Четыре времени года

      — Счастливого Праздника Середины осени!       Так поздно Сяо Чжань выходит в деревню крайне редко. Больше он делает это с утра, когда все ещё спят. В этот раз он пришёл не по делам к обитателям, а по собственным. Со всех сторон на него сыплются поздравления, и он только и успевает, что вежливо растягивать губы в улыбке и кланяться.       Он направляется к ярмарке, которая к этому времени только начала медленно пустеть. Несмотря на поздний час, дети бегают по всем улицам и Сяо Чжань с трудом успевает уклониться или затормозить, чтобы ненароком не налететь на какого-нибудь озорного мальчишку, не смотрящего по сторонам.       — Сяо-цзы, счастливого Праздника Середины осени!       Прокричала торговка в одной из около десяти деревянных лавок с овощами. Прилавок уже порядком опустел, но Сяо Чжаню много и не надо.       — Госпожа Ли! Как вы поживаете? Будет ли у вас тыква? Небольшая, мне всего-то для себя надобно.       Сяо Чжань подошёл поближе и, слегка поклонившись, руками очертил неопределённый маленький кружок в воздухе. Торговка разулыбалась и щебеча себе под нос какие-то из местных сплетен, потянулась к корзинкам, выбирая тыковку покрасивше.       — Эй, Ван Ибо! Вернись, негодник! Дурачьё!       Раздался откуда-то со стороны женский голос и Сяо Чжань, вместе с госпожой Ли, резко повернул голову на источник шума. И как раз вовремя. Только монах успел разглядеть знакомую макушку, как в него с размаху врезались, обвивая руками так, что Чжань и пошевелиться не смог.       Тем временем прямо за «негодником и дурачьём» пыхтя, бежала дама средних лет. Она сильно отличалась от Ван Ибо. Полные бока на бегу неуклюже тряслись, позолоченные браслеты на руках гремели на всю улицу, а маленький хвостик, в который были собраны её сальные волосы, подрагивал от каждого дуновения ветерка, словно живой.       В руках она угрожающе трясла над собой старой сковородкой и гневно щурила свои маленькие, заплывшие жирком, глазки.       Женщина, которую Сяо Чжань видел в этой деревне впервые, резко затормозила в чжане от них и гнев в её глазах сменился явным разочарованием. Она скользнула своим липким взглядом по монаху, коротко поклонилась и, быстро-быстро перебирая ногами, вновь скрылась за поворотом.       Вот она то точно его знает. Сяо Чжань в который раз удивился, насколько он известная личность в этой маленькой деревушке.       — Ибо.       Он мягко обратился к юноше, который прилип к нему аки банный лист. Тот помотал головой. Сяо Чжань кончиками пальцев постучал по твёрдому плечу.       — Шао-жи.       Пробурчали ему что-то в плечо и прижалась ближе. Сяо Чжань снисходительно улыбнулся.       — Ибо, я не понял ни слова.       Он почувствовал, как снова резво помотали головой и глубоко вздохнул. Сяо Чжань, не принимая никаких попыток силой отсоединить от себя семнадцатилетнего подростка, повернулся обратно к торговке. Он неловко улыбнулся, принимая пакет с небольшой тыковкой.       — Эх, бедная госпожа Ван! Этот ребёнок в последнее время такой нелюдимый! Вот он так только с вами, уважаемый Сяо-цзы! Больше вообще никого ни в грош не ставит. Даже старшим, и то, грубит!       Сетовала она между тем. Своими худенькими пальчиками она пересчитывала юани, которые ей протянул Сяо Чжань и явно не торопилась.       — Но его можно понять, скажу я вам. Слышала я, как шумят они на ночь глядя дома. Так и хочется на всю улицу прокричать, чтобы эти споры прекратили! А детишки у нас во дворе-       Тут-то Ван Ибо поворачивается. Госпожа Ли тут же замолкает, трусливо вжав голову в плечи. Кажется, сама она никак не могла бы остановить поток собственных слов.       — Вот ваша сдача, Сяо-цзы!       Она снова заулыбалась, когда протягивала пару монет монаху, но улыбка эта в этот раз была скорее вынужденной, чем желанной. Напоследок она опасливо зыркнула в сторону Ван Ибо и, лишь из вежливости, дёрнула уголком губ в намёке на улыбку.       — Ибо, ты был невежлив.       Заметил Сяо Чжань, когда они отошли на хорошее расстояние от госпожи Ли, чтобы та не могла их услышать.       — Что Сяо-цзы имеет в виду? Она говорила неприятные мне вещи.       Ван Ибо шёл и махал пакетом с тыквой, которую чуть ли не с боем отобрал у Сяо Чжаня.       — Почему же ты ей просто не напомнишь об этом? Жители деревни тебя сторонятся, будто ты за каждое слово в драку полезешь.       — Напомнить может только Сяо-цзы, ведь ему никто и слова поперёк не скажет.       Сяо Чжань глубоко вздохнул. Конечно, хотелось отвесить подзатыльник за такой издевательский тон, вот только ответный удар будет неприятнее — тыква в руках Ибо, пусть и маленькая, одним своим видом заставляла расставить правильно приоритеты.       — Два юэбина и два фонаря, будьте так добры.       Сяо Чжань оставил реплику Ибо без ответа и повернулся к мужчине за прилавком, к которому они только что подошли.       — Сяо-цзы, рад вас видеть.       Пусть мужчина даже и не улыбнулся, а наоборот, нахмурился, когда увидел Ван Ибо за спиной у Сяо Чжаня, голос его звучал достаточно приветливо, чтобы Сяо Чжань почувствовал, как Ибо за ним, наконец, расслабляется.       И даже слабо улыбнулся, находя его руку и на момент стискивая, чтобы сразу же отпустить и сделать вид, что ничего не было. Вот только буравящий взгляд молодого юноши заставил немного понервничать.       Мужчина за прилавком ничего не заметил, заворачивая юэбины в бумажный пакет. Ну или просто сделал вид, что ничего не заметил. С этого старикашки станется. В своей пофигистичности он превосходит любого жителя деревни.       — Вот, Сяо-цзы. Попрошу 10 юаней.       Таким же невозмутимым голосом протянул старик и, как только получил нужную сумму, больше в их сторону не посмотрел.       В небольшую пагоду, в которой проживал Сяо Чжань, они добрались молча. Никто из них говорить не хотел. Это было и не нужно. Сяо Чжань давал время на раздумья, Ван Ибо его благодарно принимал.       На пороге Сяо-цзы, всё также молча, сбросил свои тканевые ботинки и в носках прошёл дальше. Внутри было лишь немного теплее, чем снаружи, благодаря дотлевающим уголькам в маленьком углублении в полу главной комнаты.       Молча, Сяо Чжань начинает хлопотать по дому. Он ничего не говорит и из-за этого у Ван Ибо снова возникает целая куча вопросов, которые точно останутся без ответа, если он задаст их сейчас.       Ван Ибо садится за низкий столик, что стоит рядом с очагом в полу, подбирая под себя ноги.       Он слышит, как вокруг него ходит Сяо Чжань. То и дело он начинает напевать что-то, неизвестное никому другому. Что-то священное или что-то придуманное. Ещё он часто что-то бормочет. Когда чистит таро и картошку или помешивает что-то в кастрюле.       Ван Ибо действительно нравится слушать, как поёт или бормочет Сяо Чжань. У него на лице в этот момент такое сосредоточенное лицо, словно он решает очень важные житейские задачи, а не просто готовит еду.       Ещё Ван Ибо нравится, что Сяо Чжаня невозможно сравнить хоть с одним шаблоном из общества, в котором живёт он, Ибо. Он просто всегда такой странный и непредсказуемый.       Он делает то, что обычный житель их деревни не сделал бы просто так никогда. Он добр к тем, кого совсем не знает. Он делает то, что хочет, следуя своему пути, что сам выбрал. Сяо Чжань очень уверен в себе и в правильности своих действий, когда дело касается жизненного опыта. Но он настолько слеп и неловок в чувствах собственных и других людей, что иногда Ибо просто хочется плакать.       Когда Сяо Чжань строгал какую-то приправу со своего маленького садика, Ван Ибо тихонько подал голос. Из-за чего Сяо Чжань чуть ли не подпрыгнул на месте от страха.       — Чжань-гэ, позволь мне остаться на ночь.       Сяо Чжань медленно повернулся к нему и на какое-то мгновение подвис. Две вещи заставили его сердечко замереть и вновь пустить в пляс, только в несколько раз быстрее. Это ван-ибовское «Чжань-гэ». В сочетании подобной просьбой.       — А?       Наконец выдавил он, откладывая нож. А то, не дай бог, порежется по неосторожности.       — Позволь мне остаться на ночь.       Послушно повторил Ван Ибо.       — В смысле, на ночь, Ибо? А как же праздник? Ты же должен провести его вместе с семьёй.       Сяо Чжань привёл лишь один из многих поводов отказаться. Во всяком случае, самый логичный и за который не будет стыдно.       — Они даже не заметят, если меня не будет одну ночь.       Слишком уж уверенно заявил Ван Ибо. Сяо Чжань растерялся ещё больше. Он подошёл ближе, сел рядом и, слегка наклонив голову вбок, вопросительно взглянул в глаза напротив.       — Не знаю, что у вас случилось, но явно должна быть очень серьёзная причина, чтобы ты так сказал.       — Она есть, Чжань-гэ. Иначе бы я ушёл сразу же, а не пошёл с тобой.       Сяо Чжань ещё не меньше, чем с минуту внимательно вглядывался в его лицо, прежде чем, хлопнуть себя по бёдрам и снова поднялся с решительным видом. Если Ибо захочет, он сам всё расскажет.       — Значит, ты уверен, что тебя никто не будет искать?       — Они знают, что мест, куда я бы мог без последствий уйти, не так много. Точно не будут.       — И беспокоиться тоже не будут?       — Определённо.       — Ладно.       Ван Ибо замолчал на несколько мгновений. Сяо Чжань повернулся обратно к недоделанной работе. Ему, конечно, пришло в голову, что он делает неправильно, потакая желаниям подростка. Но отказать он не мог, да и не особо хотелось.       — Правда?       Ван Ибо звучал совсем неуверенно.       — Ван Ибо, ты знаешь меня больше года. Попробуй ответить на это сам.       — Сяо-цзы!       Воскликнули сзади и Сяо Чжань обрадовался, что ещё не успел взять в руки нож.       — Ван Ибо!       Прокричал он, поворачиваясь назад в кольце рук, которые в наглую обхватили его талию. Руки с себя стряхивать он не спешил, но придал своему взгляду всю родительскую грозность, когда смотрел на сорванца лишь чуть сверху вниз, ведь даже несмотря на разницу в возрасте, Ибо был весьма высоким. По, явно провальным, попыткам Ван Ибо сдержать смех, получилось это не очень хорошо.       — А ну! Быстро иди мой руки и бегом помогать!       Сяо Чжань надул губы, стараясь казаться хоть каким-никаким, а воспитателем.       — Будет сделано, Сяо-лаоши!       Ван Ибо отодвинулся и с широкой усмешкой сложил руки в поклоне. Он еле успел увернуться от полетевшего в него твёрдого квадратика тыквы, прежде чем, ехидно хихикая, скрыться за деревянной дверью.       Руки Ван Ибо хоть и помыл, от готовки его отстранили, как только увидели, как именно он пытается почистить оставшуюся картошку. Поэтому сейчас он снова сидел и скучал за столиком, подперев щёку рукой.       — Сяо-цзы, а, Сяо-цзы, а где фонарики, которые мы купили?       Вдруг спросил он и, дождавшись лишь неопределённого маха руки, принялся за поиски сам. Фонарики нашлись быстро, в кожаной сумке, отложенной у входа.       Ван Ибо, разве что зловеще не хихикал, когда, отыскав у Сяо Чжаня ещё и цветные карандаши, выложил находки на столик. Раз уж сегодня такой знаменательный день, надо, чтобы фонарики, которые они запустят в небо в полночь, были красивыми и с самыми лучшими картинками.       — Ох, Ибо…       Слышит Ван Ибо спустя где-то полчаса, и резво оборачивается с самой яркой и непринуждённой улыбкой. Сяо Чжань стоит над ним с керамической, белой посудиной в руках и на лице его подрагивала неуверенная улыбка.       — Сяо-цзы! Тебе нравится?       Спросил Ван Ибо, вдохновлённо поднимая ярко разукрашенный фонарь на уровень глаз Сяо Чжаня. Тот неуверенно рассматривает рисунки двух кроликов под радугой и облачками. И подобных рисунков на одном фонарике очень много. Сяо Чжань даже сдержанно восхитился такому полёту фантазии молодого юноши.       — Ммм. Очень красиво. Ван Ибо, освободи, пожалуйста, стол, мне тяжело.       — Сяо-цзы не понравилось.       Насупившись, Ван Ибо снова сложил фонарь в исходное положение и рукой смахнул всё, что было на столе, на бамбуковую подложку. Сяо Чжань поставил что-то, что просто умопомрачительно пахло, на стол и потрепал показушно обидевшегося подростка по голове.       — Ибо, мне понравилось, ты хорошо рисуешь. Но сейчас помоги мне, хорошо?       Ван Ибо нехотя кивнул и поднялся. Он до сих пор дулся, вытянув губы уточкой, но накрыть на стол помог безо всяких вопросов.       Ужинали оба молча. Если Ван Ибо не хотел разговаривать из-за своей воображаемой обиды, которая, к слову, прошла сразу после первого же куска, что попал ему в горло, то Сяо Чжань просто не привык болтать за столом.       Часов дома у Сяо Чжаня не было. Поэтому понять, что уже довольно поздно, оба смогли только когда за окном стало темно настолько, что пришлось зажечь свечи.       — Чжань-гэ, выйдем на улицу! Ну пошли-и! Это же Праздник Полной луны, как можно не полюбоваться на неё! По лунному календарю сегодня как раз полнолуние! Ну же-е!       — Ибо, луна никуда не убежит. А я всего-то домою посуду. Ну куда ты так спешишь?       Именно в такие моменты, Сяо Чжань вспоминает, что он, всё же, на десять лет старше. Что какую-никакую, а ответственность он на себя брать должен. И заботиться об Ибо — также вошло в его обязанности, как только этот подросток попал в его пагоду.       — Сяо-цзы, а разве посуда не может подождать?       Уже явно сдаваясь, проскулил Ибо. Он нехотя отпустил рукав разношенного и растянутого бледного свитера Сяо Чжаня.       — Если я оставлю на потом, я забуду. Так что лучше помыть сразу и потом пойти смотреть на луну. Это же не срочно.       — «Сяо-цзы» всегда такой нерасторопный и мудро смотрит на вещи. Зато «Чжань-гэ» чистое дитя.       Ехидно заметил Ван Ибо. Он ухмыльнулся, когда спина Сяо Чжаня слегка вздрогнула и из его рук чуть не выскользнула мокрая керамика. Тем не менее голос, которым он ответил, был спокойным.       — Как тебе не стыдно, Ибо, разделять меня на две личности. Я же не сумасшедший какой-то.       — Иногда мне так кажется, Сяо-цзы. Вот когда ты начинаешь ворчать, хуже старика, ты — Сяо-цзы. А когда ты вместе со мной делаешь всякие шалости, из-за которых мне потом единственному влетает, ты — Чжань-гэ. И я до сих пор не могу решить, какой «ты» мне нравится больше.       Тихий фырк последовал со стороны бочки с водой и на этом рассуждения подростка были прекращены. Скорее, он ушёл в собственные размышления, чем был обескуражен отсутствием ответа. Обычно его это не останавливало от пространных рассуждений.       — Я же говорил, надо выходить быстрее! А ты медлил, Чжань-гэ!       И Сяо Чжань почти готов был с ним согласиться. Вот только в том, что ночь выдалась облачной и что луны не было видно — вовсе не его вина. Поэтому он просто ткнул Ван Ибо локтём вбок.       — Сегодня целый день был облачный, почему ты сразу на меня вину сбрасываешь?       Ван Ибо ничего не ответил. Его вид был каким-то очень растерянным, словно он вмиг забыл, что говорил и кого обвинял. Он смотрел наверх, на то место, где, по его представлениям, сейчас должна была быть луна. Растерянно и очень расстроенно. Словно не луна сейчас решила ему не показаться, а любовь всей его жизни.       Сяо Чжань глубоко вздохнул. Ну что за ребёнок.       — Садись сюда, щеночек.       Он плюхнулся на деревянный порог дома и рукой пошлёпал на место рядом. Сначала Ван Ибо воззрился на него, как на восьмое чудо света, но потом просиял и плюхнулся рядом, закутавшись в дешёвую толстовку.       — А когда мы пойдём на озеро, Чжань-гэ?       Тихо поинтересовался Ван Ибо.       Тучи медленно редели. Где-то уже были видны яркие точки звёзд. Осенний ветер быстро сдувал их, так что не было сомнений, что совсем скоро выглянет и луна и осветит темноту вокруг серебристым светом.       Вокруг шелестят деревья. Несмотря на поздний час, тут почему-то спокойно. Даже темень вокруг, что с трудом видны даже очертания человека напротив, не вселяет страх. Хотя Ван Ибо всегда боялся темноты.       Здесь, рядом с пагодой Сяо-цзы и рядом с ним самим, было почему-то намного спокойнее, чем дома, в деревне, под тонким одеялом и с родителями за стеной.       Умиротворённо. Вот правильное слово для того, чтобы описать, как именно себя сейчас чувствовал Ибо.       — Когда луна выйдет из-за туч.       Ван Ибо для виду вздохнул и подобрал к себе ноги. Он положил голову на колени, обхватив их руками, и повернул лицо в сторону Сяо Чжаня.       — Сяо-цзы вообще знает, насколько он красивый? Как Сяо-цзы удаётся сохранить такую красоту, когда он живёт вдали от цивилизации?       Он буркнул показушно недовольно, хотя на самом деле благоговел. Даже сейчас, когда глаза видели всё в каких-то тёмных точках из-за полумрака, Сяо Чжань выглядел, как небожитель.       Сяо Чжань сидел, опершись о закрытую дверь. Он положил руки под голову, чтобы та не лежала на твёрдой поверхности и смотрел туда, наверх, где скоро должна появится луна. Сяо Чжань засмеялся. Слегка смущённо. Прикрыв глаза. И в уголках глаз его появились солнечные морщинки.       — А Бо-ди знает, что такие вопросы невежливы?       — Ну и что? Сяо-цзы ведь не обидится?       Хотя в голосе прозвучал предательский страх. Сяо Чжань удивлённо повернул голову. Если Ван Ибо и хотел отвернуть голову, чтобы не столкнуться взглядами, то уже не успел.       В этот момент луна, наконец, соизволила показать своё лицо. Но Сяо Чжань уже не смотрел туда, он смотрел на него, на Ван Ибо. И мягко улыбался. Так, что у Ван Ибо скручивало желудок от любви, которую он не имел права показать.       Луна медленно освещала всё вокруг, словно была не ночь, а день, окрашенный в серые и синие краски. И она освещала Чжань-гэ. Его улыбка всегда была такой мягкой и заразной, что Ван Ибо не мог не улыбаться в ответ. И неважно, если это улыбка счастья, смущения, грусти или непонимания.       Важно было то, что Ван Ибо, как собачка на поводу, повторял за ним и его губы сами собой растягивались в ответной улыбке.       — О. А вот и луна. Бо-ди, неси фонари.       Когда Ван Ибо, словно очнувшись, вздрогнул, Сяо Чжань уже не смотрел на него. Он стоял и отряхивался. Ван Ибо неловко, отрывисто кивнул и поднялся следом.       — Все в деревне меня сторонятся.       Произносит Ван Ибо тихо.       Они сидят на сухом бревне на берегу озерца. Сверху на себя они накинули старый плед, который Сяо Чжань, к собственному удивлению, откопал в одном из старых ящиков.       Ван Ибо был довольный, как кот, объевшийся сметаны. Он сидит так близко к Сяо Чжаню, почти что прижимается к нему, потому что плед только один, а тепло должно быть обоим. И тепло тела рядом с ним — как сон наяву. Это живое, любимое тело. Ему кажется, что он пьян без алкоголя.       Сяо Чжань не ответил. Только повернул голову в его сторону, побуждая продолжить.       — Они считают, что я очень грубый и совсем не хотят со мной общаться. Я их понимаю, на самом деле. То, как я разговариваю со своей семьёй — даёт им повод так думать.       Сяо Чжань опять ничего не отвечает. Ван Ибо не выдерживает и поворачивается к нему, отрывается от созерцания луны на звёздном небе.       — Сяо-цзы, мои родители постоянно ссорятся. Из-за этого они даже переселили меня к тёте, которой ничего во мне не нравится, что я ни делаю. Она живёт через один дом от нас. И постоянно обещает побить меня сковородкой, если бы не моя дружба с Сяо-цзы. В целом, только из-за нашей с тобой близости со мной ещё как-то разговаривают, а не просто обходят стороной.       Сяо Чжань в удивлении приподнял брови. Он всё время молчит. Словно чувствует, что Ван Ибо есть ещё, что сказать.       — Моя семья — одна из самых бедных в этой общине. Моя мама не работает. Она очень много пьёт. А папа просто уже сдался. Он работает трактористом на кукурузном поле.       Ван Ибо смотрит и он уверен, что лицо его сейчас, в лучшем случае, просто грустное. Потому что это не то, за что жалеют или рассказывают сказки, что скоро всё улучшится. Это — жизнь. И Сяо-цзы точно прекрасно и сам это понимает. Он также понимает, почему Ван Ибо так часто приходит к нему с побоями. Понимает, почему Ван Ибо крадёт еду. Сяо-цзы всё понимает.       Но Ван Ибо всё равно чуть не давится воздухом, когда его притягивают ближе, поворачиваются к нему грудью и кладут его голову себе на плечо. Ему опять кажется, что он просто спит. Сердце заходится в бешеном ритме и подсознательно ему хочется отстраниться, что если Чжань-гэ почувствует, но он не может. Физически не получается.       — У нас есть родственники в городе. Меня хотят отправить к ним. Я не знаю, когда, но я очень надеюсь, что этого не произойдёт. И это тоже становится причиной ссоры между нами. Сяо-цзы, почему это так сложно? Когда я пытаюсь жить, как мне самому хотелось бы, всегда находятся люди, которые это портят? А когда я живу, как мне сказано, все постоянно недовольны? Что мне делать, чтобы всё было хорошо?       Он бурчит в плечо. Руками он прижимает к себе Сяо Чжаня ещё ближе. Как бы странно это не звучало, но он так хочет, чтобы сейчас между ними не было ни одного лишнего сантиметра. Сяо Чжань очень тёплый. Его одежда пахнет сандаловыми благовониями и сухими травами. В длинных волосах по пояс, которые он никогда не стриг, запутался запах свежего ветра.       — Я рад только тогда, когда ухожу из дома, Сяо-цзы. Я не думаю, что это нормально. Я счастлив, когда мы играемся или препираемся. Мне нравится слушать, как ты ворчишь, пусть я часто резко на это реагирую. Ты восхитительно поёшь и рисуешь, Чжань-гэ.       Это он сказал очень-очень тихо и был уверен, что его не услышали. Вот только гладящие его спину руки замерли на момент, прежде чем прижать его ближе и потереться, на удивление, гладкой щекой о его висок.

—

      — Сейчас всё принесу, госпожа Мо. Только подождите немного.       Мягко улыбается Сяо Чжань и кланяется.       Сейчас ранняя осень и внутрь Сяо Чжань госпоже Мо не предлагал войти. На улице было тепло, несмотря на ранний час. С утра, правда, вокруг стояла стена тумана, но сейчас от него осталось только редкое водяное одеяло.       Он отошёл на противоположную сторону домика, теряя из вида приветливую женщину, усевшуюся в ожидании на маленькой лавочке под козырьком пагоды.       Осенью и зимой прихожан становится больше, чем летом или весной. Высокий процент старших жителей в деревне, всего одна аптека и уже потерявший бдительность лекарь, вынуждали деревенщин пользоваться тем, что есть — монахом с гор.       Началось всё с того, что двое деревенщин слегли после употребления просроченных лекарств, которые, они посчитали, слишком жалко выкидывать, ведь ещё пригодятся. Было это зимой и к доктору стоит очередь из больных ангинами или простыми простудами. Оторваться он, конечно же, не мог.       Семейство одной из женщин, слёгшей от лекарства, отчаялось на крайние меры. Они навестили даоса, который никогда не отказывал никакой просьбе. Всем на удивление, монах помог.       Это заметно подняло монаха в глазах всех жителей деревни. И если до этого он был уважаемым лишь за высокую одухотворенность, то теперь его ценили, чуть ли не как настоящее золото.       Сначала от платы он отнекивался, утверждая, что и до этого как-то жил и не тужил, но с течением времени на жизнь стало не хватать того обширного запаса денег, которые он взял с собой из храма, и это превратилось в своеобразную работу. Правда, с неимущих он всё же плату никогда не берёт.       Госпожа Мо — дочь той женщины, которую Сяо Чжань так давно спас, да будет мир её праху. И пришла она к нему с обыкновенной простудой. Это — самое частое заболевание в деревне. Существуют, понятное дело, такие вещи, которые Сяо Чжань никак не в силах вылечить, но об этом он всегда говорит сразу, как бы трудно это ни было.       Иногда он работал даже своеобразным психологом, утешая и давая жизненно необходимые советы.       Когда спина монаха скрылась за боком деревянной пагоды, недалеко раздался шелест начавших уже опадать листьев бамбука. Госпожа Мо вздрогнула всем телом и тонкими, морщинистыми руками ухватилась за левую грудь, словно пыталась силой остановить резко подскачивший пульс. Она изумлённо уставилась в сторону деревянной тропинки, ведущей далеко в лес.       — Ты кто?       Чуть ли не писком вопросила она. Незнакомец был в слишком новой и чистой для таких мест, толстовке. На лицо был натянут капюшон по самое не хочу.       Впрочем, ей было позволено спокойно выдохнуть. Незнакомец снял капюшон и на лице женщины отразилось явное облегчение. Даже лёгкая улыбка проскользнула.       — А, Ван Ибо, это ты. Что же ты так пугаешь бедную старуху? Эх, негодник.       Она медленно опускает руки, словно они застыли в согнутой позе и ей теперь стоит огромных усилий их вернуть в прежнее положение.       — А почему ты здесь, а, парень? Ты же сейчас вроде у нашего столяра помощником работаешь. Не? А я тебя, кажись, видела. Я всего пару недель назад вернулась из своей долгой поездки, тебя как увидала, очень удивилась. Ты что же, решил возвратиться в родные края?       Ван Ибо ничего не ответил. Он лишь смерил её хмурым взглядом и поклонился не ниже пояса. Госпожа Мо вздохнула и замолкла. Какой бы болтушкой она ни была, а здравый смысл при ней. Да и помнит она, насколько Ван Ибо необщительный.       Ван Ибо перевёл свой хмурый взгляд в то место, где скрылся монах. А госпожа Мо продолжает смотреть на него. Чем больше смотрела, тем больше ей казалось, что такого взгляда она ещё не встречала.       Ван Ибо смотрел любовно. Именно. Не влюблённо и даже не просто нежно. Глубокое чувство любви, страдания, страсти и ожидания.       Даже её собственный муж никогда не смотрел на неё таким взглядом. Это вроде, должно было задеть, но она почувствовала только неловкость, что ей посчастливилось такой взгляд увидеть. Молчать она больше не могла.       — Тебя не было пять лет. Не думай, что ваши отношения останутся теми же теперь, когда ты, наконец, соизволил появиться.       — Откуда вы знаете?       Немного хрипловатым от долгого молчания голосом спрашивает он. Тем не менее, на неё он не посмотрел.       — О, милый! Я же не первый день на Земле. Я помню, мне тогда было десять лет, когда он поселился недалеко от нас в горах. Наша жизнь стала, на удивление, намного красочнее с его появлением. Он словно приносил нам яркое солнце каждый раз, когда спускался с гор. Он всегда был готов помочь. К нему стало приходить всё больше жителей нашей деревушки. Красивый, талантливый, спокойный, невероятно умный и всегда готовый помочь.       — Он ведь ко всем был таким приветливым и улыбчивым? Вы поэтому мне это говорите?       — Я тебе это говорю для того, чтобы ты был осторожным.       Она мягко улыбается. Ван Ибо, наконец, смотрит на неё, но на лице его не проступает ни одной эмоции. Только глаза слегка сузились от неприятного чувства, которое сдавило грудь.       — Госпожа Мо, я вернулся!       Раздался голос монаха и вот он уже стоит перед ними во всей красе.       Ван Ибо кажется, что время остановило своё течение.       Вот Сяо Чжань медленно поднимает голову от охапки трав в его руке, вот его ослепительная улыбка, изначально направленная на госпожу Мо, медленно угасает, когда он видит Ибо.       Вместо неё на лице появляется совершенно нечитаемое выражение. Ибо хочется плакать. Он не может понять, что именно сейчас испытывает Сяо Чжань, но уже то, что он перестал улыбаться, заставило его почувствовать странный укол вины.       — Сяо-цзы! Вы только посмотрите, этот негодник почти что не изменился! Но он стал таким красавцем, не правда ли? Спасибо большое, Сяо-цзы! Ну, я пойду?       Госпожа Мо, словно почувствовав нарастающее напряжение, поспешила забрать из рук монаха травы, завернула их в дырявенький платочек и, продолжая что-то щебетать себе под нос, быстро скрылась за деревьями.       Ван Ибо медленно наклонил корпус вперёд. Сяо Чжань ответил таким же поклоном, но больше ничего не сказал.       — Госпожа Мо… она часто к тебе приходит?       Спросил Ван Ибо. И тут же мысленно отвесил себе оплеуху. Ну что он за дебил? Так начать разговор!       — А что?       Спросил Сяо Чжань. Ван Ибо не нашёлся что ответить. Он смотрел на мужчину, словно потерянный щенок. Он не знал, что говорить. Было так странно, неловко, напряжённо. Человек перед ним поднимал в нём такую бурю, что она загораживала проход воздуха. Он с трудом мог дышать.       — Ван Ибо, тебе не следует волноваться о вещах, которые никак с тобой не связаны.       Ван Ибо готов поклясться, что слышал в этих словах досаду и разочарование. А ещё боль. Но так глубоко внутри, что было слишком легко списать на собственные галлюцинации. Он слишком хотел услышать хоть что-то. Хоть что-то такое же, что он слышал тогда, летней ночью несколько месяцев назад.       Сяо Чжань вздыхает тихо. Словно ему это даётся через боль. Словно что-то царапает его горло при каждом движении воздуха. Он поворачивается и уходит в сторону своего домика.       Ван Ибо хочется кричать.       Он вскакивает следом и загораживает ему путь. И ничего не говорит.       — Что такое, Ибо? Теперь ты не дашь мне уйти?       Ван Ибо медленно протягивает дрожащую руку вперёд и, словно утопающий за последнюю соломинку, хватает его пальцы. Они именно такие, какими он их себе представлял.       Маленькие, хрупкие, но твёрдые от работы с травами. Пальцы были немного костлявыми. Из-за этого, даже не смотря на маленький размер, они выглядели длинными и пропорциональными на ладошках Сяо Чжаня.       Сейчас на пальцах застыл зелёный травяной сок, стягивал кожу и трескался, когда Ван Ибо проводил по ней своими пальцами. Сяо Чжань не сопротивлялся.       — Почему? Я не понимаю, Чжань-гэ. Ты… не рад меня видеть. Почему? Мне казалось, я думал, что всё закончилось мирно.       — Вот именно, Ибо. Закончилось.       — Но почему? Я думал, что…       — Что если ты вернёшься через пять лет и ещё целый год будешь дрожать, как осиновый лист и бегать от меня, я к тебе на шею прыгну, как только ты появишься во всей красе?       Такая тирада заставила Ван Ибо резко вдохнуть воздух в лёгкие, словно ему было необходимо защититься. Сяо Чжань смотрел на него, широко раскрыв глаза. Не было сожаления о словах, что он сказал. Была досада и возмущение.       — Я люблю тебя, Чжань-гэ. Пожалуйста, я прошу тебя…       — Ван Ибо! Ты слышал, что я сейчас сказал? Ты меня любишь? Этими словами ты только делаешь хуже, неужели не понимаешь? Как ты можешь такое говорить? Ты бегал от меня уже чуть ли не целый год и теперь заявляешься ко мне и…       — Люблю! Поэтому боюсь! — воскликнул Ван Ибо, перебивая.       Сяо Чжань вдруг резко скорчился и задёргался, вырывая руку из чужой хватки. Только сейчас Ибо заметил, что начал яростно теребить его ладошку. Он тут же разжал пальцы.       — Ты полный эгоист, Ибо. Появился тут, видите ли, в обиде. А о моих чувствах ты вообще подумал? Зачем был нужен этот спектакль? Почему ты не мог просто прийти ко мне. Обсудить. Как нормальные люди. Ибо.       Под конец Сяо Чжань заметно сдулся. Словно маленький воздушный шарик. Он прижал к себе руку. Ван Ибо шагнул вперёд, но от него тут же отшатнулись. И это было намного хуже любой оплеухи.       — Ты получил ведь, что хотел, Ибо. Ты знаешь, как я к тебе относился всё это время. Да что уж скрывать, до сих пор отношусь! Но ты даже после этого не соизволил появиться! Просто ушёл! Разве так не поступает эгоист?       Ван Ибо ошалело молчит, когда ему кланяются. Молчит, когда Сяо Чжань обходит его. Молчит и не уходит, когда сзади хлопает дверь.       Он поворачивается в сторону домика. Сердце зовёт его туда, но разум тянет обратно. Сяо Чжань верно говорит.       Ван Ибо подходит и тихонько два раза стучит в узорчатую дверь. Никто никак не откликается.       — Чжань-гэ. Ты прав. Я трус, когда дело касается тебя. Я эгоист, когда дело касается моих чувств по отношению к тебе. Я понимаю, почему ты сердишься и расстраиваешься.       Он останавливается. Он не уверен в том, что хочет сказать.       — Я очень люблю тебя, Сяо Чжань. Я не мог тебя забыть, очень хотел вернуться. А когда это произошло мне вдруг стало страшно. Я лелеял те воспоминания, которые мы создали вместе и мне казалось, что если я что-то скажу или сделаю не так, воспоминания уже не спасут — я разрушу и прошлое и настоящее.       Он стоит и смотрит на замысловатые рисунки, выбитые в тонком дереве двери. За бумажными частями ничего не просвечивается — либо Сяо Чжань просто отошёл со стороны света, чтобы его силуэт не было видно, либо даже не слушал, что Ван Ибо говорил.       — Я подожду, Чжань-гэ. Сколько угодно подожду. Только дай мне ответ.       Говорит он напоследок и уходит. Снова уходит. Напоследок бросив мимолётный взгляд на кучку красных и белых хризантем, весело цветущих рядышком с целебными травами.