окурки. воспоминания мелани.

***

      Кошачья шёрстка хлопьями нашлась в закутке между столом и батареей, что неудивительно, но мне пришлось изрядно повозиться (и солгать, что у меня мученически болит живот, дабы пропустить сегодняшние занятия), чтобы очистить квартиру. Я отложила перчатки, быстро ополоснула руки и завалилась на диван. Чтобы видеть квартиру приличной, я горбатилась здесь часа четыре. Лажа.       Бель испуганно подняла голову, когда раздался звонок в дверь; её пушистая мордочка стала забавно-озабоченной, а тело слегка напряглось. Бель лишь выпустила когти, опасно цепляя ткань дивана. Я отложила телефон на низкий столик и погладила кошку, стараясь её успокоить.       — Ц-ц, милая.       Раздался повторный звонок в дверь, и я торопливо поднялась. Юра стоял с букетом белоснежных пионов и, видимо, доставкой. Он решил меня откормить, что ли… Мне неловко видеть его в дверях своей квартиры, как чужеродно Юра всё-таки смотрится тут. Но он здесь.       — Я ожидал страстной встречи, — роняет Юра и закусывает губу, всё ещё стоя в дверях. Я неуклюже улыбаюсь, осознав свою ошибку.       Когда я касаюсь его тёплой руки, чтобы поставить эти очаровательные цветочки в вазочку (у меня она была одна; простецкая, с тонкими белыми стенками из керамики), Юра радостно-радостно улыбается, и моя мнимость рушится, стены, что я так долго и чопорно возводила, оказываются не тюрьмой, а крепостью.       — Спасибо, — шепчу я, не зная за что именно.       — Спасибо, — вторит мне он, мой мальчик. Его голос тих, свободной рукой он сжимает моё запястье, легко обхватывая тонкую кисть. — Спасибо.       Поцелуй нежен и ласков, его послевкусие напоминает тоску и одновременную радость, как то секундное счастье. Юрины губы не потеряли своей мягкости, а мои, наоборот, покрылись крохотными ранками от постоянного жевания. Но сейчас я об этом не переживаю. Я скучала!       — Ты бы знал, как я сейчас счастлива.       Юра, наконец, переступает порог, опускает пакетик на пол, и теперь сжимает меня в объятиях; его тёплые ладони никак не сочетаются с холодной грудью и едва влажными волосами. От него пахнет шампунем и каким-то вишнёвым парфюмом. Я вдыхаю его запах и прикасаюсь сжатыми губами к мочке уха, стараясь запомнить в максимальной точности волшебство этого момента и любовь, пронзившую меня всю.       — Ты бы знала, как я сейчас счастлив, — передразнил меня Юра, чмокая в лоб. Все в нём привлекало меня. Когда я с ним, я люблю весь мир.       Как точны эти слова.       И искренни.       Я прикусила губу, робко заглядывая в голубые светящиеся глаза, но не найдя в них чего-то такого, я опустила взгляд; сейчас не время.       — Проходи, — тихо предлагаю я, нехотя отрываясь от теплого тела, ещё согретого майским солнцем.       — У тебя тут так чисто, — заметил Юра, окинув беглым взглядом коридор.       Его замечание развязало мне язык, и я пожаловалась, что целый день провела за уборкой, и от меня пахнет хлоркой сильнее, чем гелем для душа. Улыбка, не сходившая с изогнутых губ, последовала за мной вглубь комнат, когда я провела короткую экскурсию, отвлекаясь на мелочи, составляющие общую картинку тёплой девичьей квартирки, как юное тело с бьющимся сердцем глубоко внутри.       — Ты их коллекционируешь, что ли? — криво улыбнулся Юра, приподнимая брови и представляя себя весьма удивлённым.       Худые пальцы пробегали по корешкам книжек, словно заигрывая с ними. Те, разномастно разместившиеся на полках, оставались стоять на своих местах, с заломами, покалеченные временем и моей неосмотрительностью, с засохшими следами моих слёз и губ, чёрных гелевых ручек, эмоциональных комментариев и рисунков, оставшихся на их страничках, хранящих в себе воспоминания и историю.       — Нет, но они мне очень дороги.       Я отложила бутылку сока, оставив её на том же низком кофейном столике, и повернулась к Юре. Он присел на корточки и забавно повернул голову набок, чтоб прочесть названия и авторов этой «коллекции».       — Подскажешь что-нибудь стоящее?       — Я думала, ты не любитель книжек, — поддразнила я, присаживаясь рядом. Юра не ответил, открывая одну из новых, непрочитанных мною книг.       — «Лолита» Набокова, — ухмыльнулся Юра и наобум ткнул пальцем в открывшуюся страничку: «…память воскрешает все, кроме запахов, и зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним».       С каждым словом раздражающая меня самодовольная ухмылка гасла, а на лице его вылепился задумчивый профиль, какой бывает только у людей, впервые прочитавших чудной язык писателя, украшенного кучей вензелей.       — Чудесная строчка, — хмыкнула я и неторопливо вытянула одну из самых любимых мною книг. — Читал «Маленького Принца»?       Юра перевёл взгляд на маленькую книжку в яркой обложке и кивнул. Наверное, он хотел что-то добавить, но я нетерпеливо допытывалась: «Как она ему? Тронула ли также сильно, как и меня?» Но отвечать мне не спешили. Юра сел на пол, и, поджав губы, как-то нерасторопно отвечал, каждое его слово было взвешено и обдуманно:       — Я хотел бы, что бы я любил мир также сильно, как и Маленький Принц. И чтобы меня любили в ответ.       Мы смотрели друг на друга, молча пытаясь найти давно потерянное. Наверное, меня смутило то, как разглядывал, по моему мнению, моё несовершенное лицо, слишком измождённое и нервной потехой выдавила похвалу: «Тонко чувствуешь; очень красивые слова».       Жар солнца освещал его лицо под правильным углом, и оно словно светилось в мерцании, переставая быть по своему обыкновению бледным и мрачным. Сейчас Юрины глаза влажно блестели, и светлая голубая радужка улыбалась искреннее любых изгибов губ. Если бы у меня были навыки художника, я бы хотела запечатлеть и эти причудливой формы губы, всегда желанные, но далёкие; или кудри, естественным повелением, представлявшие ту лёгкость и мягкость, которую никогда не передадут жёсткие прямые волосы. Быть может, если бы я была художницей, я бы нашла большую чудесность момента, но я, по привычке смущаться и устремлять взгляд в пол, снова упустила момент. Будь я чуточку смелее и откровеннее, поделилась бы душой не только через корочку книги, но и долгими взорами друг в друга, словно играя в «гляделки».       Как бы то ни было, Юра тоже не проявил инициативу, снова повернувшись к стеллажу с книгами, листая их и поводя пальцами по выделенным строчкам, иногда зачитывая целые абзацы, заставляя меня смущаться этого, словно интеллект или увлечённость — порок. Я молчала, лишь улыбалась на некоторые его комментарии, когда находила их забавными, делала таинственное лицо, когда он не понимал волшебство слов, незнакомых ему сюжетов, а когда любопытство брало вверх, я касалась указательным пальцем своих губ и намекала молчать и ему, чтобы у меня не было повода растрепать всё самое интересное.       Когда солнце оказалось на склоне и лучи умирающего заката только начинали ласкать наши тела, я предложила отужинать. Вспомнив о еде, Юра виновато улыбнулся и отошёл от книг.       — Давай я открою вино, — предложил Юра и застыл, не зная, где находится штопор. Я и сама застыла, вспоминая, водится ли у меня на кухне эта непримечательная вещица.       — У меня нет штопора, — поджала губы я, так и оставшись стоять в руках с двумя порциями лапши, что собирались попасть в микроволновку.       — А тонкий нож?       Я вынула из ящика единственный нож, имевшийся у меня в гарнитуре, и попросила быть аккуратнее. В два счёта Юра вынул пробку, и, победно ухмыльнувшись, разлил по бокалам винцо. Белое сухое и салат.       — Ты пробовал сочетание оливки с бананом? — полюбопытствовала я, расставляя тарелки с лапшой, и украдкой следила за его действиями. И всё-таки я так скучала.       — Это ещё что за извращение? — переспросил Юра, с довольной миной плюхнувшись на диван. Я последовала его примеру и потянулась за своим бокалом, чувствуя непреодолимое желание напиться и забыться в Юре, забыть о своих проблемах и стрессе. Может, даже переспать с ним.       Только подумав об этом, я смутилась, когда Юра осторожно положил руку на бедро, и лишь тонкая ткань пижамных штанов отделяла гладкую кожу ног от его большой ладони с грубоватой кожей, почти ставшей мозолью. Приятно. Я горько пожалела, что коротенькие голубые шорты ещё не высохли.       Но Юра не спешил, провёл ладонью вверх, к коленям, пальцами нащупывая косточки, неловко улыбнулся:       — Ты не ответила.       — Мне это «извращение» нравится, может быть, и тебе зайдёт?       Улыбка расползлась сама собой, хотя я держалась изо всех сил. Кокетство приходилось телу сладкой негой. Почти физически я чувствовала волну желания, в котором купалась, как пчёлка в меду. Если бы я была героиней из дешёвых романчиков в мягкой обложке, то пила бы сейчас красное вино, а мои губы бы сочились кровью или испитым вином; возможно, она курила б сигарету и плакала, когда произошёл первый её поцелуй. А если б кто-то осмелился снять фильм, сцена опредёленно прошла бы под LDR, как я сначала танцую в отчаянии, исступлении, и слёзы бы текли по милому личику смазливой актрисы, которое не испортила бы даже самая дешёвая тушь. Если б режиссёр решил бы внести свою лепту, то босая ножка ловко скользнула…       Но размышления мои прервались.       — Может быть, — загадочно ответил Юра, и больше за тот вечер не убирал с бедра своей ладони.       Фильм я не смотрела, постоянно отвлекаясь и суетясь, а когда спросила своего гостя о его сюжете, он рассмеялся, потому что тоже не особо следил за сюжетом.       Время близилось к восьми, солнце склонялось по небу в закат, и мягкие рассыпчатые облака растаивали, уносились тонким шлейфом оседать туманами в морскую дымку. Тарелки оказались пусты, а бутылка шампанского испита до конца, и её хмели мне не хватило, чтобы напиться, слава Богу. Вечер предполагал своё завершение.       — Моя очередь проситься остаться на ночь? — улыбнулся Юра по-доброму, и в уголках глаз блестела влага.       — Эй, — пихнула в плечо его я и возмутилась: — Я не просилась на ночёвку, это ты, как любезный хозяин пригласил меня!       — А ты не обладаешь приличием, чтобы самой меня пригласить, — парировал Юра и шагнул в сторону балкона. В руках уже была тонкая сигаретка. Я последовала за ним.       Как только я заикнулась о подготовке, о том, что у меня «экзамены скоро!», Юра поджал губы и съехидничал, что было ему несвойственно:       — Я помогу записать домашку, не переживай.       Как только двойственный смысл его слов дошёл до меня, в него полетела подушка, а я изо всех сил старалась скрыть улыбку, будучи оскорблённой:       — Нахал!       Простецки пожав плечами, он закурил и выдохнул кольцо никотина вместе с едва слышным «да». Я сдалась, и предательская улыбка расплылась на лице, как яркая клякса на моих серых буднях. Проведя глазами по его едва сутулой фигуре, дрогнули уголки губ, и я медленно моргнула, стараясь запомнить этот фрагмент: высокая фигура на моём балконе с сигаретой в тонких пальцах и отливающие золотом кудри; в другой руке, опущенной вниз, пушистая белая подушка, а на подоконнике моя Бель, дружелюбно наблюдающая за гостем. Сердце защемило от прилива нежности, и я, боясь, что передумаю, в один шаг приблизилась к Юре.       И обняла его со спины.       Лучи солнца откидывали неверные тени, и я могла видеть складки уголков его губ и ощущать, как выпирающие позвонки почти пропали под слоем кожи, а сам он выпрямился. В то же время не осознавать умилительность его попыток выглядеть лучше в моих глазах странно, так как Юра уже представал собой самого обаятельного мальчика. И я тихонько прыснула, но в тишине, прерываемой лишь визгами шин на улицах Одессы, глухими звуками чужой жизни (шварканье сковородок, детский смех и гудящие холодильники), мой смех показался громче, чем я ожидала. И оттого искренней.       Сигарета тлела и наверняка грела пальцы, едва ли обжигая. Мои руки, сомкнутые у пупка, не доставали до грудной клетки, а мне так хотелось почувствовать чужое сердцебиение… Казалось, что кровь, гонимая сердцем, набатом повторяла свой стук в ушах. Но нежность только преобразовалась в новую форму, незнакомую мне — доверие.       — С тобой я чувствую себя таким спокойным, — признаётся Юра, и это первые его слова за последние минуты.       И только сейчас я поняла, как безжалостно было думать, что такому хрупкому мальчику нужен от меня секс, который в любую минуту он мог получить от любой девушки, только дважды ей улыбнувшись. Как грубо!       И кто бы мог подумать, что такой милый мальчик падок на поцелуи в лоб и объятия со спины? Или то, как он любит нежиться в кровати с утра, перебирая волосы и расчёсывая их пальцами? Или то, что он может прижиматься не только страстно, вжимая в стену, не давая и минуты передумать, но и доверчиво, словно кот, прижиматься щекой к щеке и улыбаться солнечно-солнечно?       И каждая из его сторон вызывала во мне больше симпатии, чем антипатии, и в эту минуту я была более чем уверена, что готова, наконец, принять его к себе, в себя.       — Мне сейчас так хорошо, — призналась я в ответ, и эти слова оказались точно лишними, лишь указывающими на очевидное.       Чужая рука легла на мои сцепленные ладони, и сладкое тепло разлилось по телу. Нежно-нежно.

***

      — Ты хочешь, чтобы мы вместе приняли ванну? — вздёрнул Юра бровью, и удивление проскочило по его лицу, хотя в голубых глазах было что-то ещё, другое, что я не успела рассмотреть, как тот отголосок исчез в полуулыбке.       — Ты думаешь, это странно?       Мы сидели друг напротив друга на диване в гостиной, колени едва соприкасались. Юра выглядел бодрым, его обыкновенно бледное лицо выглядело живее и свежее из-за розовых скул и зацелованных губ. Не уверена, как выглядела я, но, замёрзнув, закуталась в кофту из нежной пряжи; её молочный оттенок наверняка оттенял мою румяность, превращая меня в фарфоровую куколку.       — Нет, но я никогда так не делал, — признался Юра, — до того, как с кем-то не… спал, — зачем-то добавил он, стушевавшись.       Эта мягкая формулировка не сгладила привкус острой ревности.       Видимо, что-то отразилось на моём лице, раз Юра примирительно погладил мою ладонь и серьёзно проговорил:       — Мне нужно написать письменное согласие или можно устно?       Но я не больше не смотрела в его лицо, рассматривая острые коленки с рассеянным интересом. Говорить о том, что его прошлое было мне неинтересно, было бы лукавством. Я жаждала знать его жизнь, и что было в этом такого?       Но я не хотела портить себе настроение в наш выходной и улыбнулась, склонив голову. Теребить кровоточащие раны не хотелось, поэтому я чмокнула Юру в губы, пахнувшие сигаретами.       Я влекла его за собой, в ванную комнату.       И Юра следовал за мной, его улыбка дразнила, говорила мне — будь со мной, будь мной. Я включила воду, гель пенился густо, образовывая горы. Юра отвлекал меня, легкими поцелуями услащая лицо, и вскоре я заглушила в себе чувство обиды, полностью увлекшись своим новым объектом для изучения.       Не то, чтобы у меня совсем не было никакого опыта, но я всё равно переживала, как буду выглядеть перед Юрой обнажённой, ведь моё тело было отнюдь неидеальным. В нём я видела все недостатки — небольшая грудь, шрам в виде полумесяца на коленке, светлые веснушки на плечах, острые локти, волоски на руках и спине.       Юра в порыве страсти всё также осторожен со мной, как с куклой. Он целует меня в уголок губ, когда расстегивает кофту, пуговка за пуговкой.       Один поцелуй — одна пуговка.       Его ресницы подрагивают, хотя руки уверенными, выверенными движениями освобождают меня из оков тканей.       Чужие руки мазками скользят по телу под кофтой. Осталась последняя пуговка. Я прикрываю глаза и жалею, что в тишине, которая прерывается только шумом наполняющейся ванны, слышу биение своего сердца отчётливее, чем хотелось бы. Глубокий, но мягкий, словно заботливый поцелуй последовал в ту же секунду, как большие пальцы Юриных ладоней коснулись сосков.       Как только волшебный момент кончается, Юра отрывается от меня, одной рукой сжимая талию. Он окидывает меня взглядом — всю, от макушки тёмных волос, горящих щёк, в одной тонкой майке и домашних штанах, и на его губах расцветает улыбка, греющая душу, а не только тело. Я сама невольно замечаю румянец на скулах, нежный взгляд восхищения (?) и завившиеся кончики его волос. В два движения он стаскивает с себя футболку — худоба явственно проступала косточками на его теле, и хотя мне было уже известно о его комплексе, низкий вес, впрочем, только подчёркивал его хрупкость.       Ладони легли на его плечи, я провела ими вдоль, оглаживая, запоминая на ощупь очередной выступ косточки. В голове почему-то всплыли Дашины слова о травке, но я отогнала навязчивые мысли на потом, может, когда-нибудь я выпытаю это у Юры. Всё его тело покрывала россыпь родинок, и мои губы, находя очередную, осторожно её касались.       Хоть я не раз фантазировала об этом, дрожь всё равно охватило моё тело, когда Юрины пальцы осторожно, не торопясь, скользнули под резинку моих штанов. Вдруг, пальцы остановились на месте, поглаживая кожу, но, не стремясь ниже, вырисовывали узоры. Юра смотрел только в глаза, и я неуверенно жалась под взглядом желания, к которому я оказалась просто не готова.       — Не сейчас.       Он кивнул, поцеловал меня в лоб. Страх всё ещё сопровождал меня, я жмурилась, когда он, с моего согласия, собственноручно меня раздел, целуя и шрам на коленке, и веснушки на плечах, нежно касаясь каждого участка моего тела. Я подглядывала за ним так тихонько и кротко, наблюдая, как он целует подтянутый животик, стоя на коленях. Другой бы непременно почувствовал власть над ним, но я смутилась, задумавшись, как я выгляжу под его жадными, пристальными взглядами. Что в руках его я — пластилин, что я сегодня освобожусь от чего-то условного, навязанного обществом и нормами.       «Ты пожалеешь об этом… — говорил голос в голове, когда Юра поцеловал внутреннюю сторону бедра, и мурашки пробежали по коже от холода его пальцев и горячих губ. — …Если не попробуешь сейчас».       Вся моя одежда оказалась на полу, и прикрываться, стыдиться уже было нечего. Мой мальчик видел меня всю — в одежде и без, заплаканной, пьяной. Откровением было бы раскрыть душу, а обнажёнка — мелочь.       Я улыбнулась, жестом попросила Юру встать и прижалась всем телом к нему, скорее сокровенно, доверчиво, без похоти. Говорить о любви мне никогда не приходилось ранее, но я ему верила и была готова. Но к чему? На этот вопрос нутро не отвечало, загадочно мигая томными голубыми глазами, через которые оно на меня пялилось.       С лёгкостью подняв меня на руки, Юра тут же аккуратно опустил в горячую воду, покрытую высокой пеной. Пузырьки едва щекотали грудь, и хоть пахла она великолепно, на вкус — кусочек пены попал мне на верхнюю губу — совершенно пресна… Тяжёлые волосы прилипли к телу, скрывали его, но всячески мне мешали насладиться мини-шоу. Юра расстегнул брюки — механическая бляшка легко поддалась. Раз-два. Не переставая смотреть в моё лицо, горевшее прилипшей к щекам кровью, в два счёта он оказался без одежды, скомкавшейся лужицей у его ног.       Я смутилась, но, горя от любопытства, самого научного интереса, всё равно рассматривала его тело. Розоватый кончик полувставшего члена показался вмиг, но тут же скрылся — пена надежно прикрыла самое интересное.       — Ой, — неловко сказал Юра, когда вода слегка перелилась за край бортиков.       — У тебя красивое тело, — как бы, между прочим, заметила я, задумчиво склоняя голову набок и будто заново рассматривая его.       Юра скрыл свою улыбку, ссутулившись, упираясь взглядом в облака пены. Кончики его ушей порозовели. Никогда ещё я так отчаянно не желала узнать тайну его грёз. Что у него в голове? Какая я в его глазах? Словно слыша мои мысли, Юра говорит; в голосе его звучит тёмное вожделение:       — Признаюсь, ещё никто не выглядел так невинно и откровенно одновременно. Ещё никого я не раздевал с таким желанием, как тебя.       — Такая я в твоих глазах? — весело отмечаю я самое главное, проводя ступней по мужской голени. — Невинной и откровенной?       Кокетливость доведёт меня…       — Ты знать не знаешь, какая ты, блять, красивая, — Юрина ладонь покровительственно гладила меня, и я прижалась к ней, как ласковая кошка.       — Что тебе больше всего во мне нравится? — спросила я, любопытствуя, придвинувшись ближе. Всего пара сантиметров. Так близко…       Аж дыхание перехватило.       Юра недолго молчал, но, перечисляя, продолжал гладить меня, словно вознаграждая такой незамысловатой лаской:       — Первое, на что я обратил внимание, — голос. Такой мягкий, девчачий. И моё имя из твоих губ звучит… слаще.       — Юра, Юра, Юра, — прошептала я, ухмыляясь.       — Второе — твои волосы. В первый вечер от них пахло духами, а потом — шампунем… Ты чистоплотная, это мне тоже нравится.       — Волосы? — удивлённо пробормотала я, оглядывая вьющиеся кончики придирчиво.       Меня они бесили. Длинные, вьющиеся. Много времени уходило на их уход.       — Намотать на кулак и…       Воображение дорисовало фразу само по себе. Всё ещё хотелось прикоснуться к самому интимному, сокровенному. В глазах у него играли бесы. Он искренне веселился, и грудь согревало тепло.       — А третье?       Юра долго не думал, обвёл меня взглядом, чуть дольше задерживаясь на острых коленях, прикрывающих округлую грудь, но тут же возвращаясь к лицу — его собственное осветилось блаженной улыбкой.       — Ты такая светлая, с тобой я чувствую себя спокойно и легко.       Я чмокнула его в губы и расположилась аккурат между бедер, прижимаясь щекой к тёплой груди. Сердце его билось быстро-быстро. Необычные ощущения грели меня изнутри, разжигая желание.       — А мне нравится в тебе любовь ко мне, — засмеялась я, поднимая голову, но Юра, беззлобно ухмыляясь, заткнул меня поцелуем.       Его руки шарили тут и там, легко пробежавшись по ореолам сосков, остановились на спине. Я закусила губу, повернулась к нему боком, прильнув. Юрина твёрдость упиралась мне в живот. Я взглянула на него с вопросом в полуулыбке, но прежде чем я успела придумать что-нибудь язвительное, губы мои оказались в пытке его. Голубые глаза его потемнели, дрожали ресницы.       А дальше — безумие.       — Можно?       Юра легко, едва касаясь, провёл пальцами по складкам, скрытым в воде, и необычные, более чувствительные ощущения пробежали по всему телу током. Прежде чем подвергнуть анализу дальнейшие действия, я прошептала, выдохнув:       — Можно.       Тёплая вода мягко скользила, и в сочетании с пальцами, гладящими чувствительную кожу, всё казалось шуткой, лишь щекоткой. Юра целовал плечи, оставляя грубоватые следы на шее и сжимая свободной рукой грудь.       Первый вздох упал с моих губ, как хрупкая снежинка в первый снегопад.       Юрино дыхание тоже сбилось, но выглядел он почти комично — сосредоточенным, хотя улыбка и гуляла на исцелованных губах, его волнение выдавалось торопливостью, как бы неловкостью действий.       Один палец беззастенчиво скользнул в меня. Непроизвольно я его сжала, неохотно принимая плоть, не растянутую, но сочащуюся влагой.       — Хорошая девочка, — довольно прошептал мне Юра на ухо, и мочка обожглась его дыханием. Я почувствовала ещё большую твёрдость, упирающуюся мне в спину.       Слышать от Юры похвалу непривычно. Грязные словечки срывались и раньше из его рта, но это невинное словосочетание обрело новый окрас, пестрея в моих глазах покалывающим желанием плоти. «Хорошая девочка» вздохнула ещё раз, на этот раз глубже, почти непрерывно свистя и неконтролируемо сжимаясь, пытаясь усилить эффект наполненности.       Немного странно, но…       — Как же хорошо.       Это вырвалось случайно, с возбуждённым придыханием, когда палец под каким-то особым углом согнулся внутри меня, вызывая кучу удовольствия. Чужие глаза сверкнули бездонной голубизной, и второй палец уже был внутри меня, быстро и приятно, пока Юрин язык орудовал в моём рту, со зверским желанием, жёстко и нагло. Мне казалось, всё зацикленным, быстрым, хотя любопытство и брало верх, я не заметила, как дыхание утяжелилось, став прерывистым и частым, а бёдра начали содрогаться, принося сладкое удовольствие.       — Как ты прекрасна сейчас, моя милая.       Возможно, тогда я действительно не могла представить, какова я была, но по его низкому голосу, хрипящему дыханию и румянцу на щеках могла судить — я выглядела ещё развязней. И эта мысль — как откровенно я выгляжу в его глазах — только взбодрила, пересилила меня.       Чертовски хорошо.       Юра осторожно вынул пальцы, небрежно размазал смазку по своим ребрам, игнорируя собственную эрекцию, заботливо обнял меня, и я прижалась к его груди, устало прикрывая глаза. Я была неожиданно выжата, и сонливость почти одолела меня.       Юра позаботился о гигиене, и я покорно позволяла ему мыть меня, как дитя; в другой момент, я бы воспротивилась, но сейчас сил не было, и я бы предпочла даже лечь в постель немытой. Люфовая мочалка осторожно касалась кожи, пальцы массировали кожу головы, принося особую благосклонность простотой своих действий и сквозящих нежных чувств.       Мужские руки подняли меня, и вода слегка расплескалась по плитке; обтёрли махровым полотенцем, укутывая в него и целуя в лоб. Ещё никогда я не была так благодарна ему, как в этот момент. Ничего не требуя от меня взамен, Юра уложил меня в постель, и я почти уснула в объятиях разморённого тела, но верно ждала его возвращения из ванной.       Прошло лишь пару минут, как Юра вернулся — в наспех одетой футболке, нижнем белье. Мне стоило предложить ему переодеться (я была чутка брезглива; покрытая дыханием пыльных улиц одежда меня не привлекала, уж лучше б было лечь обнажённым, ничего не скрывая), но я уснула окончательно, сжимая чужую ладонь.       И никогда сон мой не был сладок, как сейчас.       Глубоко погрузившись в него, я проснулась со свежей головой и необычайной бодростью. Солнце заливало комнату светом, на тело давило тяжестью чужого тела, но я позволила себе насладиться этим моментом, вдыхая запах Юриных волос, щекотящих мне живот. Я приоткрыла глаза: Бель дремала в ногах, Юра, подобно ей, уткнулся в мой живот, согревая его каждым своим вдохом.       Как ни странно, я не жалела ни о чём, что произошло между нами вчера. И это чувство удовлетворённости сытило меня все последующие дни.