияет и на тебя самого. Просто иногда трудно понять, что этого человека больше нет. Что он больше не придёт на порог твоего дома со счастливой улыбкой. Что больше не будет рассказывать интересные истории своим внукам. Его просто больше нет.       Это утро было погружено в белые краски. Вокруг всё казалось унылым. Словно вместе со всем семейством Ван грустила и вся деревня. Словно смерть бабушки Ван — печаль для всех жителей. Не только для её близких.       — Ван Юаньцзи навсегда останется в наших сердцах, как самая добрая, самая весёлая. Именно она развлекала детей самыми разными рассказами, она приносила счастье в эту деревню.       Сяо Чжань медленно кланяется. Низко-низко. Его длинные волосы, ставшие предметом зависти многих молодых женщин в деревне, дотронулись кончиками деревянного пола.       За ним стояла целая толпа людей. На правой руке у каждого красовалось по повязке и одежды были настолько белыми, насколько только позволяло положение. Как только Сяо Чжань поднялся, к нему тут же подошёл глава семейства и также отвесил ему поклон.       — Спасибо вам, Сяо-цзы.       Сяо Чжань грустно улыбнулся и слегка наклонил голову. Он отошёл от открытого гроба. Ван Юаньцзи была очаровательной женщиной. И даже в свои 91 она до сих пор оставалась очень красивой и по своему живой с этими улыбчивыми морщинками вокруг рта и в уголках глаз.       Поочерёдно к гробу стали подходить жители деревни. Те, кто могли позволить себе такую роскошь, опускали перед Ван Юаньцзи букеты белых цветов. Тут же присутствовали и хризантемы с садика Сяо Чжаня. Уже давно прошёл сезон, поэтому маленькие головки поздних хризантем склонились вниз, но всё равно они ярко светились своей красотой.       А сам Сяо Чжань поспешил покинуть помещение. Он был прекрасно знаком с этой женщиной. Ему, как никому, кроме её семьи, казалось невозможным, что она уже покинула этот мир.       Он прошёл мимо возложенных чуть поодаль от посёлка веток и кострища, окруженным ореолом низких серых булыжников. Сегодня вечером здесь соберётся толпа. И тут же уйдёт.       А завтра утром они соберут пепел из кострища и отдадут семейству Ван — Ван Юаньцзи можно будет спокойно отнести на гору и с обрыва пустить в долгое путешествие по ветру.       Он остановился только перед речкой, текущей вниз с горы. Она была необыкновенно тихой — дожди не шли уже вторую неделю подряд.       — Сяо-цзы.       Тихо произнёс кто-то за спиной. Сяо Чжаню не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это был.       — Почему ты не с семьёй, Ибо? Разве ты не хочешь попрощаться с Ван Юаньцзи?       — Чжань-гэ лучше любого понимает, почему я тут, а не там.       Сяо Чжань развернулся. Снова попытался улыбнуться, но что-то теперь совсем не получалось. Ван Ибо стоял, слегка покачиваясь. То ли от того, что после бессонной ночи слежения за свечами и благовониями, он валился от усталости, то ли от того, как ветер раскачивал его худощавое тело, то ли от грусти.       — Иди сюда, Бо-ди.       Сяо Чжань вытянул руки вперёд. Он прекрасно знал, что сейчас нужно Ван Ибо. И это уж точно не было словами.       Ибо несколько раз покачнулся, медленно шагнул вперёд и вот он уже с разбегу врезается в грудь Сяо Чжаня, прячет лицо в свободном одеянии на плече и, наконец, позволяет себе расслабиться.       С Ван Юаньцзи он был ближе всех в своей семье. Даже родители никогда не находили времени на Ибо. Зато Юаньцзи, даже если не могла взять его в трудную минуту в свой малюсенький домик, всегда находила на него время.       Она была очень работящей женщиной. Если она не возилась с соседскими детьми, она помогала хозяйкам в готовке пищи или отправлялась на поле. Вопреки ожиданиям, она там действительно помогала, а не мешалась под ногами.       Сяо Чжань чувствовал, как тихонько дрожит тело под его руками, как намокает рукав. Ему совсем не было противно. Ему хотелось помочь.       — Пойдём сядем, Бо-ди.       И когда Сяо Чжань повёл его к заваленному дереву у реки, Ван Ибо совсем не сопротивлялся. Он тихо всхлипнул и пошёл следом, не отпуская ткани белого ханьфу. А как только Сяо Чжань сел и вновь распахнул объятия, скользнул туда, прижимаясь так близко, как только может.       Тепло Сяо Чжаня теперь стало самым важным для него. Единственным, что способно согреть, помочь, утешить, умиротворить. Ван Ибо грудью может считать чужие вдохи и выдохи, и это успокаивает. Размеренное, непоколебимое дыхание. Ван Ибо снова всхлипывает и прячет лицо на плече Сяо Чжаня. Ему было совсем не стыдно. Заведомое знание, что Чжань-гэ всё понимает и принимает.       — Что я… что я буду делать, Чжань-гэ? — прогнусавил Ибо в плечо, всхлипнул и пододвинулся ещё ближе, вновь укладываясь на подбородок.       Сяо Чжань долго ничего не отвечает. Пальцы его теперь зарылись в лохматые волосы Ибо, мягко поглаживали кожу головы. Ван Ибо бы разомлел от таких ласк, если бы на душе не было неприятно скользко и противно.       — Грустить, — ответил ему наконец Сяо Чжань тихо, на ушко, — Будешь отвлекаться и снова грустить. Ван Юаньцзи бы не хотела, чтобы ты плакал, но она всё поймёт. Ты ей был настолько же дорог.       Ван Ибо не слушал слова. Голос говорил намного больше, чем слова и Ибо слушал его. Мягкий, тихий, нежный и… любимый. От него одновременно внутренности скручивало и пускало по ним теплоту. Одновременно от него хотелось улыбаться, и от него же расслабляешься и начинаешь снова плакать.       — Ба была единственной в семье, кто меня понимал, — Ибо жмурит глаза, чтобы избавиться от мокрой пелены перед глазами, — Она понимала, как мне не хочется уезжать отсюда, понимала, почему я не лажу со своими. И всегда находила мне оправдания, если узнавала, что я снова что-то стащил.       Ван Ибо понял, что его прорвало. Он прижал Сяо Чжаня к себе ещё ближе, услышал выдох над ухом и тут же расслабил хватку. Тонкие пальцы успокаивающе провели по его макушке.       — Ба… ба всё понимала. Даже когда я на ночь сбегал к тебе. И она заступалась за меня. Её уважали, как не уважали никого в нашей семье. А теперь… теперь всё. Её нет.       И глаза, которые только недавно приобрели нормальную чёткость, снова наполнились слезами. Ван Ибо крупно задрожал, сдерживая вспхлипы, и Сяо Чжань за плечи отодвинул его от себя, оставляя на расстоянии вытянутых рук.       У Сяо Чжаня тоже были глаза на мокром месте. Вот только он — монах, много времени специально учившийся сдерживать эмоции. Он не плачет. И смотрит он на Ван Ибо… не сочувственно, нет. С пониманием, с разделением одной грусти на двоих.       А потом Ван Ибо прорывает на громкие рыдания. Потому что Сяо Чжань притягивает его обратно и целует в лоб. Потом в нос, в щёки, снова в лоб, а потом тянет на себя, гладит по спине, словно говорит «ничего не говори, просто плачь, выплесни».       И Ван Ибо выплёскивает.       Утром Ван Ибо просыпается с чем-то очень тёплым под боком. Но вскакивать не спешит. Как и открывать глаза. В них как будто налили свинца и открыть совсем не хочется.       Вместо этого он придвигается ближе, утыкается носом во что-то очень гладкое и дышит. Знакомый, такой родной запах трав наполняет лёгкие и Ибо поворачивается к тёплому источнику всем телом, обвивая и руками, и ногами.       — Бо-ди, — раздаётся немного сиплый ото сна голос над ухом.       Но даже сейчас Ибо не хочет открывать глаза. И голос, и запах он узнал и не имеет ничего против.       — Мне щекотно, Ибо.       — Тёплый и вкусно пахнешь, — якобы объясняя свои действия, Ибо притирается ближе, как маленький слепой котёнок и, наконец, вырывает слабый смешок.       — Странно, что тёплый. Я чувствую, что замёрз, — подавляя зевок бормочет Сяо Чжань, а потом фыркает, когда Ибо снова в слепую тыкается носом, — Ибо, у тебя нос холодный.       Ван Ибо распахивает глаза, что сделать оказывается очень трудно, потому что опухшие веки совсем не хотят открываться. И смотрит на кусочек шеи прямо перед собой.       Под его щекой — полотно длинных, густых волос и Ибо удивлён, почему ему самому не было щекотно. Воротник ханьфу у Сяо Чжаня немного приспущен, немного помятый, а остальное явно так же помятое одеяние скрывает средней тонкости одеяло дальше по курсу. Ибо замирает.       — С добрым утром, Сяо-цзы, — наконец бормочет Ибо, но, даже обескураженный, подниматься не спешит.       — С добрым утром, Бо-ди, — всё с тем же слабым фырком отвечает ему Сяо Чжань и вдруг поворачивается к Ибо лицом, — Как себя чувствуешь?       А Ибо только и может, что смотреть на него. На того, кто был с ним сейчас, всё это время и помогал. Ибо проплакал всю ночь. Он даже не помнит, как они вместе добрались до домика Сяо Чжаня. Ничего не помнит. Только грусть, боль, тепло и руки.       «Ван Юаньцзи бы не хотела, чтобы мы плакали. Ты был ей так же дорог.»       Не хотела бы.       Поэтому Ибо улыбается.       — Лучше, — кивает Ибо и этим движением случайно тянет волосы, на которых и лежит.       Сяо Чжань морщится, но ничего не говорит, Ибо сам резко поднимается. И теперь смотрит на Сяо Чжаня сверху вниз. На такого неземного, слишком молодо выглядящего, улыбающегося мягко и слабо, с руками замершими в полу-потягивании.       — Что такое? — спрашивает Сяо Чжань, наконец, опуская руки.       — Просто смотрю, какой Сяо-цзы красивый, — говорит он чистую правду.       Сяо Чжань в этот раз ему ничего не говорит. Только укоризненно качает головой. Но улыбаться не перестаёт, а это самое главное.       — Спасибо, Чжань-гэ, — тихо говорит Ван Ибо.       И он наклоняется, целует Сяо Чжаня в лоб. Так, как тот сам сделал только вчера вечером.       А когда отстраняется, Сяо Чжань уже не улыбается. Но Ван Ибо кажется, что он видит, как резко упала грудь и тут же стала подниматься чаще.       — Нет, не пойду! — буквально пищит Ван Ибо, снова забегая внутрь.       Правда, уже через пару мгновений он выглядывает за бумажную дверь. За ночь успел выпасть тонкий слой снега и покрыть бахромой сливу мэйхуа, которая стояла совсем рядом с домиком Сяо Чжаня. Сам же хозяин пагоды стоял под ней. На снегу. Босой и без верхней одежды. Только в тонких льняных штанах.       — Ибо, не бойся.       Сяо Чжань улыбается мягко, протягивает руку, но не подходит. Ибо смотрит на него руку, сам ёжится от холода, но подходить не собирается. Такой же голый торс покрывается мурашками. Он смотрит на Сяо Чжаня, даже не дрогнувшего от собачьего холода на улице.       — Я заболею, — блеет Ибо, но всё же ступает на порог, запорошенный снегом.       Ему ничего не отвечают, только так же протягивают руку. Ибо морщится, переступает с ноги на ногу и подбирает одну ногу под вторую.       А потом выдыхает, выпуская пар изо рта и бежит к Сяо Чжаню. Он врезается в него, полностью проигнорировав вытянутую руку, обхватывает поперёк талии. Сяо Чжань очень тёплый. И живой. И Ван Ибо чувствует, как тот тихо смеётся и как заходила ходуном его грудь.       — Я заболею, — снова повторил Ибо, поднимая голову.       — Мы не долго. И если будешь делать всё так, как я говорю, только усилишь свой иммунитет.       Ван Ибо кривит губы и шмыгает носом. Если вчера это было из-за слёз, то теперь из-за холода. И как только Сяо Чжань это делает каждое утро? Это же самоубийство. Однако он больше ничего не говорит. Как и не отлипает от Сяо Чжаня. Потому что когда ещё он сможет вот так его обнять? Когда голая кожа к коже. И смотреть вот так снизу вверх.       — Ну всё, давай, а то и правда замёрзнешь и заболеешь.       Но момент испортил Сяо Чжань, погладив его по плечу и улыбнувшись так мягко и убедительно одновременно, что Ибо сам расцепил свой захват.       — Повторяй за мной.       Уже скоро Ван Ибо, укутанный в тёплый плед, который насквозь пропах Сяо Чжанем, пил чай и чувствовал, как течёт всё тело. Нет, оно не болит.       Это такая приятная усталость, когда не чувствуешь боли после напряжения и растяжки мышц, но не можешь заставить пошевелиться тело. Потому что оно работало, а теперь обленилось и отдыхает.       Раньше Ибо такое чувствовал только после плавания. Теперь же оказалось, что если правильно сделать комплексы цигуна, то и от них может быть такой волшебный эффект.       В голове будто вакуум. Мыслей никаких. Ибо только смотрит, как Сяо Чжань, медленными, давно выверенными движениями разливает чай по пиалам. Как из-за плеча соскальзывает прядь иссиня чёрных волос и как её хочется заправить обратно. Но Ван Ибо держится. Возможно, когда-нибудь он не удержится. Ведь волосы у Сяо Чжаня удивительно мягкие. До них хочется дотронуться любыми способами.       — Наверное, уже скоро меня пошлют в город.       Это выскальзывает невольно. Но Сяо Чжань будто бы не реагирует. Он сначала медленно отставляет керамический чайник и только потом поднимает взгляд на Ибо.       — Мне кажется, что ба была единственным действительно весомым аргументом для того, чтобы оставить меня тут. Это совсем скоро изменится, — говорит Ибо тихо, не сводя с Сяо Чжаня взгляд.       Он не знает, что монах сейчас в нём видит: грусть, принятие, отчаяние… но Сяо Чжань вдруг как будто размякает, наклоняет голову в сторону.       — Я не хочу, Чжань-гэ. Не хочу, понимаешь? — и Сяо Чжань кивает.       А Ван Ибо… Ван Ибо хочется его поцеловать. Просто поцеловать. Потому что цветок, который он так бережно растил у себя в сердце все эти годы, как будто сам постучался сейчас о стенки.       — Я тоже не хочу, — тихо говорит Сяо Чжань, отводит взгляд.       И говорит так еле слышно, что Ибо бы ничего не услышал, если бы все его чувства сейчас не были направлены только на этого человека.       Цветочек в груди как-то особенно сильно и больно, ткнулся в стенки. И Ибо даже не заметил, как горячий чай в пиале ошпарил пальцы.

—

      Ледяная вода обтекала тело и пускала мурашки вверх по телу. Но Сяо Чжань не позволял себе и вздрогнуть. Он держал руки перед грудью, соединённые в замке, глаза закрыты, дыхание намеренно замедленное.       В голове — ворох мыслей, разобраться в которых он не мог. Сам — не мог. А пойти к тому, кто мог бы помочь, но которого Сяо Чжань сам же отверг — кажется ему чуть ли не предательством самого себя.       «Я подожду, Чжань-гэ. Сколько угодно подожду. Только дай мне ответ.»       Сяо Чжань резко вдохнул холодный воздух и распахнул глаза.       Перед ним, над водой, аки молочная пелена, расстилался низкий туман. На горизонте маячили чёрные очертания леса и гор. Было около семи утра и только-только начинало светать.       Сегодня, как никак, день зимнего солнцестояния. И ему бы наведаться в деревню, хотя бы для посещения местного храма. Но… но в последнее время у него как-то слишком много «но».       Сяо Чжань шмыгает носом, поднимается на ноги и медленно идёт к берегу. Ему немного холодно, но он держится и не ёжится, пока не доходит до камня, на котором оставил своё нижнее одеяние и мягкие ботинки. И только тогда позволяет себе обхватить себя руками и, обернувшись, уставиться на тихую гладь озерца, никак непоколебимую даже лёгким, холодным ветерком.       Эта зима, как и та, отличилась практическим отсутствием снега. Нет, он был, вот только тонким-тонким слоем. Он покрывал землю, деревья и камни. И сливу рядом с домиком Сяо Чжаня — тоже.       «Только дай мне ответ.»       Ах, да если бы Сяо Чжань сам его знал!       В груди сидело чувство, сжимающее всё нутро, напоминающее о том, что «Вот, посмотри, Ван Ибо здесь, только стоит тебе пройти до деревни! Смотри, он любит тебя, любит!». Но Сяо Чжань медлил. Не потому что боялся, а из-за полной неуверенности.       Он привык всё взвешивать, привык, что всё в его жизни — сбалансировано и спокойно. А что принёс в его жизни Ван Ибо? Полную путаницу. И всё ещё продолжает путать.       Сяо Чжань хочет… поцеловать. Почувствовать наконец губы, на которые смотрел, которые вспоминал. Хочет дать волю тому, что держал в себе все эти годы. Волю любви, которую лелеял, волю вине, которой не давал вырваться, волю всем тем невысказанным словам, которые скреблись и били маленькими кулачками по запретному дальнему ящичку его головы.       Он закрывает лицо замёрзшими руками и тихо стонет. Господи, как многого же он хочет! И почему всё это должно быть так тесно связано с Ван Ибо! С Ван Ибо, который не сказал ему, что возвращается. С Ван Ибо, который бегал от него весь год. С Ван Ибо, который… любит не меньше.       Сяо Чжань поднимает голову только тогда, когда ступни начинает холодить даже через подошвы. Он бросает последний взгляд на туманный горизонт и бредёт по направлению к пагоде.       Праздник Дунчжи — тихий праздник. Люди спокойные, стараются не ссориться, улыбаются мягко, да и вообще — редко выходят на улицу. Ведь столько всего надо сделать дома! Приготовить пельмени, слепить танъюани и приготовить суп. Да и торговцы не работают, вчера надо было закупаться.       Деревня была тихой, но не угнетающей. Сяо Чжань шёл по ней, сам точно не зная куда, потому что о местонахождении Ибо в деревне он не спрашивал, да и как-то не удосужился ни к кому подойти.       Но, возможно, он будет в своём старом доме? Нет, там уже давно живёт другая семья. Или может, он тоже сейчас в храме, как и большинство жителей? У Сяо Чжаня сердце вдруг пропускает удар и начинает биться чаще.       Нет, он точно не готов к этой встрече. Сяо Чжань останавливается и поворачивается в противоположную сторону от храма, проходит быстрым шагом пару улиц и понимает, что лучше бы он этого не делал.       Он останавливается резко, смотрит на открытое крыльцо местного талантливого столяра и думает, что судьба сыграла с ним очень злую шутку.       А там, у столярного стола стоит Ван Ибо. Он Сяо Чжаня не видит — увлечённо что-то вырезает в не до конца обработанной деревяшке.       Лицо сосредоточено, волосы немного растрёпанные и отросшие, собраны в короткий конский хвостик на макушке. Сяо Чжань смотрит и не может насмотреться.       Угловатый мальчишка с кривой ухмылкой и овальным лицом… от него остались лишь грубые черты. Перед ним сейчас, чуть сгорбившись, предстал прекрасный мужчина. С широкими плечами, точными линиями и хмурой морщинкой между бровями.       И как… Сяо Чжань не заметил этого в их прошлую встречу?       А когда Ван Ибо вдруг резко поднимает голову и смотрит прямо на Сяо Чжаня, ему кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из глотки. Глаза Ибо распахиваются в удивлении, но это всё, что Сяо Чжань видит с такого расстояния. Поэтому он сам, с неимоверным трудом заставляет свои ноги шевелиться, чтобы подойти поближе.       А Ибо так и застывает на месте. Только деревяшку тут же сунул в карман.       Пока Сяо Чжань шёл и зачем-то поднимался на крыльцо, он пытался унять стук в ушах и в груди. Он был уверен, что он выглядит куда спокойнее, чем есть на самом деле.       На Ван Ибо он так и не смотрит. Наверное, такая нервозность — странная. Ему ведь незачем бояться. Незачем нервничать. Однако эта встреча была для него неожиданной. Он растерял все слова, которые хотел сказать, или думал, что скажет.       Они молчат где-то с минуту, прежде чем Сяо Чжань поднимает голову.       — Привет, — выдыхает он и его вдруг как-то резко отпускает.       — Привет, — отвечает Ибо и слабо, очень слабо, улыбается.       И они снова молчат. Смотрят друг на друга, разглядывают, о чём-то думают. Сяо Чжань думает о том, как всего пару месяцев назад сам же отогнал Ибо от своего порога, а он… ждал. Они оба — ждали. Но Ибо согласился подождать ещё. И вот Сяо Чжань здесь. Но он просто не знает, что сказать. Слова не хотят идти в голову.       — Сяо-цзы, — говорит Ибо и улыбки невольно становятся светлее. Потому что от этого проказника это всё ещё звучит, как издевательство.       — Прости меня.       — Я был неправ.       Они произносят это одновременно и тут же замолкают. Ибо дышит глубоко и медленно, словно пытается поймать правильный пульс, дёргается, словно хочет обнять. И всё же остаётся на месте.       — За что «простить», Чжань-гэ? Разве ты что-то сделал?       — Я долго, — коротко отвечает Сяо Чжань и делает робкий шаг вперёд, — Я тогда правда имел в виду то, что сказал. Но я слишком долго думал после. Ты мне дорог. И ожиданием я тебе мог сделать больно. Вот за это прости.       — Нет! — вдруг кричит Ибо и яростно мотает головой, хватает Сяо Чжаня за плечи.       Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом закрывает, выдыхает и притягивает монаха к себе. Сяо Чжань хочет, чтобы его сейчас поцеловали. Но его только обнимают.       — Ты ждал и мучился дольше, — шепчет Ибо ему на ухо.       — Мы оба настрадались, — мотает головой Сяо Чжань и вдруг замечает, насколько на самом деле вырос Ван Ибо. Ведь голова Сяо Чжаня сейчас свободно опустилась Ибо на плечо. От этого почему-то хочется улыбаться.       А потом Ибо его отстраняет, оставляет на расстоянии вытянутой руки, плечи не отпускает. И просто смотрит. Мечется от одного глаза к другому, рассматривает, кажется, каждую его чёрточку, прежде, чем остановиться взглядом на губах.       И Сяо Чжань, плюнув на всё, сам тянется вперёд, обвивает шею Ибо руками и наконец, спустя столько времени, целует. Целует сначала очень неуверенно, а потом, когда чувствует, как Ибо осторожно кладёт руки на его талию, ладонью зарывается в густые волосы на загривке, которые выпали из хвостика.       Это оказалось лучше всех его представлений. Губы у Ибо мягкие, а сам он — немного неловкий и очень осторожный. Словно держит в руках не мужчину, а хрупкий фарфор. Сяо Чжань от такого сравнения улыбнулся прямо в поцелуй, но тут же поспешил повернуть голову и прижаться ещё ближе.       Ван Ибо перехватывает его талию, теребит ткань, а потом и вовсе начинает водить руками по всему телу, словно пытается натрогаться до конца всех своих дней. И это так напоминает их последнюю встречу, что Сяо Чжань чувствует, как неприятное чувство скручивает желудок. Однако оно тут же уступает место всё нарастающему, лёгкому и очень тёплому. Радостному. Дождавшемуся своего времени.       — Сейчас с ума сойду, — выдыхает ему в губы Ван Ибо, как только они отстраняются.       — Не надо, не сходи, — улыбается Сяо Чжань.       Он руками обхватил лицо Ибо, разглядывая каждую чёрточку, проводя ладонями немного с нажимом к уху и обратно. Хотя сам сейчас готов смеяться, смеяться и ещё раз смеяться. И совсем неважно, что подумают другие люди. Пусть он будет безумцем.       — Где ты был? Что делал? Как вернулся? — шепчет Сяо Чжань, вновь притягивая к себе Ибо, прислоняя его лбом ко лбу, — Или нет. Неважно. Не сейчас.       И Сяо Чжань действительно не хочет сейчас ничего слышать. У них ещё будет время наговориться. А в том, что они будут болтать без умолку, Сяо Чжань не сомневался. Сейчас же он хочет просто… наслаждаться. Спустя столько времени. Он хочет целовать, целовать, целовать и просто быть рядом.       — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя.       Шепчут они снова в унисон и улыбаются. Наконец ярко и открыто.