окурки. воспоминания мелани.

      Впрочем, слово «дурацкий» я выбрала не случайно — именно оно точнее всего описывало моё безмятежное состояние. Однако квартира, в которую мы попали, оказалась совсем не такой, какой я ожидала её увидеть.       Старая, но не очаровательно-винтажная, а по-настоящему бедная. С высокими потолками, которые делали её похожей на декорацию к странному, тревожному спектаклю. Обои — тканевые, выцветшие, местами обшарпанные — словно остались с прошлого века. Краска на потолке потрескалась и облупилась. Стены были сплошь увешаны картинами — мрачными, кричащими, с искажёнными лицами и выпученными глазами. Они смотрели на меня со всех сторон, и мне казалось, что следят за каждым движением.       В углу, у высокого окна, занавешенного тяжёлой бархатной тканью зелёного цвета, стояла высокая обнажённая скульптура. Женщина с прекрасным лицом и неестественно вытянутыми тонкими руками тянулась куда-то в пустоту. От этого зрелища мне стало не по себе — холодок пробежал по спине, хотя в квартире было душно.       Пахло странно. Смесью старой пыли, которая, казалось, въелась в эти стены навсегда, каких-то приторных, тяжёлых благовоний и ещё чем-то… От этой убийственной смеси слегка кружилась голова и подташнивало.       Везде были люди. Они сидели на полу, на подоконниках, на продавленном диване, обтянутом выцветшим велюром. Кто-то пил прямо из горла — кажется, самогон, — кто-то курил, целовался. Они казались мне странными, чужими, почти нереальными — словно персонажи того самого тревожного спектакля, в декорации которого мы случайно забрели.       Незнакомые не только по лицам, но по самим себе — по своим ценностям, идеям, образу жизни. Я испытывала к ним брезгливость и лёгкое презрение.       Я вцепилась в Юрину руку. Он сжал мою в ответ, и при одном взгляде на него я осознала: всё это, показавшееся мне диким, было ему родным, знакомым. Его глаза в приглушённом свете казались почти воодушевлёнными и такими же…       — Всё нормально, — шепнул он мне на ухо, прервав поток мыслей, и его тёплое дыхание на миг перекрыло чужой липкий запах. — Мы ненадолго.       Я кивнула, стараясь ему поверить. Убедить себя, что это просто мои тараканы, моя вечная тревожность, которая не вовремя решила напомнить о себе. Юра вообще вырос в этом… Если не хуже! А тут было вполне цивильно. И все эти картины, быть может, принадлежат хозяину квартиры — какому-нибудь взбалмошному художнику?       Всё было не так плохо, уверяла я себя. Кто-то здесь весело смеялся, лениво распивая пиво. Другие танцевали, наслаждаясь собой и моментом. Нет никаких различий между мной и ними. Не стоит задирать нос.       Женя с Софией уже растворились в толпе — их громкие голоса доносились то из одного угла, то из другого, смешиваясь с чужими разговорами и музыкой из чьих-то колонок. А Юру вдруг кто-то окликнул — тощий парень с длинными патлами и широкой улыбкой, сидящий на подоконнике.       — Юра! Брат! Иди сюда!       Юра посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — может, сомнение, а, может, любопытство.       — Я быстро, — сказал он. — Поздороваюсь и вернусь. Ты пока постой здесь, ладно?       Я снова заставила себя улыбнуться и кивнула. Он поцеловал меня в висок и пошёл к окну, а я осталась стоять посреди этой странной комнаты, среди этих странных людей, чувствуя, как липкий дискомфорт медленно заползает под кожу.       Я потеряла из виду Женю почти сразу после того, как ушёл Юра, но продолжала перемигиваться с Софи. Она танцевала неподалеку и жестами звала с собой. Иногда я теряла её из виду — людей было так много, и с каждым мгновением появлялось ощущение, что их становилось всё больше, — однако вскоре снова находила по её шарфику, который в порыве танца оказывался в поднятых руках.       Однако, даже глядя на веселящуюся подружку, без Юры под боком было одиноко. И с каждой минутой — всё тревожнее.       Я старалась не обращать внимания. Смотрела на картины, на скульптуру, на облупившуюся краску. Наблюдала за пьющей смелыми глотками Софией. Считала про себя.       Раз-два-три. Вдох.       Четыре-пять-шесть. Выдох.       Когда кто-то толкнул меня плечом, прервав мой счёт, я вздрогнула всем телом и обернулась. Настроение у меня сильно ухудшилось и лучше бы этому нахалу провалиться сквозь землю.       Где там Юру носит?       Передо мной стояла девушка — это она меня задела. Примерно моего возраста, высокая, с длинными светлыми волосами, влажными от танцев — они прилипли к вискам и шее. Вся вспотевшая, раскрасневшаяся, но при этом очень симпатичная. Яркие голубые глаза, пухлые губы, открытая улыбка. На ней была приталенная рубашка, застёгнутая лишь на две пуговицы — отчего кружево бюстгальтера и немаленькая грудь были на виду. Короткие шорты, едва прикрывающие бёдра. И куча украшений — длинные бусы, кольца на каждом пальце, серьги, пирсинг в брови и носу. Вся такая сверкающая, загорелая, с впалым животом, который почему-то выглядел скорее красивым, чем болезненным. Привлекательная, одним словом.       — Привет! — крикнула она бодро, перекрывая музыку.       Я кивнула, поймав себя на том, что всё ещё сжимаю себя за плечо, которое она задела. Глупо.       — Пошли танцевать! — она выразительно повела плечами и, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку.       Она схватила меня за руки — пальцы у неё были горячими и цепкими — и, не дожидаясь ответа, потащила за собой. Я не сопротивлялась. Тело казалось чужим, ватным, а её ладони — единственной реальной точкой в этом липком кошмаре.       Оказалась она необычайно сильной для своего хрупкого телосложения. Я едва поспевала за ней, лавируя между чужими локтями, спинами, чьими-то вытянутыми в танце руками.       В той части комнаты музыка оказалась громче — басы били прямо в грудную клетку, — а людей больше. Пахло там иначе — перегаром, сладким дымом, разгорячёнными телами. Блондинка остановилась и сунула мне в руку пластиковый стакан. На дне плескалась тёмная жидкость со льдом.       — Виски с колой! — крикнула она мне в ухо. — Пей, расслабляйся!       Я посмотрела на стакан, потом на неё. Она улыбалась так легко, будто мы давние подруги. Однако, несмотря на слабость, я поджала губы и поставила стакан на журнальный столик — шаткий, залитый чем-то липким. Блондинка проследила за моим движением, но расстраиваться не стала. Или сделала вид. Она снова схватила меня за руку, потянула ближе к центру комнаты.       Блондинка уже начала танцевать.       Пластично, расслабленно — у неё это получалось само собой, словно она всю жизнь только этим и занималась. Её руки легли мне на плечи, потом скользнули на талию. Я не придала этому значения — так танцевали все вокруг. Горячие прикосновения делали меня ещё более скованной. Я попыталась двигаться в такт. Неловко и даже чуточку стыдно.       Она прижималась ко мне бёдрами, её пальцы оглаживали бока. Я чувствовала жар её тела, запах пота и дешёвых духов, видела, как блестят в полумраке её глаза. Я старалась не думать о том, что я осталась одна, в компании незнакомцев, а Юра не отвечает на смс. Мне оставалось просто двигаться, просто дышать, просто не чувствовать себя белой вороной в этом странном, чужом месте.       Но что-то было не так.       Я не сразу поняла, что именно. Только когда её руки поднялись выше, одна легла на затылок, другая — на щёку. И когда её лицо приблизилось, я окончательно осознала всю глупость своей наивной натуры. Вот же дура!       Но было поздно — её влажные тёплые губы коротко, игриво целовали мои.       Я была так удивлена, что отстранилась не сразу. Блондинка улыбнулась, по-птичьи склонив голову, будто спрашивая: «Что не так?»       Я не знала, что ответить. Ощущение, что я нахожусь в чужом месте и теле захватывали всё сильнее. Раздражившись взгляда её простецких голубых глаз, я просто покачала головой, разжала её пальцы на своей талии и сделала шаг назад. Она не стала удерживать — крикнула «Пока!» и тут же нашла глазами кого-то другого в толпе. Я торопливо отошла в сторону, толкаясь в толпе таких же разгорячённых молодых людей.       Мои губы горели, и я навязчиво вытерла их тыльной стороной ладони. Оказывается, не очень приятно целоваться с человеком, к которому нет чувств. Мокро.       Я снова протёрла губы рукой. Внутри разрасталась какая-то нелепая, почти смешная неловкость. Я даже почти хихикнула.       Глупость. Какая дурацкая глупость! Юра будет надо мной смеяться!       Я похлопала себя по карманам в поисках телефона. Впрочем, он оказался пуст: никто мне не писал. А цифры на экране показывали уже второй час ночи. Я подсчитала: Юры не было уже больше часа.       Время тянулось. Минуты превращались в вечность. Женя с Софией где-то затерялись, их голоса стихли, растворились в общем гуле, и взлетающего вверх шарфика в белый горошек больше не было видно. Юра не возвращался и, походу, телефон в руки не брал: я успела настрочить ему около двадцати бессмысленных, однотипных сообщений, так и оставшихся непрочитанными.       Я пробиралась сквозь толпу, двигаясь к окну, в ту сторону, где он исчез, и музыка била в уши так, что закладывало. Басы вибрировали в грудной клетке, смешиваясь с тревогой. Люди расступались неохотно, кто-то задел меня плечом и даже не извинился, кто-то проводил липким, оценивающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. Я чувствовала себя лишней, незваной гостьей на этом странном празднике жизни.       Балконная дверь была приоткрыта. Я вышла.       Сначала я увидела две фигуры, стоящие у перил. Одну я узнала сразу — Юра, его кудри, его сутулая спина. Второй оказался тот самый парень с длинными патлами, который окликнул его в начале вечера. «Брат». Они стояли близко, курили и смотрели в небо.       Я замерла в дверях, не решаясь подойти сразу. Музыка сюда доносилась приглушённо, но всё ещё громко — гул басов, голоса из комнаты, чей-то пьяный смех.       — …а вот Орион, видишь? — голос патлатого был вялым, растянутым. Он тыкал куда-то в небо пальцем с обкусанным ногтем. — Три звезды в ряд. Пояс…       Юра кивнул, не отрывая взгляда от неба. Он держал в руке сигарету.       — А вон та, яркая, — сказал Юра. Голос у него был тихий, чуть хриплый. — Сириус.       — Сириус — это созвездие Большого Пса, — лениво поправил патлатый. — Ты хоть помнишь, чё мы смотрели в общаге?       Юра усмехнулся. Коротко, одними уголками губ. Не оборачиваясь.       — Помню. Ты тогда сказал, что я романтик хренов.       — А ты и есть романтик хренов, — патлатый хохотнул и забрал у него из рук дымящуюся самокрутку. Затянулся, сощурился, выдохнул в сторону. — Ты всегда звёздами девок цеплял. Помнишь эту…? Как её?       Я замерла.       Юра не ответил. Просто стоял, смотрел вверх, и я не видела его лица.       В груди что-то кольнуло. Звёзды. Это он мне рассказывал о них в нашу первую настоящую ночь — когда мы сидели на крыше его дома, и он показывал на созвездия, а я думала, что это что-то особенное, только наше. Оказывается, нет. Оказывается, это просто приём, чтобы клеить «девок»…       Патлатый повернул голову в мою сторону. Заметил.       — О, Юр, эт, кажется, твоя.       Юра обернулся. Медленно, не спеша. И я успела рассмотреть его лицо — бледное, расслабленное, с полуприкрытыми веками. Я подумала: устал. Он просто устал. Мы приехали поздно, он много работал на этой неделе, а тут ещё эта дурацкая тусовка, старые знакомые. Конечно, он выглядит уставшим.       — Мелани, — сказал он, и голос был ровный, спокойный. — Иди сюда. Смотри, какое небо.       Я судорожно вздохнула липкий воздух, прежде чем шагнула ближе. Патлатый скользнул по мне взглядом — сверху вниз, оценивающе, как рассматривают вещь. Мой золотой топ, мои брюки, мои туфли на каблуках — ничто не осталось без внимания. Я почувствовала, как внутри поднимается брезгливость. Он был тощий, грязный, с обкусанными ногтями и мутными глазами. А я не скрывала отвращения на лице. Пусть видит.       — Привет, — бросила я сухо и отвернулась к Юре.       Он стоял рядом, и от него пахло дымом, табаком и потом. Но я списала это на духоту квартиры. Или на этого «брата» — да уж…       — Ты давно здесь? — спросила я. — Я тебя ищу.       — Да так, — Юра пожал плечами. — Дышим.       Он протянул мне то, что держал в руке.       — Будешь?       Я посмотрела вниз. Криво скрученная сигарета, коричневатая на свету. Пахло от неё сладко и чуть приторно — не так, как от обычного табака. Что-то не так, я поняла это в этот же миг. Однако всё равно спросила, сжимаясь от внутреннего напряжения.       — Что это?       — Да так, — повторил Юра. — Ничего.       Патлатый хмыкнул.       — Ты чё, не в теме? — спросил он, глядя на меня с ленивым любопытством. — Хорошая девочка, да?       Я проигнорировала его. Смотрела только на Юру, глупо лыбящегося во весь рот.       — Это трава? — спросила я. Голос дрогнул.       Юра моргнул. Несколько раз, медленно. Посмотрел на самокрутку, потом на меня.       — А, — сказал он. — Ну да.       Так просто. Как будто ничего особенного.       Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не потому, что я не знала, что он курит. Знала. Но он обещался, говорил, что завязал. Он клялся. «Ты моё спасение», — говорил Юра. А теперь стоит здесь, на балконе, с этим… с этим грязным типом, который только что рассказал мне, что «звёзды» — это его стандартный приём.       — Юра, — сказала я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Поехали домой. Пожалуйста.       Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — может быть, тень вины, может быть, просто рассеянность. Он моргнул ещё раз.       — Сейчас, — сказал он. — Я сейчас.       Но не двинулся.       Патлатый снова затянулся, глядя на нас с ленивым интересом.       — Домой? — переспросил он с усмешкой. — Юр, ты чё, подкаблучником стал?       Юра не ответил. Просто стоял, сжимая в руке дымящийся косяк, и смотрел на меня. Его взгляд был какой-то… пустой. Не злой. Не пьяный. Просто отсутствующий. Я подумала: может, он правда устал. Может, это просто усталость. Может, он сейчас докурит и мы уедем.       — Ты иди, — сказал он вдруг. — Я догоню.       — Нет, — я покачала головой. — Пожалуйста, Юра. Мне здесь не нравится. Мне страшно.       Я не хотела говорить «страшно». Это звучало слабо, но… Именно это и было правдой.       Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Иди. Я сейчас приду.       Но он не пошёл за мной. Он снова отвернулся к перилам, опёрся на них локтями и затянулся. Снова.       Я стояла и смотрела на его спину. На его кудри, растрёпанные ветром. На его худые, острые лопатки, которые проступали сквозь тонкую ткань футболки. И чувствовала, как между нами вырастает стена. Невидимая, но от этого ещё более реальная, более непреодолимая. Я была здесь, на этом балконе, в двух шагах от него, но он был бесконечно далеко. В другом мире, куда у меня не было доступа.       — Она у тебя слишком правильная, — беззаботно отозвался Юрин приятель и глубоко затянулся.       Ещё один придурок.       Я развернулась и пошла искать ванную. Мне нужно было спрятаться, перевести дух, не разреветься при всех этих чужих людях, не показать им свою слабость. Да хотя бы просто выдохнуть.       Ванная комната оказалась такой же обшарпанной, как и всё остальное. Кривое зеркало в пятнах, ржавые подтёки на раковине, плитка, отвалившаяся в углу.       Воняло там просто невыносимо. Запах дешёвого алкоголя, перегара, чужой рвоты — кто-то не добежал до унитаза, и на полу, у стены, темнело мокрое пятно — смешивался с запахом травки и какой-то затхлостью, сыростью, которой, казалось, пропитались здесь все стены.       Меня вывернуло. Я успела наклониться над раковиной, но всё равно часть попала на край, и я замерла на секунду, глядя на это, а потом меня вырвало снова.       Я стояла, согнувшись, держась за холодную раковину, и меня всё ещё выворачивало — хотя желудок уже был пуст. Сухие спазмы сжимали горло, и я не могла остановиться. Не могла вдохнуть этот проклятый воздух, пропахший чужой рвотой и дешёвым самогоном. Мои брюки — красивые, облегающие, которые я выбирала так долго — испачкались. На золотом топе с пайетками темнело мокрое пятно. Пайетки больно впивались в кожу, когда я наклонялась.       Во рту был отвратный привкус рвоты, все испытываемые мной в те минуты эмоции захватили меня разом, вцепились, вгрызлись, не давая дышать этим мерзким воздухом.       Слёзы потекли сами. Я даже не поняла, когда начала плакать. Я смотрела на мутное, в трещинах, зеркало напротив и видела в нём своё отражение — незнакомку с размазанной тушью, красными, мокрыми глазами и совершенно пустым, отсутствующим взглядом.       «Слишком правильная»?       В груди было тяжело — так тяжело, что хотелось разбить это грёбаное зеркало. Хотелось заорать во всё горло от боли так, чтобы музыка на той стороне захлебнулась, чтобы эти люди обернулись и хоть кто-то заметил, что мне здесь больно. Что я не должна была сюда приходить. Что я не такая, как они.       Я злилась. Сука. На него и даже на себя. И на ту блондинку, которая поцеловала меня, а потом, наверное, рассказала всем, какая я дура. На Юру, который, блять, обещал. Клялся. «Ты моё спасение»… Какой же он лжец! А теперь стоит на балконе с этим грязным типом, смотрит на звёзды… Сволочь! Все его слова оказались пустышкой.       Мне не хотелось делить с ним одно пространство и дышать одним воздухом… Я умылась ледяной водой из-под крана, прополоскала рот. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз и осознала, что всё это время… Я всегда знала, к чему это приведёт.       Я вышла из ванной. Музыка ударила в уши сразу — басы, крики, чей-то пьяный смех. Я шла сквозь толпу, ни на кого не глядя. Мне показалось, что меня окликнули, но я не обернулась. Чужие локти, чужие спины, чьи-то руки, которые тянулись ко мне, но я их не видела. Прочь из этой квартиры.       Не знаю, был ли среди той толпы Юра. Мой разум был словно затуманен, и я всё ещё хотела рыдать. Когда я обернулась ещё раз, чтобы посмотреть, нет ли всё же там Юры, я увидела ту блондинку, которая поцеловала меня. Она смотрела прямо на меня.       И улыбалась.       Я застыла на месте. Внутри всё сжалось.       Она наклонила голову, а затем отвернулась и снова влилась в тусовку из танцующих.       Я развернулась и почти выбежала на улицу.       Холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнула — первый нормальный вдох за этот бесконечный вечер. И поняла, что всё ещё плачу.       А ещё в сердце разочарованно билась одна лишь мысль: Юра так и не вышел за мной.       Всё в голове перемешалось.       Меня трясло. От холода, от усталости, от осознания, которое медленно, но верно просачивалось в моё сознание. Осознание того, что я не могу его спасти.       Я стояла посреди улицы и разглядывала мигающие разноцветными огнями окна той странной квартиры в надежде увидеть там его.       Он там, наверное, всё ещё на том балконе, с этим тощим парнем, с его грязными руками и пустыми глазами. Смотрит на звёзды, которые показывал когда-то мне. Или уже внутри, танцует с той блондинкой, или пьёт, или просто сидит в полумраке, глядя в одну точку.       Или снова курит это дерьмо.       Я снова заплакала, но теперь тише.       Я никогда ему этого не прощу.       

***

      Сердце колотилось где-то в горле, когда я набирала код домофона. Пальцы не слушались, и я сбилась два раза, прежде чем механизм щёлкнул и дверь открылась. Лифт вызывать не стала — пошла пешком, перепрыгивая через две ступеньки, спотыкаясь в темноте и тяжело дыша. Да пусть я задохнусь от недостатка кислорода, но перестану думать. Сколько бы я не пыталась убежать, перед глазами всё также стояла та картина на балконе… Он. И дым вокруг него.       Надо забрать вещи. Забрать всё. Чтобы не осталось ни следа, ни зацепки, ни повода вернуться.       Я замерла в прихожей, не снимая обуви.       Наша квартира встретила меня тишиной и запахом — нашим запахом. Смесью его сигарет, моих духов, утреннего кофе и чего-то неуловимого, что было просто «мы». Этот запах ударил в нос, и у меня подкосились колени.       К горлу снова подступила тошнота.       Я включила свет в прихожей. В спальне. На кухне. Свет везде, чтобы разогнать эту проклятую, липкую темноту, в которой мне мерещились его руки, его губы, его голос.       В спальне всё было по-прежнему. Наша неубранная с утра кровать, его футболка, брошенная на спинку стула, моя косметика на тумбочке. На подушке ещё осталась вмятина от его головы.       Я подошла к шкафу. Распахнула обе створки.       Наши вещи висели рядом — его чёрные рубашки, мои платья, его джинсы, мои куртки. Перемешались, переплелись, как и мы сами.       Я начала хватать всё подряд. Свои джинсы — скомкала, запихнула в первый попавшийся пакет. Свои футболки — туда же. Свитера, которые он любил на мне, потому что они были мягкими и он мог зарываться в них лицом, — в пакет, в пакет, быстрее!       Руки тряслись, и я срывала вещи с плечиков так, что некоторые падали на пол. Я пинала их ногами, потом наклонялась, хватала и тоже запихивала в пакеты.       Мои кроссовки, мои туфли, мои балетки — все полетели в большую сумку. Косметика с пыльной тумбочки — тюбики, баночки, кисти — всё в пакет, не глядя, не разбирая. Зарядки, наушники, книги, которые я притащила сюда и так и не дочитала, — всё летело в бездонную чёрную дыру пакетов.       Я выдвигала ящики комода и просто высыпала содержимое. Моё бельё, мои носки, мои пижамы — всё перемешалось, скомкалось, но мне было плевать. Лишь бы быстрее, лишь бы убраться отсюда, лишь бы не видеть больше этих стен, этой кровати, этой жизни.       Но потом я замерла.       Взгляд сам упал на зеркало.       Я смотрелась в него сегодня вечером — перед выходом — и была совсем другой… Крутилась, поправляла топ, улыбалась своему отражению. А Юра стоял в дверях, смотрел на меня…       Мы могли возвратиться сюда, чтобы заняться любовью. До упоения целоваться и наслаждаться каждой секундой своей молодости, полной свободы.       Да уж. У кого-то было слишком много свободы…       Мне хотелось себя пожалеть. А ещё больше хотелось — остаться тут, прибиться к краю кровати и… Ждать? Дура.       Какая же я идиотка.       Я заставила себя посмотреть в зеркало.       Там, конечно, на меня растерянно-зло смотрело отражение: пайетки потускнели, топ испачкан у ворота, а брюки в пятнах на коленках. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть своё лицо: волосы, которые я так старательно укладывала, растрепаны, тушь смазана и неприятно стягивает опухшую кожу вокруг глаз…       Та девушка, которая обещала ему вернуться, исчезла. Осталась только я — чужая, разбитая, одна в этой тёмной комнате, где ещё пахло нами.       Я отвернулась.       Как назло, с этой стороны стояли дурацкие фотографии в чёрных рамках — он целует меня в висок на закате — совсем недавняя; мы у моих родителей в Киеве, танцующие друг с другом и сфотографированные втихаря мамой; я обнимаю его спящего — в первые дни после переезда…       Я взяла одну рамку в руки. Провела пальцем по стеклу — там, где его лицо.       Юра там такой домашний и… Мой. Я помню каждый момент с ним — трепет первой встречи, каждого поцелуя, каждую каплю любви и нежности, несмотря на все притирки и его недосказанность, даже грубость…       Парень с косяком в руке, которого я видела на балконе и который придёт сюда ночевать — если ещё придёт, — не тот, которого я знаю… Хочется разбить. Швырнуть об пол, чтобы осколки разлетелись.       Но рука сама не поднимается… Жалко.       Приходится перевернуть рамку стеклом вниз… Может, так будет не так больно?       Слёзы упрямо текут, а я даже не вытираю.       Вместо этого я подошла к шкафу с другой стороны, где висели его вещи, и с силой дёрнула на себя несколько рубашек. Они упали с плечиков грудой на пол. Вот сука. Я смотрела на них и чувствовала только пустоту. Пустоту и дикую, выматывающую усталость.       Я собрала последние пакеты. Оглядела спальню. Разорённый шкаф, разбросанные вещи, смятые простыни. Всё это напоминало место преступления.       И всё — пустое.       На журнальном столике в гостиной стояла ваза. Та самая, подаренная Дашей всего пару недель назад японская ваза — символ того, что разбитое можно склеить, и оно станет даже красивее, чем было.       Я провела пальцем по бугристой поверхности, по шрамам, которые светились в полумраке.       Выходит, не судьба…       Я выключила свет. Вышла в прихожую, с трудом волоча за собой пакеты — их было штук шесть, наверное, тяжёлых, набитых до отказа. Поймала себя на мысли, что выгляжу как беженец…       На тумбе перед зеркалом лежала очередная брошенная Юрой пачка сигарет. Кусая губу, я непременно вспоминала, как он курил на балконе, как смотрел сквозь… Боже! Чёрт возьми, почему я так блею?       Грубо смяв пачку, я сунула её в карман, решив не мучить себя думами и дальше. А через секунду потянулась и за зажигалкой — пусть будет.       Я вызвала такси прямо из прихожей, стоя в куртке, глядя на пустые стены. Потом выволокла все пакеты на лестничную площадку и прислонилась к косяку, закрыв глаза.       Не смогла удержаться, и всё-таки оглянулась в последний раз.       Коридор в предрассветной тьме кажется почти мистическим. Его куртка на вешалке. Его кроссовки, брошенные у порога.       Ничего моего здесь уже не было.       Я вышла, заперла дверь.       Ключ — знакомый, с потёртостями на металле — повертела в пальцах. После недолгих раздумий — бросила под коврик. Ничего, разберётся.       Я невольно вдыхаю запах и пытаюсь его запомнить — обычная пыль, отдалённый шлейф кондиционера для белья… А за закрытой дверью — целая жизнь. Была.       Лифт ехал вниз бесконечно долго — то ли из-за ленности утра, то ли мне просто так показалось. А в моей голове не было никаких мыслей.       На улице было холодно. Август под утро уже не летний, почти осенний. Ветер пробирал до костей, задувал под куртку, трепал волосы. Я съёжилась, обхватила себя руками и смотрела на светлеющее небо.       Машина приехала быстро. Чёрная, старая, заниженная, с тонированными стёклами и слоем пыли на капоте. Водитель вышел — коренастый мужчина лет пятидесяти, в спортивных штанах и растянутой майке, несмотря на холод. Его руки, покрытые густыми тёмными волосами, ловко открыли багажник. Он молча закинул туда мои пакеты, помог запихнуть сумку. Потом открыл заднюю дверь и вопросительно посмотрел на меня.       — Спасибо, — сказала я тихо.       Он кивнул и сел за руль.       Я забралась на заднее сиденье. Меня обступили со всех сторон пакеты — они лежали на сиденьях, на полу, прижимали меня к двери. Пахло дешёвым освежителем и застарелым табаком.       — Третий, да? — спросил водитель, не оборачиваясь.       — Да.       Машина тронулась.       Я смотрела в окно. Редкие автомобили, пустые улицы, одинокие фигуры дворников. Город просыпался медленно, нехотя. Мы проезжали знакомые места — вот угол, где мы с Юрой покупали кофе, а через улицу — книжный, куда он водил меня на первом свидании, а на следующем перекрестке — его студия с тёмными окнами. Я отворачивалась и смотрела в другую сторону.       Водитель молчал. Я видела его в зеркале заднего вида. Лысеющая макушка, загорелая шея в складках, тяжёлая небритая челюсть. Его руки уверенно лежали на руле — спокойные, сильные. Телефон на панели то и дело пиликал уведомлениями, и каждый звук отдавался в виске маленькой, пульсирующей болью.       Мой телефон молчал. Никто не писал, даже не спрашивал «Где ты?»…       Я думала о том, как много людей разбивается на такой скорости. Как ремень безопасности врезается в живот, передавливая внутренности. Думала о том, что от меня, наверное, всё ещё воняет той квартирой, тем отчаянием.       Меня становилось дурно.       Слегка подташнивало. И, чем дольше я думала, стараясь отвлечься, тем больше у меня ныла голова.       Ещё раз глянув на экран, скромно показывающий 6:12, я выключила его.       В зеркале заднего вида отражались фары встречных машин. Водитель включил радио — какая-то медленная песня, незнакомая. Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.       Как же я устала.       Машина свернула во дворы и остановилась у моего подъезда. Старого, знакомого до каждой трещины в асфальте, до каждой сломанной ступеньки.       Водитель снова вышел, достал из багажника мои пакеты, поставил их у двери. Я протянула одну крупную купюру — он молча взял, кивнул и уехал.       А я осталась одна.       Глубоко вздохнула. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Небо уже окрасилось в нежно-голубой цвет, а где-то совсем громко щебетали птицы. Начинался новый день.        Я посмотрела на дверь подъезда: на старую облупившуюся краску и на домофон со сбитыми кнопками.       Моя старая квартира. Моя жизнь до него. Моя жизнь, в которую я только что вернулась…       Я открыла дверь и шагнула внутрь.