виновен по 110

Горячая вода действует усыпляюще, если не удушающе, и Кенма скатывается ниже по стенке ванной, погружаясь практически полностью. Он прижимает к себе худые ноги, обнимает коленки покрасневшими ладонями и смотрит на чуть сморщенную кожу на пальцах. Некрасиво. Кенма отворачивается. – И ты оставил ему номер службы поддержки вместо своего? Шторка огораживает его от Акааши, изворачивающегося перед зеркалом. Кенма видит лишь кусочек его отражения, внимательно присматривающегося к кучерявым прядям черных волос, к мешкам под глазами, к немного неровной линии губ. Акааши недовольно шипит и, ловя на себе взгляд Кенмы, одергивает шторку до конца. – Да, оставил, – Кенма пожимает плечами. – Что еще я мог сделать? – Не знаю. Отказать, а не давать ложную надежду, – в интонации Акааши сквозит издевка. – Вдруг парень сейчас топит свое горе в алкоголе? Ты подумал о его здоровье? Кенма злобно щурится. – Он курит, пьет, стоит под дождем в легкой одежде, практически не спит и постоянно теряется в мыслях. Не уверен, что его заботит собственное здоровье. – Знаешь, Кенма, – Акааши что-то роняет, ругаясь, и шаркает ладонями по полу. – Для ассоциального человека ты знаешь о нем довольно, чтобы не мудрить с номерами. – Я не ассоциален. Я неразговорчив. Голос Акааши чуть охрипший и почему-то запинающий. – Последние два раза, что ты вышел из дома за прошедшие пару недель, ты провел в баре. И оба раза не по своей воле. – Просто мне нравится спать в своей кровати, а не в чужих. – Отказываться от еды, чтобы ощутить эйфорию от режущей боли в желудке, тебе тоже нравится? Погружаясь с головой под воду, он практически не слышит ответной язвительной фразы Акааши, но отчетливо различает громкий хлопок дверью. Кенма привык к подобным окончаниям их диалогов, но каждый раз в груди неприятно давит. Сжимает изнутри, спирает дыхание, и дышится словно через плотную маску, которую он не в силах содрать с лица. Он выныривает, когда вода заливается в нос и горло неприятно жжет. Чуть приоткрывает шторку, проверяя, и спускается на коврик, торопливо вытирая тело пушистым полотенцем и натягивая одежду. В зеркало не смотрит. С отросших волос стекает вода, оставляя след на полу в кухне, и Кенма морщится, наступая в него голыми ступнями. Вода закипает на плите, открытый пакетик растворимого кофе лежит рядом, сам Кенма усаживается на подоконник, залипая взглядом в стену. Проблема, с которой он сталкивается при дистанционном обучении, отсутствии работы и разгульном образе жизни соседа, одна – ему нечего делать. Он чешет костяшки, мнет пальцы, иногда путая их в осветленных кудрях, вяло зевает, отхлебывает горький кофе без сахара, переводит взгляд со скучной стены на такую же скучную улицу. И сам он становится таким же. Неприметным, некрасивым, неинтересным. Сочетанием бесконечного ряда "не-", в котором, если приглядеться, Кенма различает "не-т увлечений", "не-т личной жизни", "не-т развития", "не-т будущего". Он наконец моргает, и логические цепочки разваливаются. Кенма не асоциален. Но в контактах у него всего три номера. Акааши, домашний и научного руководителя. Кенма не асоциален, но настолько привыкает к общению с самим собой, что иногда вздрагивает, слыша собственные мысли извне. Эти облики не материальны, не обладают мышлением и формой, но порой отделяются от Кенмы и составляют ему компанию. Кенма не асоциален хотя бы потому, что ощущает одиночество. Не в приукрашенных тонах дождливого вечера из романов, но пустотой внутри себя. Отсутствием некой детали, без которой конструкция кажется цельной, но тронь ее – и она обвалится. Однако Кенма все еще стоит, переминаясь на ногах и не зная, чем себя занять. За окном накрапывает дождь, и Кенма выглядывает наружу. В пасмурную погоду пахнет иначе, он не плювиофил, но ему нравится. Кенма опирается ладонями о подоконник, встает на носочки и тянется корпусом вперед. На лицо попадают редкие капли усиливающегося дождя, и он морщится, но не прячется. И мысленно он там. Опирается о кирпичную стену, поглядывает на – Кенма запинается, называя его незнакомцем, но исправляет себя – Куро, вдыхает запах его сигарет и перебирает пальцами края одежды, потому что с Куро некомфортно. С его вопросами, потухшим взглядом и охрипший голосом. С чуть сгорбившейся фигурой и провалами в себя. Кенма не хочет, но думает о том, что ответили Куро в службе поддержки. – Перестаньте приставать к незнакомцам с вопросами о суициде и обратитесь за помощью к специалисту, – Кенма чуть снижает тональность голоса, достаточно для человека за сорок, сидящего в неудобном кресле в душном офисе и спасающего жизни подростков и тех, кто вырос, но лишь на паспорте. – Вам пропишут таблетки и курс лечения, и все будет хо-ро-шо. Куро, его призрачный облик, лежащий на таком же призрачном диване в призрачной комнате и затягивающийся призрачной сигаретой, протягивает "спасибо", добавляя про себя что-то незаурядно-депрессивное, когда из динамика по ушам бьют гудки сброшенного вызова. – Не будет хорошо. Или – Кенма облизывает нижнюю губу – Куро проявит долю оптимизма и скажет. – Когда наступит это хорошо? Или – Кенма прикрывает глаза – Куро ничего не скажет и останется лежать с сжатым в руке телефоном, вслушиваясь в затухающие гудки, с пустым, потерянным выражением лица. Последний образ Кенме не нравится, и он останавливается на втором, довольный, прикрывает окно и устанавливает его на проветривание так, чтобы шум дождя был слышен, но капли не попадали на подоконник и кухонный пол. И ему – как бы ни было противно признавать – действительно интересно, как повел себя настоящий Куро. И, возможно, совсем немного, он жалеет, что дал ему чужой номер. Потому что скука душит. *** К третьему часу ночи в баре безнадежно тихо. Куроо не любит это время суток. Поддаваясь привычке, заглядывает в глаза людям, и едва сдерживается от рвущегося в груди отчаянного вопля. В этих глазах непосильно тяжелое одиночество. Парень, отрешенно выводящий узоры на мутном окне, сидит здесь с полуночи, бросая все мутнеющий взор на часы и входную дверь. Никого он не дождется – Куроо к таким привык. Девушка, расположившаяся напротив воркующей пары, с немой мольбой заглядывает в лицо подруги и глубоко вздыхает. Тянется дрожащей ладонью к изящно-тонкой женской руке, проводит ногтями по столу, едва заметно качает головой и встает, направляясь в уборную. Невзаимно – Куроо к таким привык. Он трет нежно-розовой тряпкой по вычищенному стакану и умоляет мысли заткнуться. Пересчитывает чаевые, убирает мятые купюры в передний карман джинсов, подумывает о том, чтобы самому пропустить пару стаканов после окончания смены, чтобы уснуть. Прошлой ночью Кен-ма, как его раздраженно назвал хмурый кучерявый друг, не выходил из головы. Поправлял худенькими пальцами высветленные пряди волос, проводил светло-розовым язычком по бледным тонким губкам, с привычной неловкостью устремлял взгляд золотистых глаз в ноги или небо, прятал худощавое тело за свисающим с плеч худи, чихал, морща носик, когда на него попадали холодные капли дождя, и дрожал-дрожал-дрожал. Куроо отвлекается на вернувшуюся из уборной девушку, наливает ей неразбавленный виски, в утешение кидает в стакан розовый зонтик и старательно улыбается. Выходит фальшиво, но она, кажется, принимает эту жалость и так же фальшиво гнет пухлые губы, уходя прочь от стойки и возвращаясь к парочке. Те, кажется, даже не замечают ее исчезновения; одиноко сидящий парень устает прожигать мутным взглядом входную дверь, встает и уходит, и Куроо вновь хочется выть. До окончания смены минут сорок, и стакан в его руках начищен до блеска. Из него же он закидывает в себя виски, когда горящий неоном "open" сменяется обреченно-бесцветным "close", морщится от резкого порыва боли в горле и желудке, тянется к карману за пачкой сигарет, но, сминая ее, осознает – пуста. На часах чуть больше четырех часов утра, до ближайшего круглосуточного порядка получаса, вдвое больше – до дома. И вновь ночь без сна. Куроо гнет губы, опрокидывая виски, и надеется, что однажды его тело сдастся. *** К третьему часу ночи в квартире безнадежно тихо. Акааши не возвращается домой, очевидно, вновь грея чужую постель сорванными с губ стонами. Кенма злобно морщится, трясет головой, пытаясь избавиться от мелькающих образов – однажды Кейджи привел мужчину в их гостиную – и Кенма бы забыл, если бы не лицо Акааши, с которым тот откинулся на твердую обшивку дивана. Обреченно-печальное, непроницаемо-холодное и вместе с тем угнетающе-разочарованное. Из окна тянет ночная прохлада, часы плетут какофонию тикающей мелодии, кофе без сахара остывает, все тело клонит от усталости, и ему нравится это ощущение. Прельстит ощущение слабости, тяжести в мышцах, тумана в голове. Кенма тянет тонкие губы в подобие улыбки и с опустошенными мозгами пялится на безлюдную улицу. Одиноко, хоть убей. Или убейся. Стул чуть скрипит, и Кенма вновь морщится. Он настолько тяжелый? Привычно ощупывает запястье, ведет большим пальцем по среднему, отнимает руку. Холодная кружка с тихим стуком опускается на стол, когда он покидает кухню. Ключи в кармане, наушники и телефон отправляются туда же, большая, явно не по размеру, но скрывающая фигуру, кофта натягивается на плечи. Кенма ведет змейку вверх, застегивая ее по подбородок, накидывает капюшон на голову, выпрямляя светлые пряди так, чтобы они скрывали часть лица, и, выключая свет, щелкает замком на двери с обратной стороны, запирая квартиру. У Акааши есть ключи. Но, вероятно, нет желания возвращаться сюда ночью. На улице холодно, Кенма прячет подбородок в кофте, руки – в карманах, и бредет по опустевшим районам. Задним фоном меланхоличной музыки тянутся отдаленные гудения автомобилей и скрип колес по дороге. Желудок сводит судорогой, вынуждая его согнуться пополам, сдавленно выдыхая через нос. Кенма плотно сжимает тонкие губы и тихо сипит, ждет с несколько минут, пока приступ не отпустит. Разгибается, равномерно дышит через рот. "Ты мазохист", – выносит вердикт Акааши, наблюдая за тем, как Кенма вымученно стонет на кровати, обнимая дрожащими руками живот. Он не отвечает, отворачиваясь и вжимаясь лицом в подушку так, чтобы дышать становилось невыносимо тяжело, так, чтобы перед глазами мельтешили черные пятна, увлекая его в эту непроглядную тьму, пока мозг не отключится и не перенесет его в тревожный сон. И, если бы не кофе, он бы утратил способность просыпаться. С противоположной стороны дороги заливисто лает собака, и Кенма сворачивает на другую улицу, обеспокоенно оборачиваясь через плечо на озлобленное существо. Вскоре, то замолкает, а улица сменяется на чуть более оживленную, здесь в ряд стелятся еще работающие или уже закрытые крохотные заведения с алкоголем и лапшичной, в отдалении мигает ядерно-зеленым свечением вывеска единственного круглосуточного магазина. Желудок вновь пронзает тугой болью. Кенма нащупывает в кармане несколько йен. Думает о мятных конфетах [– Любимый вкус? – Клубники. А у тебя?] и о клубничной газировке без сахара. Колокольчики бренчат над ухом, когда он приоткрывает дверь, оказываясь внутри. Стеллажи с продуктами стоят рядами, выпячивая склады товаров: свежие овощи, начищенные до блеска кожуры фрукты, с поджаристой корочкой хлеб, обильно смазанные шоколадом торты. Кенма сглатывает вязкую слюну и направляется к чуть гудящим холодильникам, открывает матово-стеклянную дверь, выуживает розовую баночку. "New taste: strawberry! Try with zero calories!*" Ему улыбается иконка клубники с уродливо пририсованными глазами. Что-то в ее взгляде ужасает. Продавец лениво обводит его взглядом, так же апатично подхватывает банку с газировкой, сканирует ее и ставит перед Кенмой. – Оплата только по карте. Кенма не асоциален. Но терпеть не может ситуаций, выходящих из под контроля. – У меня только наличные, и... – он мнется, нерешительно выгребая из кармана мелочь и высыпая ее перед кассиром. – Может, примете? – Мальчик, – тот стучит пальцами по стойке. – Что непонятного во фразе "оплата только по карте"? Я не принимаю наличку после полуночи. Хочешь попить – ступай в бар через дорогу, если тебе, конечно, – он показательно громко хмыкает. – Там продадут. Мелочь звенит, когда Кенма цепляет ее чуть дрожащими пальцами и высыпает обратно в карман. – Простите, – тихо тянет он и разворачивается, чтобы уйти, но тут же врезается в чью-то крепкую грудь. *** На улице холодно, и курить хочется до парадоксальной боли в груди. Что нас убивает, прилипает въедливой заразой. Куроо стряхивает фантомного паразита, разминая плечи и выпуская струйку теплого воздуха в ночную прохладу. Дороги практически пусты за исключением нескольких автомобилей, он пересекает проезжую часть и направляется к зеленоватой вывеске, маяком горящей на противоположной стороне улицы. Около бара гортанисто посмеивается в усмерть пьяный мужчина, пока официант пытается оттащить его от стола с громоздящимися на нем пустыми потными стаканами, и Куроо мысленно благодарит своего босса за то, что они не работают круглосуточно. Колокольчики звенят над головой, когда он проходит внутрь, тут же врезаясь взглядом в знакомую сгорбленную фигурку и светлые пряди волос, торчащие из-под спавшего капюшона кофты. Куроо останавливается у одной из стоек с глянцевыми журналами, берет в руки один, но глаз не спускает с почему-то дрожащего Кенмы. – Мальчик, – до него доносится насмешливо-снисходительный тон работника. Куроо морщится и откладывает журнал. Подходит ближе, практически нависая над остолбеневшим Кенмой, который сошкрябывает разбросанную мелочь с прилавка, складывая ее в карманы слишком большой кофты. Он кивает головой, высветленные пряди падают на лицо, и тянет едва различимое "простите", редко оборачиваясь и врезаясь Куроо в грудь. *** – Вам стоит быть дружелюбнее с покупателями, – Куро растягивает губы, – Мальчик. Парень за прилавком замирает, сверяет его полным нахального удивления взглядом и не мигает. – Как бы то ни было, оплата только по карте. Вот, – он стучит пальцами по выставленной табличке, гласящей то же, что доносится из его рта уже в третий раз, – Тут все написано. Нет карты – нет сладкой водички. "Она не сладкая", – хочется сказать Кенме, но он обрывает этот порыв, все еще не сводя глаз с Куро, который, мягко толкнув его в сторону, оперся запястьями о прилавок, выставив перед собой розовую железную банку. – По карте, так по карте, – все так же ухмыляется тот, доставая из заднего кармана джинсов плоский пластик. – Будьте добры. И сигареты. Вон те-е. Вновь слышится писк прибора, сканирующего штрихкод с газировки, затем едва различимый – от приложенной к аппарату карты, после – звон от успевших приесться колокольчиков. Кенма приходит в себя, лишь оказываясь в объятиях ночной прохлады и обнаруживая в руках холодную банку с газировкой. Он резко впивается взглядом в Куро, который, подпирая плечом стену, поджигает фитилек сигареты, с каким-то помешанным голодом вдыхая горький дым. – Не стоило. Я бы взял ее утром, – хмуро начинает Кенма. Куро едва заметно скалится, отнимая сигарету ото рта. – Но ты ведь пришел за ней ночью. Зачем отказывать себе. Или мне. – Я не, – он вновь замолкает. – Ни в чем себе не отказываю. – Да? – удивленные выходит наигранным. Куро поворачивается к нему всем корпусом и кивает на все еще сжимаемую в его руках банку. – Тогда почему она без сахара? Комок встает в горле. Кенма едва не давится, сглатывая подступающую горечь. Ему не нравится – нет – ему до дрожи противно, когда кто-то лезет в его жизнь. – У меня на него аллергия, – нагло врет он и не скрывает лжи, хмурится, смотрит на Куро, выжидает его реакцию. – Это не очень здорово, знаешь-ли. – Сказал человек, который заменяет сон сигаретой. – У меня просто аллергия, – вторит ему Куро и снова – как же раздражает – ухмыляется. Кенма хмыкает. – На что же? – На здоровый образ жизни. Тишина давит, когда они замолкают, отдавая внимание другому. Куро курит, запрокидывая голову к темному небу. Кенма, с шипящим щелчком открывая банку, впивается губами в холодную жидкость. Пузырьки пляшут на языке, горечью стекают в горло, болью отдаются в желудке, он плотно сжимает губы и гнет брови, сдавленно выдыхая через нос. Проглатывает. И тянется за еще одним глотком. – Почему не спишь? – отвлекает его Куро, выкидывая догоревшую сигарету под ноги. Она чуть шипит, растворяя пепел в луже. – Не хочется. А ты? – Зашел после работы. Кенма осторожно поднимает на него взгляд, мажет по залегшим под глазами синякам, по растрепанным, чуть грязным, волосам, по местами блестящей от долгого ношения одежды. – Ты работаешь? – Прости, если не оправдал ожидание студента по поводу рабочего класса, – он раздраженно ведет бровью. – В том баре, да? – С чего ты взял? Он мнется, зачем-то вновь на ощупь пересчитывает мелочь в кармане. – Ты упомянул, что тебя там знают. Но ты не похож на человека, который часто выходит в люди. Поэтому я предположил, что тебя там знают в качестве коллеги. Не более. – Меня бы это оскорбило, если бы не поздний час, – Куро зевает и проводит пальцами по векам. – Или уже ранний. Он кивает куда-то в сторону и улыбается. Но чуть иначе. Не насмехательски ухмыляется. Не хищно скалится. Но с тихим наваждением, с какой-то туманной грустью едва заметно тянет губы, и его лицо смягчается, а глаза, такие темные, чуть бледнеют. Кенма поворачивается, выискивает направление, в котором стоит смотреть. И видит. Лениво расползающиеся лучи цветы охры по еще мрачным кускам неба. Они розовеют, мешаются с золотом, горят на фоне бесконечно-растекающейся над головой тьмы и завораживают, привлекают, обнимают, захватывают сознание, и дышать становится так тяжело, что грудь сводит тугой болью. Но он дышит. Глубоко и размеренно. И смотрит-смотрит-смотрит. – Красиво, да? Газировка обжигает горло, Кенма отнимает банку ото рта, привыкая к сладковатому вкусу, остающемуся на губах, облизывает их языком. И ловит на себе взгляд Куро. – Да, – чуть медля, отвечает он. Вновь становится тихо. Куро шуршит пачкой сигарет, выуживая еще одну, и Кенма бессильно смотрит на него, и хочет прильнуть к этим длинным пальцам, остановить их, обхватить запястье, вышвырнуть сигареты. Но газировка без сахара остается у него в руке, а сигарета – у Куро. – Прости, – говорит он прежде, чем успевает обдумать. Испуганно пялится в сторону Куроо и тот замирает, не успевая щелкнуть колесиком зажигалки. – За что? Отступать некуда, но он делает шаг назад. Кенма хочет сбежать. Прочь от этого молящего взгляда, направленного на него, от подрагивающих кончиков губ и чуть согнутых бровей. Банка с хлопающим звуком валится на землю, когда Куро хватает его за руку, обрывая намеревание Кенмы. Он нерешительно смотрит на грубую, но ослабленную хватку, трепетно поднимает глаза на лицо Куро. Тот совсем бледный, зрачки бегают по земле, уголки глаз болезненно блестят. – Прости, – отрешенно выдавливает он, опускаясь на колени, поднимая с земли розовую банку, не отнимает головы, смотрит так же вниз. – Я подумал, ты действительно хочешь уйти, как в прошлые разы. Скроешься за поворотом. Опять оставишь. Но рассвет такой красивый, и встречать его в одиночку – преступление и грубейшая ошибка. И... Это звучит жалко, да? Прости, Кен-ма. Ты можешь идти, я вовсе не держу, – Куроо отпускает его руку.. От того, как Куро произносит его имя, внутри что-то сдавливается, вяжется в узел, затягивается, обжигает болью. Но не той, что сказывается голод. Иной болью. Такой он еще не испытывал. – За то, что дал тебе чужой номер, – еще тише произносит Кенма и тянет пальцы к черным спутанным волосам. Осторожно касается кончиков, ведет дальше, путаясь в локонах. Смотрит на то, как Куро замирает, практически не дышит, все не поднимает головы, слышит, как тот тихо всхлипывает, тут же тянет ладонь к лицу, проводит по нему и осторожно выбирается из-под неловких прикосновений Кенмы. Тот прячет руку в карман. – Все в порядке. Это было даже забавно, – Куро прячет красные глаза и в привычно-фальшивой манере растягивает губы. Кенма тяжело вздыхает. – Не было ведь. – Не было, – тянет Куро и почему-то смеется. И отчего-то Кенме хочется смеяться вместе с ним. *** В контактах у него теперь четыре номера. Акааши, домашний, научного руководителя. И совсем свежий, с запахом сигарет и привкусом клубники без сахара. Куро.