виновен по 110

Ему кажется, что в крови погрязло все. Не только его испещренные порезами и синяками запястья, испачканные обрывки старых бинтов и въевшиеся следы на пыльном полу, но и воздух. Ему кажется, что он пропитался им, провонял, прогнил, не потерялся на периферии запаха тонких сигарет, и теперь кровь не только перед глазами и в ноздрях, но и на губах. Он хлещет дешевое пойло, давится им, а в глотке стоит единственный вкус, но не раздирающего горло алкоголя или саднящего легкие сигарет, и даже не крови, а не забытых, но невыполненных обещаний. Куроо делает еще один глоток – на пробу – и его тошнит. Он не трудится подняться на шатающихся ногах и сблевывает на пол перед собой. Хлюпающий звук и отвратительное полурычание, Куроо морщится, выдавливая из себя скромное содержимое желудка, и в этой темной вонючей комнате ему кажется, что давится он не желчью, а кровью. Мерзкий кислый запах ударяет в ноздри, и он зажимает рот ладонью, конвульсивно дыша, вытирает липкие слюни и вновь содрогается, проглатывая очередной приступ. Куроо тащится в ванную, впиваясь грязными ногтями в ладони, унимает дрожь, старается дышать равномерно, но вновь ощущает этот металлический привкус, и думает, что было бы хорошо не дышать вовсе. Он берет тряпку, подставляя ее под рвано хлещущую струю ледяной воды, и возвращается в комнату, вытирая блевотину с пола. Открывает окно настежь, дрогнет от холода и едва удерживает уставшее тело на ногах, взбираясь на подоконник. Оступается, ведь рука соскальзывает, и болезненно шипит, когда по свежим порезам ударяет пыльная пластмасса. Куроо облокачивается спиной об оконную раму, прижимая ноги к себе, и рыщет пальцами по подоконнику в поисках оставленной пачки сигарет. Пепел осыпается, и Куроо выдыхает плотный дым в ночное небо, пусто смотря на редко горящие огни соседнего дома. Здание, походящее на коробку, стоящее в ряд с такими же неживыми постройками, тонет во мраке. На улице, сереющей внизу, безлюдно, и он думает о том, что Бокуто бы это понравилось. "Постапокалиптично", сказал бы он, предварительно сделав несколько ошибок в единственном слове. Куроо бы посмеялся и самодовольно бы произнес это слово с первого раза. Но сейчас Бокуто рядом нет, и Куроо сидит в одиночестве, и никто не произносит "постапокалиптично", и от этого не тоскливо, но пусто. Пусто до сорванного голоса, изодранных рук, искусанных губ, прокуренных легких. Пусто до бессонной ночи, обволакивающей его в освежающую прохладу, вынуждающей его тело содрогаться в немых рыданиях. Немых, потому что в голос взреветь он не может. Пытается, но глаза остаются пустыми, а лицо сухим. Дешевый спектакль без единого проданного билета. Зрителей нет, и Куроо бросает попытки выдавить слезы, утыкаясь плывущим взглядом уставших глаз в стену. *** Кенма сжимает губы, вытягивая их в узкую полоску, и старательно мотает головой, но Акааши обольстительно улыбается, и в его синих глазах сверкают отблески светодиодов, и под этой смесью искушения и соблазна саднящий глотку алкоголь не кажется таким омерзительным. Музыка слишком громкая, она бьет по ушам ритмичным басом, исполнитель кричит что-то о предательстве, и Кенма не успевает даже задуматься о неразделенной любви, когда его вновь тащат в сторону от потной, варящейся в экстазе толпы. Люди жмутся к нему, и Кенма вновь морщится, чувствуя, как намокает спина под футболкой, и как сама ткань липнет к коже, вновь одаривая его дрожью. Ночной воздух пощечиной ударяет по раскрасневшемуся лицу, подхватывая высветленные волосы и растрепывая их. Кенма неловко проводит рукой по прядям, убирая их за ухо, и, кажется, уже готов прекратить эти тщетные попытки, но Акааши отходит от него, и ему становится неловко стоять посреди таких же вышедших подышать воздухом людей. Акааши поправляет черные кудри и улыбается крупному незнакомцу, что-то нашептывая ему пухлыми губами. Кенма отворачивается, абстрагируясь от этого жалкого зрелища. Акааши хочется любви, но не может получить ее, и поэтому ищет ее слишком отчаянно, заглядывая в глаза каждому парню и девушке, что ведутся на его внешность. Он красив, и в этом его личная трагедия. В потную спину врезаются твердые камни, Кенма закидывает голову, слегка ударяясь затылком о серую кирпичную стену, и драматично шипит. Здесь, в закоулке, тише, и нет жалких лживых глаз Акааши. Он вдыхает прохладу, пробуя ее на вкус, и приходит к выводу, что алкоголь все-таки омерзителен. Воздух разрезает скрежет железных банок, и Кенма инстинктивно вздрагивает, отрываясь от холодной стены и оборачиваясь. Во тьме – едва-различимый силуэт, и этот силуэт громко ругается хриплым и развязным голосом, опираясь ладонями о кирпич и едва удерживая себя на ногах. Кенма сглатывает, сплетая пальцы. – С вами все хорошо? Едва отрывая подошву от потрескавшегося асфальта, силуэт приближается к нему нетвердой походкой. Он крупный, несмотря на согнувшиеся плечи и опущенную голову с растрепавшейся копной черных волос. Кенма заглядывает к нему в глаза и слишком быстро отворачивается. Они еще хуже, чем у Акааши. В них ни лживого обольщения, ни фальшивой улыбки, они пустые и стеклянные. Кенма потирает подушечки пальцев, шагая назад. – Я тогда пойду. Человек делает выпад, перехватывая запястье Кенмы, и ему хочется кричать, но возглас затихает где-то в глотке, и страх комом встает там же. Он шумно дышит через нос, в панике оглядываясь назад, выискивая среди шумной толпы, все еще ошивающейся на входе в клуб, Акааши. Но черных кудрей не видно, и Кенма вновь возвращается к удерживающему его незнакомцу. – Я могу чем-то помочь? Кенма дергает рукой, и ладонь парня сползает с нее. Он лезет в карман, звенит мелочью и громко вздыхает. – Сигареты не найдется? – Не курю. Незнакомец сипло смеется, и Кенме некомфортно. – И правильно. Дрянь та еще, похуже алкоголя, но ты, видимо, последним не брезгуешь. – Я с другом. – И где твой друг? – парень заглядывает за спину Кенмы и растягивает губы в кривой улыбке. – Если ты его не придумал, то у меня проблемы со зрением. А последних я за собой не наблюдал. Довольный каламбуром, он выдавливает хриплый смешок и наконец выпрямляет спину. Кенма нервозно смотрит вверх, вновь натыкаясь на его стеклянный взгляд, и опускает голову, позволяя прядям прикрыть обзор. Незнакомец красив в обтягивающей черной водолазке и свободных темных джинсах. Кенма вновь думает об Акааши и о том, с кем тот проведет эту ночь. – Не мешает? Волос мягко касается чужая ладонь, и Кенма невольно засматривается в эти пустые, поддетые черными естественными тенями глаза. Незнакомец улыбается, от него пахнет сигаретами и алкоголем, но Кенма даже не морщится. Парень заправляет его волосы за ухо невесомыми прикосновениями. До него доносится слабый щелчок, и Кенма ощущает небольшую тяжесть на голове. – Тебе идет. Кенма поднимает дрожащую руку, но не успевает дотронуться до головы, когда его окликает знакомый голос. Парень смотрит ему за спину несколько разочарованно, но Кенме кажется, что он путает недовольство с усталостью. – Кен-ма! – Акааши раздражен, и выговаривает его имя слишком напряженно. – Такси приехало, идем. Не хочу платить за ожидание. Парень вновь растягивает губы, и их словно сводит судорогой, он морщится и отводит взгляд. – Кажется, твой друг пришел. Не смею больше задерживать. Кенма кивает и заставляет себя развернуться. Акааши смотрит на него серьезно, кривя густые брови. Кенма думает: ему отказали. Кенма думает: на утро ему не придется смотреть на красноватые отметины на его шее. – В следующий раз принеси сигарет, – в спину говорит ему незнакомец, и в его голосе тоскливая просьба. – И найди меня. Кенма думает: один раз – случайность. Кенма думает: зачем мне тебя искать? Кенма думает: я не хочу тебя спасать. Кенма оборачивается через плечо и произносит. – Как я тебя найду? – Меня тут знают. Просто спросишь про Куро*, – он глотает последний звук, и Кенме кажется, что свет перестает рассеиваться и исчезает вовсе, поглощая улицу в бескрайнюю мглу. – И тебе укажут на одного убогого парня. (*Куро с японского – черный) *** Кенма трепетно касается пальцами маленькой заколки светло-вишневого цвета, запутавшейся в светлых прядях, и думает о том, что «ему идет». Хрипловатый голос парня вертится в голове, заставляя молчаливую реальность ночи разговаривать. Кенма произносит тихое «Куро», пробуя имя на вкус, слегка проводит языком по тонким губам, все еще ощущая на них горечь ядерных примесей. «Куро» ложится сверху сладкой пленкой, успокаивающей жжение. Он снимает с волос маленькую заколку, практически невесомо касаясь нежно-розового пластика. Кенма не замечает, в какой момент начинает улыбаться. Стены в общежитие тонкие, и Кенма слышит, как Акааши в ванной глотает рыдания. Или стоны. Кенма постукивает пальцами по пластмассе и прочищает горло. Он плох в общении с людьми, его слова сухие и подобны теплому ветру в жаркий полдень. Поэтому он не идет к Акааши. Кенма отсчитывает смятые бумажки, найденные в штанах, и думает о том, что нужно будет купить сигарет. *** Кенма прожигает взглядом запотевший стакан с практически растаявшими кубиками льда в янтарной жидкости и вертит пальцами купленную пачку сигарет. Бар вечером понедельника пуст, и он начинает жалеть о том, что пришел. Еще больше нервирует то, что рядом с ним пусто. Акааши в университете, разгребает накопившиеся долги. Других людей у него в принципе нет. Кенма шумно выдыхает через нос и кладет подбородок на барную стойку. «Не стоило приходить» Он трется щекой о древесину. «Но взгляд Куро просил о том, чтобы я пришел» Он ощущает раздражение, оседающее на нежной коже. «Зачем?» «Чтобы помочь» Кенма утыкается лбом о столешницу. «Я не хочу никому помогать» «Боишься?» Светлые пряди закрывают обзор, когда он приподнимает голову. «Нет. Просто мне никто не нужен» Кенма встает, оставляя на стойке смятые бумажки, и быстрым шагом направляется к выходу. Капюшон на голове, руки спрятаны в карманах, спина согнута. Он – незваный гость, и ему нужно уйти. Людей немного, но он цепляет чье-то плечо и, неловко заваливаясь на бок, ударяется о дверной косяк, закусывая губу от боли. Глаза в пол, он протягивает тихое извинение и, не оглядываясь на человека, вылетает на улицу. Он не сразу замечает, что ткань на голове начинает намокать, а по торчащим высветленным прядям стекают дождевые капли, холодными дорожками скользя по лицу, попадая на губы, и Кенма проводит по ним языком, слизывая солоноватую жидкость. Машины серым шумом зарываются в голову, и он жмурится, по памяти сворачивая в закоулок, едва удерживая себя от перехода на бег. Хочется скрыться, спрятавшись от чужого взора, от лиц, улыбок, разговоров, прикосновений, забраться в самое крохотное место, способное вместить его, и не вылазить из него, пока мир не обратится в труху, и в нем не остается ни единой души. Кенма мотает головой, ругая себя за жалостливые мысли, и едва не падает, запутываясь в собственных ногах. На мгновение в груди начинает давить, и он пугливо распахивает глаза, готовясь к удару, когда что-то подхватывает его за упавший с головы капюшон. Не что-то. Кто-то. Чужая ладонь мягко ложится на грудь, удерживая Кенму, и он слепо смотрит перед собой, не в состоянии выровнять ноги и принять прежнее положение. Он висит в невесомости, подхваченный кем-то другим, и шумно дышит, наблюдая за тем, как продолжают стекать капли с волос, как дождь заливается в глаза, и ему кажется, что он плачет. Впрочем, он не думает, что он способен на это. Он не может заплакать уже долгое время. Кенма осторожно поворачивает голову, несмело смотрит через плечо и тонет. Тонет в бездонной печали карих внимательных глаз. Тонет в растянутых в несмелой улыбке губах. Тонет в чужих объятиях. – Куро. Куроо отпускает его, и Кенме становится холодно. Он вновь натягивает капюшон на голову и прячет глаза, на физическом уровне ощущая на себе взгляд парня. Тот елозит по нему, но не залазит под одежду, нет, он мягко, словно обволакивая, укрывая, водит по его ссутулившимся плечам и опущенной голове, спутанным волосам и намокшим щекам. Кенма пытается избавиться от въедающихся в мозг мыслей. Он все надумывает. Слышится слабый щелчок, и в нос ударяет горький запах табака. Кенма морщится. Куроо встречается с ним взглядом, выдавливает виноватую улыбку и затягивается, поднимая голову к небу и выпуская дым. Несколько капель, сорвавшись с крыши, падают ему на лицо, тонкими струйками скатываясь по щекам, воссоздавая следы слез. Кенма снова мотает головой. Слишком много мыслей. – И зачем ты просил меня купить тебе сигареты, если у тебя есть свои? Куроо ухмыляется. – Это на потом. – С чего ты взял, что это «потом» наступит? Куроо выглядит плохо с залегшими под глазами мешками, с грязными спутанными волосами, тоскливой улыбкой, пустым стеклянным взглядом и слегка подрагивающими пальцами. Куроо выглядит так, словно скрывает в себе нечто печальное, и вес этой грусти настолько велик, что под своей тяжестью подавит не только его, но и Кенму, если тот решится сблизиться с ним. Кенма не хочет погибать под грузом чужого несчастья. Даже если его обладатель смотрит на него с немой мольбой о помощи. – Как тебя зовут? – Куроо меняет тему, все так же не отрывая взгляда от пасмурного ночного неба. – Кенма, – он облизывает соленые губы. – Козуме Кенма. – Расскажи мне что-нибудь, Кенма. Большая капля приземляется ему на нос, и Кенма громко чихает, тут же пряча лицо в ладонях. Он слышит хриплый смех Куроо, и собственные губы ломаются, растягиваясь в слабой улыбке. – Спроси что-нибудь, и я отвечу. Куроо задумчиво выпускает дым, осторожно смотря на Кенму сквозь прикрытые глаза. – Как насчет игры в вопрос-ответ? С каждой стороны. Холодныйветер забирается под толстовку, и Кенма прижимается к стене, чтобы укрыться от него. Куроо стоит справа от него. – Хорошо. Начинай. – Я уже свой вопрос задал, Кенма, – в голосе Куроо нескрываемое самодовольство. – Когда предложил сыграть. Так что теперь ход за тобой. Кенма недовольно гнет брови, но осознает, что спорить бесполезно. Он закрывает глаза, углубляясь в себя, пытаясь выискать среди спутанных и разросшихся, словно сорняки, мыслей вопрос, который не покажется слишком личным или недостаточно интересным. – Почему ты куришь? – Бес-ко-неч-но курим, ведь так хочется курить и так хочется забыть, – хрипло напевает Куроо. Кенма прочищает горло. – Все, что мне мешало жить? Куроо несколько удивленно поворачивается на Кенму и снова улыбается. Он удовлетворенно кивает, вновь опираясь о стену. Из пальцев выскальзывает докуренная сигарета, она тихо шипит, падая в лужицу у их ног. Очередь Куроо. Он долго молчит. Мрачный закоулок на мгновение ослепляет фарами проезжающей мимо машины, и вновь все затихает и приглушается. И свет, и звуки. Кенма косится на Куроо, но тот словно не видит его, слепо смотрит перед собой, едва заметно приоткрывая рот и шевеля обкусанными губами. Он закрывает глаза и выдыхает. Кенма опускает взгляд ниже и видит, что тот беспокойно водит пальцами по шершавой стене. Куроо говорит тихо. – Почему ты здесь один? – Люблю быть в одиночестве. Куроо тихо смеется, и Кенма не понимает его. – Что? Карие глаза совсем тоскливые, и они смотрят на него сосредоточенно и болезненно-долго. – Никто не любит быть в одиночестве, Кенма. Человеку нужен человек. Кенма молчит не потому, что несогласен. Он не понимает, как возразить. Он просто знает, что ему хорошо в одиночестве, и это его философия, аксиома жизни. Люди слишком требовательны, и находиться рядом с ними утомительно и страшно. – Моя очередь? Куроо не ведется на провокацию и не дает ответа, лишь тянет уголки губ вверх. Кенма шумно выдыхает. – Хорошо, моя очередь. – Он снова теряется где-то глубоко внутри себя, но выныривает ни с чем, с жадностью глотая кислород. Кенма не знает Куроо. Не уверен, что хочет узнавать. Нужно что-то незамысловатое. – Любимый вкус? – Клубники. А у тебя? – Иссякло воображение? Тихий смех, похожий на скрежет. – Не хватаюсь за каждую возможность проявить его, чтобы не красоваться лишний раз. Хорошо, значит, другой вопрос. Кенма индифферентно жмет плечами, плотнее прижимаясь к кирпичной стене и прячась под навесом от усиливающегося дождя. Куроо замолкает, хрипловатый смех не слетает с его изодранных губ, и в такие моменты тишина не кажется безмятежностью и вовсе не веет успокоением, которого ищет Козуме. Он осторожно поднимает глаза на парня, но тот, задрав голову к небу, кажется, забывает о том, что он не один. Кенма мягко толкает ладонью его плечо. – Ну? Под пальцами – совсем тонкая ткань, но Куроо не дрожит. Смотреть на него неприятно, но Кенма щурится, вглядываясь в его лицо, пытаясь предвидеть вопрос. Потому что так спокойнее. Потому что он не любит неожиданных, ставящих в затруднительное положение вещей. Потому что не хочет задерживаться с ответом. – Что ты думаешь о самоубийстве, Кенма? Потому что таких людей к себе он подпускать не хочет. *** Кофе обжигает язык. Бокуто никогда не любил этот напиток. Куроо морщится, но глотает горькую жидкость, думая о том, что сахар ослабил бы вкус, но тот уже давно закончился, а в магазин идти желания нет. Рассвет облизывает серые коробки домов, поливая их нежным розовым цветом, окрашивая кирпич в персиковый. Куроо открывает окно настежь, высовываясь корпусом наружу, и глубоко вдыхает весеннюю прохладу. На часах – шесть утра. Куроо потирает уставшие глаза, понимая, что сегодня уже не уснет. От незаправленной кровати веет холодом, и Куроо отворачивается. Футболка неприятно липнет к потному телу, но мысль о душе отзывается неприятным скрежетом в области груди. Ему не для кого выглядеть и пахнуть хорошо. Кенма оставил его вчера, не ответив на последний вопрос. Куроо борется с желанием разбить ноющую голову о стену, пока остаток плывущих мыслей не собрался в комок самоанализа. Не стоило спрашивать парня о подобном. Не стоило с ним заговаривать. Не стоило выходить из дома. Все-таки собрался. Следующая фаза – самоанализ рушится под нелогичностью самокопания и изворачивается в самобичевание. Сплошное «само», идентичное гнетущей пустоте, удушающей Куроо снаружи и изнутри. Снаружи – мертвой тишиной одинокой квартиры. Изнутри – липкими и изводящими мыслями. Телефон в руках отдает тем же холодом. Куроо водит пальцем по треснувшему экрану, грубой кожей проходится по царапающим осколком стекла. Кенма оставил ему свой телефон. Проходят вторые сутки после встречи с ним, но номер остается не набранным. Куроо кидает устройство на кровать, сам взбирается на подоконник и выуживает из карманов джинсов пачку сигарет. Еще через два дня он решается позвонить Кенме. Продолжительные гудки неприятно давят на голову, и Куроо кладет телефон рядом, включая громкую связь. Возможно, Кенма занят собственной жизнью. Возможно, Кенма не хочет слышать его голос. «Здравствуйте. Вы дозвонились на горячую линию службы поддержки. Чем я могу помочь вам?» Возможно, Кенма не хочет подпускать его к себе.