окурки. воспоминания мелани.

***

      Щекой я могла чувствовать, как чужое сердце размеренно бьётся, а грудная клетка плавно поднимается и опускается.       Юра задремал, пока я делала задания для школы (с которыми он всё-таки не смог помочь, ведь «литература — не моя сильная сторона, милая»). Сначала всё внимание было направлено на задания, но с каждой решенной страницей терялось ощущение надобности. И потому взгляд чаще падал на столь привлекательную позу спящего, подмечал детали, вроде визга шин за окном, чириканьем птичек, едва слышным сопением сжавшегося Юры. И позже, когда, прочтя заново одно и то же задание и не поняв оттуда ни слова, я сдалась. Закрыла все тетрадки и легла рядом, обнимая его за худощавый торс.       Первое, что я увидела после своего пробуждения, — переплетенные ладони. Второе — задравшуюся футболку и светлые волоски на бледном теле. Я успела перечесть видневшиеся мне пятнышки родинок, словно звезды, разлившиеся в млечном пути, прежде чем Юра успел понять, что я уже проснулась.       Семь родинок и три пятнышка.       Широкая мужская ладонь ласково потрепала меня по голове. Я перехватила её, подняв взор на чужое лицо. Юра улыбался, лениво, но как-то беспокойно, что невольно защемило сердце. Очередное напоминание, очередной укол.       — О чём задумался?       Острый подбородок упирается в рёбра, не очень приятно, но терпимо. Мой кощей облизывает нижнюю губу, прикусывая её в задумчивости. Я пялюсь и не совсем осознаю, о чём говорят эти красивые губы:       — Я боюсь сделать тебе больно, — признался парень шепотом. Почти могу его понять. Но не до конца. — Послушай, не привязывайся ко мне слишком сильно. Ты малышка совсем, всего семнадцать…       Я не успеваю вставить и пару слов, как Юра продолжает; шершавые пальцы мягко касаются оголённой кожи, успокаивая — только неясно кого именно.       — В жизни будет куча парней, помимо меня. Тех, что будут варить тебе какао, читать книжку на ночь и обсуждать их с тобой.       Смысл его короткой речи доходит до меня неохотно и сразу же вызывает бурю эмоций. Какая, блять, куча парней?       — Ты заслуживаешь парня, который будет лечить тебя своей любовью, а не калечить, — машет головой, пытаясь убедить меня. — Я не такой, — неопределённо очертил фигуру в воздухе свободной рукой он.       — Какой же ты? — я почти шиплю, недовольно впиваясь ногтями в чувствительную кожу чуть ниже ребра. Мой мальчик даже не обращает внимания на весьма ощутимую, как я предполагаю, боль. — Ты хочешь меня кинуть?       Сводит брови, щурится, поджимая губы. Ах, если бы всё было проще без этих странных, почти надуманных проблем… Каждый беспокоиться о чём-то своём, а, раскрывая душу позже, всегда оказывается, что всё к чёрту, не нужно и волноваться. Хотя Юрина неусидчивость влияет и на меня, пожалуй, даже сильнее, чем я ожидала.       — Я хочу быть с тобой, правда.       — Что ж ты тогда затеял этот разговор сразу после вчерашнего?       Юра молчит, гладит меня по руке. В его глазах, которые он так старательно прячет, — сомнение, и мне это совершенно не нравится. Что случилось за последние пару часов? Он вновь холоден, хоть и не чересчур, но ведёт себя так, словно преграда стоит между нами.       — Мелани, ты невинна. Боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что в чужих глазах сорвать твою добродетель — значит воспользоваться тобой. Боюсь, что сорвусь сам.       — Надеюсь, Юра, ты осознаёшь, что говоря «добродетель», звучишь, как проповедник в церквушке. И почему тебя волнует чужое мнение?       Последний вопрос особенно остро впивается в нутро — Юра закрывает лицо ладони, сквозь них слышится удушливый шёпот:       — Не знаю… Я ничего теперь не знаю.       Я сама теряюсь. Говорить, что всё станет хорошо — бессмыслица, видеть будущее я не могу, а значит обнадёживать пустыми выдумками тоже. Но и подходящих слов не находится.       Сажусь, выпрямляясь.       — Юра, посмотри на меня, — прошу его, всё ещё неуверенная, правильно ли это решение.       Убираю его грубые мужские ладони с неподходяще юного, нежного лица. Он всё также сгорблен, сломлен. Аккуратно поднимаю за подбородок. Мокрая щетина колется, дорожки из слёз на его бледном лице чужеродные, неестественные. Почему? Где мягкий и открытый взгляд, полный свободы и жизни, а не зудящие красные глаза с солёными губами, которые всё также, признаюсь, хотелось целовать.       — Я не могу сказать тебе, что всё будет хорошо. Но мне с тобой очень — ты слышишь меня? — очень-очень хорошо. И я хочу сохранить тебя, себя, нас вместе. Хочу тебя во всех смыслах. И мне плевать на других.       Я обнимаю его, бережно раскачивая его в руках, как дитя. Стараясь показать его защищённость тут, со мной. Несмотря на все недомолвки, я словно шепчу ему: «Я рядом, я всегда буду рядом».       К сожалению, тогда я знать не знала, что так будет не навсегда.

***

      Суббота текла лениво, мягко касаясь прядями жидких волос из безграничного времени, что — о, какой же оксюморон! — было ограничено. Каждый человек в какой-то момент задумывается о Времени. Что оно значит индивидуально для тебя и меня, для старого и младого, для человека в самом рассвете сил, для полного жизни или почти лишённого его, вымотанного работяги?       Кого-то подобные мысли об ускользающем Времени, моменте, текущем сквозь пальцы, как песок, осыпающийся с нас, как с трухи дряхлых памятников, истлевших под безжалостным, жестоким Временем, настигают лет в семь, кого-то — в двадцать восемь, другого — в пятьдесят шесть.       Но все мы будем там, только неясно — где именно. Где-то мы точно будем.       Будучи детьми, нам кажется, что мир встретит нас радостно, что ты — главный герой этой истории, и Время пощадит тебя. Кажется, что впереди ещё годы, годы юности и молодости, но вдруг ты вырастаешь и чаще всего даже не замечаешь, как вдруг тебе двадцать три, в толпе потных, нетрезвых людей, и ты потерян, как бывают потеряны лишь дети, но взрослые — или те, кто ими притворяется, — указывают.       Говорят, о чем следует мечтать женщине, думать, во что одеваться и с кем спать. В восемнадцать — университет на бюджет, первый секс с парнем года так за три отношений. В двадцать два муж, общий дом, работа возле дома и собака. В двадцать четыре первый ребёнок, затем — второй. Переломный момент с мужем где-то между двадцатью шестью и двадцатью восемью. В тридцать начинаешь пользоваться кремом от морщин, водишь детей в сад и работаешь-работаешь-работаешь, моешь посуду за мужем и убираешь весь дом от игрушек. В сорок отпуск на море, любящий муж, одна подружка и дети, готовящие на мангале дымящийся труп телёнка. В пятьдесят становишься бабушкой, в пятьдесят три дважды, и, если повезёт, в пятьдесят пять уже трижды. В шестьдесят четыре смерть мужа, в семьдесят три — твоя.       Последние годы жизни только и думаешь, как жалко-стыдно-больно. Не вернуть годы, когда ты молод, готов попробовать что-то новое и не пожалеть об этом. Время не жалеет никого — это осознание слишком больно бьет в твоё полуслепое сознание. «Ни-ко-го», — шепчет на ухо игриво ухмыляющаяся тень прошлого.       Ни-ко-го.       — О чём думаешь? — спрашивает Юра, своим вопросом нежданно нарушая тёмные рассуждения.       Я поворачиваюсь, задевая его холодные руки лбом. Кончики пальцев приятно охлаждали разъедавшие разум мысль. Серьезно всматриваясь в полуулыбки, отливавшие голубым глаза и серые тени под глазами, признаюсь:       — О том, как бы не жалеть о своей жизни впоследствии.       Это тяжёлая тропа, тяжёлый разговор, но я не хочу врать. Однако Юра понятливо кивает, прикрывает глаза и сглатывает, прежде чем позволить себе прокомментировать.       — Я тоже думаю об этом, но, поверь, ты всё равно пожалеешь, в независимости от правильности твоих решений.       Тепло, исходящее от него греет, несмотря на холодные руки и неприятную тему для разговора. И всё-таки я хочу сменить её.       — Ты знал, что маленькие дети слышат голоса? Типа, в их головах могут вестись даже диалоги.       — Поэтому они говорят сами с собой? — приподнимает брови Юра, продолжая качать ногой и рассматривая гостиную со всех сторон. Он выглядит увлечённым, но рассеянным, даже чуточку сонным.       Лёгким движением я заправила передние пряди за уши, рассматривая Юрин профиль и кусая губу в попытке скрыть усмешку. И, заметив пристальный чужой взгляд на своей коже, обыденным тоном рассказываю своему гостю что-то ужасающе интересное:       — Поэтому говорят, что маленькие дети видят призраков.       Я надеюсь вызвать жуть фактами, удивившими меня саму. В голову почему-то приходит клише о просмотре хоррора, во время которого прижимаешься ближе, лишь бы…       — Я не верю в призраков.       Юра прерывает мои размышления, возможно, перетёкшие за те мутные, не обозначенные нами границы. Он, видимо, нагляделся гостиной и лежит, опёршись на спинку дивана. С полуулыбкой следуя взглядом за сцепленными руками и большим пальцем гладя тыльную сторону моей ладони, он приподнимает брови, ожидая услышать продолжение. Или вопрос.       — Вообще? Типа, тебе не кажется, что дедушка не услышит тебя и не приснится, когда ты этого захочешь? — я поджимаю губы, только вспомнив, словно ожог, лицо дедушки, обрамлённое глубокими морщинами и его неповторимый запах овечьей шерсти свитера и табака, крепкого кофе и чего-то ещё, вымывшегося из памяти.       — У меня он жив, — улыбается Юра. В уголках его глаз, в кругах под глазами, даже в тоне голоса чувствуется усталость. Приливами вины, я приподнимаю губы в слабой улыбке: «Везёт». Несправедливость царапает изнутри: ему двадцать два, но у него жив дедушка, мне же семнадцать, а его нет в живых уже больше шести лет. Мрак.       Я умолкаю. Усталость передаётся через прикосновения или что? Юра молча поднимается и обнимает меня; голова находится на уровне его грудной клетки, сердце в нём бьётся размеренно, словно передавая спокойствие венозно, а там, на кончиках пальцев, через крошечные капилляры, отправляет его и мне. Кажется, проходит лишь пара минут, но их хочется растянуть на вечность. И почему я так долго откладывала нашу встречу? С ним так спокойно и легко. Он просто способен меня понять. Разве нужно что-то большее?       — Так почему на самом деле дети слышат голоса?       Юрин голос приглушён, вопрос теряется где-то в моих волосах или где-то на затылке, но он смешит меня своей неожиданностью. Я хихикаю.       — До какого-то возраста дети не умеют различать собственные мысли и голоса. Им кажется, что это другой голос предлагает назвать куклу Тилли или каким-нибудь таким смешным именем, сделать что-то такое…       — Правда?       Он так удивлённо смотрит на меня, несколько наивно или наигранно, но… Это так греет душу. Его небезразличие и старание меня поддержать действительно ощущалось. И ощущалось таким тёплым комочком внутри. Нежно-нежно.       Мы смотрели друг на друга, на моих губах цвела широкая улыбка, и осознание собственного счастья окунало меня в эйфорию своих прекрасных свежих чувств, юных белоснежных фиалок. Я была чиста. И, словно подсознательно ощущая моё состояние, Юра улыбнулся в ответ; его губы коснулись сначала кончика моего носа, затем — лба, кончиков губ. В его действиях сквозила ответная любовь, мягкость. В этот момент я испытывала самую искреннюю долю своих эмоций. Я старалась запечатлеть его как можно чётче. Делясь этим секретом, я чуть придвинулась, ещё ближе, чтобы выдохнуть в губы, шёпотом, самую личную в жизни вещь:       — Я счастлива.       Мой парень (в ту минуту, это определение или звание, даже не знаю, казалось самым правильным) улыбнулся, и, перед тем, как поцеловать меня вновь, с какой-то долей настоящего романтизма, героя из детских сказок выдохнул прямо в губы, согласившись со мной (и принёс мне этим большое удовольствие):       — Я счастлив быть с тобой.       Платоническое желание овладеть его душой касается желания животного, сливаясь в нечто остро-нежное, едко-дурманящее. Целовать его со всей щемящей нежностью означало целовать с желанием поцеловать его душу. Вылизывать укусы на бледной шее и вылавливать каждый неровный выдох-полустон приравнивалось к желанию овладеть его телом. Не дразняще медленно, но и не торопясь.       Возможно, это всё также неловко и стеснительно выглядит, как и чувствуется, но я нетерпеливо опускаюсь ниже, губами очерчивая ключицу. В два движения Юра снимает футболку, тянет меня на себя за горлышко свитера, и мы вместе падаем на диван.       Вообще-то мне кажется, что всё выходит нескладно. В голове слишком много стереотипов, наложенных обществом и отчасти родителями. Скрытность того, что происходит у соседей за стенкой и в спальне родителей. Но всё же как-то странно. Не хорошо и не плохо.       Я чувствую себя смущённой и одновременно — лёгкой, влюблённой. Кажется, что я живу этими ощущениями; кажется, что я живу каждым моментом, проведённым вместе; кажется, что я живу.       Живу полуулыбками, чуткими фразами, воздушными касаниями; переплетением наших рук, запахом его тела, несомненно, приятного. Живу с мыслью о его тепле, любви, об исполненных и только зарождающихся мечтах.       Между нами нет преград.       Юра послушно растягивается, отдаваясь мне безукоризненно и предоставляя свободу действий. «Делай всё, что хочешь» — разрешает мне шёпотом, почти целуя хрящик и задевая прохладными губами проколотую мочку.       Сначала я не знаю, что делать. Опираюсь на его плечи, задумчиво изучаю взглядом привычные лицо и тело. Боюсь сделать что-то не то, но всё же любопытничаю, испытав на пробу новое положение ролей.       Осторожно отсаживаюсь, спускаясь чуть ниже. Я целую каждую родинку; сжимаю мягкие кудри, путаясь в них пальцами. Случайно задеваю выпирающие тазовые косточки и ребра, поднимающие в такт размеренному дыханию. Переплетаю наши пальцы, на фоне моих мужские кажутся громоздкими, но всё также изящными. Кристально-чистые глаза с тонкой голубой радужкой смотрят на меня с улыбкой, блаженной, почти равной эйфории влюблённого.       Что-то заставляет чувствовать меня неуютно, словно я упускаю важную деталь, словно я во сне.       Но я смиренно предаюсь любви и восхищаюсь сводящим с ума ощущением власти над другим человеком. Заставлять другого обнажаться, раскрывая душу, привязывает ещё сильнее… И выгибаться от удовольствия, принесённого неумелыми губами, безумно воодушевляет…       Головка возбужденного члена заинтересованно поднялась, задев мой подбородок. На ощупь мужской половой орган не очень отличался от влажного женского лона. Юра розовел, слегка жмурился и прикрывал подобно стыдливой девице глаза. Я тоже смущена, но академический интерес стоит выше неудобств. Поначалу неловко, едва касаясь, я пальцем провожу по длине члена, налившегося кровью, вызвав невольный вздох из искусанных губ моего мужчины. Всё совсем как в самых смелых полуночных местах.       Моего мужчины…       Ведь он — со своими голубыми глаза, розовыми влажными губами, целующими меня исступленно и с любовью шепчущими «ты моя, моя», имеет надо мной большую власть, чем я полагала.       — Моя.       Ещё несколько минут — и мужское семя остается на моих руках грязным пятном любовной истории, как в той дешёвой книжке в мягкой обложке.       Короткий поцелуй, закреплённый сладким послевкусием чужого удовольствия, приятнее, чем я предполагала. «Хорошая девочка» — похвала, которой я удостоилась тогда, въелась под кожу.       Юра заботливо вытирает мои руки и лицо салфетками, целует в уголок губ, и я чувствую, как щемит сердце. С каждым днём становясь всё ближе, рискую оставить его в сердце навсегда.       Слышится замок ширинки, и, прежде чем я успеваю наглядеться на следы губ и понадеяться, что никто не поставит их поверх моих — никогда, — молодой человек скрывается за дверями спальни.       Откидываюсь на подушки дивана и прикрываю глаза, выдыхая.       Когда я пойму, что люблю? И когда я скажу ему об этом?       Стоит ли сейчас, когда он, стоя передо мной на коленях, заботливо натягивает на ножки носки и касается губами так, что становится немного щекотно, признаться? Или позже, в порыве чувств выкрикнуть слова, вдруг приобретшие большую значимость?       Только не сейчас.       Потом как-нибудь.

***

      Тем временем мир вертелся не только вокруг моих отношений и новизны сексуального опыта. Учитель требовал сделанную контрольную, а я понятия не имела, что за дисциплина это была. Одноклассница приглашала на сеанс кино сразу после последнего урока во вторник, но я ещё думала над ответом. Что ответить на навязчивую потребность быть рядом?       Папа звонил накануне.       Это был вечер понедельника, майский закат розовыми лучами касался облаков, и те таяли от очередной ласки уходящего солнца. Свистел чайник, на фоне шла первая часть «Дневников принцессы», я вспоминала, как хотела в детстве стать такой же изящной и любимой. Но это было прежде, чем высохло молоко на губах.       — Доча, как там у тебя дела?       На фоне — телевизор и шипящая сковорода. Я улыбаюсь своим воспоминаниям. Как же хочется вернуться в родительский дом поскорее.       — Да так, всё как всегда. До первого экза всего, — считаю дни, с ужасом осознавая, как мало осталось мне времени… — три дня, представляешь?       На конце трубки добродушно усмехаются, папа уговаривает меня, что всё это «чепуха». Отвлекает меня рассказами о жизни дома, жалуется, что мама ночует у подруги, оставив бедного его наедине с «собой, пивом и готовкой». Обещает, что скоро они вместе приедут ко мне.       Всё внутри сверкает от ожидания. Мне так хочется вновь увидеть их, почувствовать осязаемую любовь и поесть маминой еды, а не короткие смс с плюсом на карте.       — Перезвоню чуть позже, Ань! Я спалил тряпку… — бормочит отец в трубку и скидывает её.       Я выключаю кипящий чайник.       Когда девочка в платьице с рюшами стала мной? Где этот невинный ребенок, шепотом признающийся, что несколько раз произносил «плохие» слова? Неужели почти бессердечно размышляющая о смерти я — есть тот ребёнок, с непониманием наблюдающий, как папа-герой плачет, сожалеющий обо всем и на коленях стоящий промозглым холодным днём?       Родители развелись несколько лет назад, почти сразу после смерти дедушки. А потом снова сошлись.       Мне было всего двенадцать.       Видеть отчуждённость когда-то любящих друг друга близких больно. Словно вонзают стёклышки в твою обнажённую, совсем доверчивую спину.       Плакала каждую ночь, обижалась на них и ненавидела себя, обвиняя раз за разом собственную глупость, изуродованность. Часами рассматривала себя в зеркале, мысленно уничтожая каждый миллиметр.       Но никто не говорил мне, что я виновата.       Просто родители разлюбили друг друга, и мои розовые очки, в которых был мир, где мама и папа любят друг друга, а не других дяденек и тётенек, с дребезжанием разбились, впившись и оставив глубокие шрамы где-то там, в глубине. Шрамы болели, а оставшиеся внутри осколки напоминали о себе режущей болью где-то у горла, то и дело норовясь его перерезать.       Однако я уже привыкла жить в сантиметре от острия ножа и чувствовала себя счастливой как никогда.

***

07:21 mld8nk: Ни пуха, ни пера, милая, ты всё напишешь🖤       Сообщение заставляет улыбнуться, хоть и немного нервно. Экзамен по математике уже сегодня.

07:21 melanie_: к черту

      Недолго думая, добавляю:

07:23 melanie_: молюсь со вчерашнего вечера.

      Не стоит и говорить, что мама поставила свечу в церкви за благополучие сдачи экзаменов… Раньше это показалось бы мне суеверной глупостью, но сейчас я расставляю свои приоритеты иначе. 07:25 mld8nk: На коленях?       Ну конечно. Что ещё можно было ожидать?

melanie_: ты ужасен

***

13:12 melanie: это был пиздец.

13:22 mld8nk: Всё настолько плохо?

melanie_: не представляешь насколько