окурки. воспоминания мелани.

      Неделя гедонизма подходила к концу. Эта мысль стучала где-то на периферии сознания на протяжении последних отведённым нам дней, пока мы собирались, пока красились, пока Женя курил в форточку, а Софи допивала остывший кофе, оставшийся с обеда.       Последний день перед тем, как они уедут — сначала разбираться со сданной квартирой, а потом снова на бесконечные спектакли, в свою театральную жизнь, где нам с Юрой не будет места…       Я стремилась сохранить контакт и попыталась отблагодарить наших дорогих сердцу гостей. Утром даже встала пораньше — в невиданных шесть утра! — чтобы успеть приготовить нам завтрак, чем, как повелось, всегда занимался Женя.       Августовское утро было просто прекрасно. Едва проснувшись, я поцеловала спящего рядом Юру в висок. Он был таким милым, когда спал… Его кудри слегка растрепались — он давно не стригся, и волосы уже начинали мешать. Я обвела пару любимых мною родинок на его шее и поправила одеяло, вновь любуясь его блаженным спокойствием на лице.       Вчера от волнения я долго не могла уснуть. И даже после принятия совместной ванны, на которой сама и настояла, моя тревожность никуда не исчезла. Уже ночью, пока я лежала с сопящим под боком Юрой, хлопала глазами и ощущала медленное течение каждой минуты. Меня всегда охватывало беспокойство накануне важных событий. А отъезд Софи с Женей я относила к таковым.       Тем не менее, проснувшись, я не ощущала себя разбитой после такого короткого сна. Мне кажется, предвкушение этого дня наполняло меня какой-то особенной энергией, заставляющей двигаться и жить.       Правда, моё отражение в зеркале едва ли соответствовало моему ощущению — лицо слегка опухло, а глаза, не успевшие отдохнуть, покраснели. Тем не менее, я поспешно умылась, расчесалась и собрала волосы в пучок. В последнее время, наверное, из-за частого пребывания на море, они стали волнистее, чем обычно. Хотя, может быть, кудрявость передаётся теперь через постель…       Плотно закрыв за собой дверь, я первым делом подошла к окну и, едва не задев вазу с гладиолусами, распахнула его. Солнце вставало уже лениво, едва касаясь лучами неба. Я вздохнула поглубже — прохладный воздух здесь был чуть суше, но всё таким же приятным. Мысль о близости холодов заставила меня съёжиться — вот бы лето было вечным!       Я решила приготовить простенький завтрак из скрембла (ибо яичница мне слегка надоела, а яиц в холодильнике было полно) и тосты с рыбкой, купленной нами на днях и грозившейся испортиться. Однако, пока я увлечённо кромсала салат, дверь раскрылась, и на пороге появился Женя в одних пижамных штанах.       — Доброе утро, — произнесла я и тут же отвернулась к столу.       — Доброе, — донёсся до меня сонный голос вперемежку с громким заразительным зевком. — Можно кофе? — попросил Женя и, не дожидаясь ответа, закрыл дверь.       — Как мило, — пробормотала я, зевая, но послушно поставила вариться кофе — мне тоже было бы кстати.       Через полчаса на кухню прибежали Софи с Женей — умытые и причёсанные. Я поприветствовала их.       — Вау, так ты и правда умеешь готовить! — восхитилась София и принялась фотографировать наш скромный стол. — На память, — пояснила она и, преодолев расстояние до кухонной столешнице, быстро поцеловала меня в щеку. — Это так мило, Мелания!       Я обняла её, улыбаясь, тут же подмечая, как приятно от неё пахнет. Софи была моим примером для подражания, главным вдохновителем и источником женственности, мудрости… Ах, как я буду по ней скучать!       — Всё выглядит очень вкусно, petite fille, — похвалил Женя и легонько похлопал меня по спине.       — Ты снова на мою девушку переключился, дружище? — протянул Юра недовольно, едва появившись в дверях. На его замечание мужчина ухмыльнулся, а Софи лишь покачала головой. — Доброе утро, милая, — пожелал он мне миролюбивым тоном и коротко поцеловал в губы.       Я улыбнулась ему в ответ.       — Ты так мило спал сегодня утром, — произнесла я с умилением и провела пальцем по отпечатку подушки на его безупречной коже. Юра всё ещё выглядел сонным, будто пробудился не по своей воле.       — А вот ты нет… — нахмурившись, ответил мне он и пробежал обеспокоенными пальцами по моей спине. — Ты хоть спала этой ночью?       Я пожала плечами.       — Волновалась. Но сейчас всё в порядке, — заверила его я.       Думаю, он мне не поверил или поверил не до конца, потому как снова поцеловал в макушку и сильно прижал к себе на мгновение. Я вдохнула мужской запах поглубже, прижимаясь к его груди и слушая его сердцебиение. В его объятиях было так спокойно. Я чувствовала себя девочкой, очень любимой девочкой.       — Ты волновалась из-за нас? — поинтересовался Женя, оторвавшись от телефона. — Не переживай, мы точно съедем, — усмехнулся он, переведя всё тут же в шутку.       — Ты, как всегда, прав, — поддакнула я и, взяв кофе, села рядом.       Юра последовал за мной и тут же удивился.       — Так вот почему тебя все нахваливали! Я даже не посмотрел в сторону стола, когда вошёл…       Я захихикала и сказала, что чувствую себя неловко, так как наш скромный завтрак явно не стоит стольких похвал. В ту же минуту София, до этого занятая трапезой, подняла голову и возмутилась:       — Не скромничай! Я на грани того, чтобы остаться у вас подольше, — пригрозила она, водя вилкой в воздухе.       Я рассмеялась и притворно ужаснулась:       — О нет. Только не это!       Мы веселились за завтраком, обсуждая планы на этот день. Уж не знаю, чистой ли удачей они выстроили свой график, но сегодня София с мужем не работали. Однако у Юры сегодня есть пару неотложных дел, и он попросил прощения, что пропустит обед.       — Мастеринг всё никак не сходится, — пояснил он виновато и отхлебнул из кружки.       Женя закатил глаза, продолжая ту же песню:       — Ты слишком помешан на идеальности… Мил не будешь! Это всё потому, что ты не хочешь нас лишний раз видеть!       — Ох, — вздохнул Юра, — будь моя воля, я никогда не оставлял бы тебя наедине с моей любимой…       — Почему-у-у? — возмутился мужчина и взмахнул своими рыжими волосами. — Боишься, что она не сдержится при виде такого красавчика? — Женя театрально повёл плечами — сначала одним, потом другим, словно стряхивая невидимую пыль, и чуть приподнял подбородок, изображая горделивую невинность.       — Боюсь, что она не сдержится, — подхватила София, подыгрывая мужу, — и воткнёт в тебя эту самую вилку, если ты не перестанешь строить из себя невесть что.       Женя картинно схватился за сердце:       — Предательство! Моя собственная жена, mon amie, меня не защищает!       — От правды не защищаются, — парировала София, с нежностью поправляя его выбившуюся на лицо кудрявую прядь. — Ешь давай, а то Мелания вон как старалась…       Иногда, наблюдая за их шутливыми перепалками, я начинала задумываться, насколько они, в целом, бывают серьёзны. Их семейная жизнь казалась такой лёгкой, несмотря на то, что они оба… Ну ладно, только Женя обладал не самым приятным характером.       Позавтракав, Юра спешно ушёл. Собирался быстро, словно боялся, что если задержится, то не сможет уйти вовсе. А я, по обычаю, провожала его до двери.       — Вернусь к вечеру, — пообещал он, уткнувшись носом в мои волосы и сжимая меня обеими ладонями.       — Я буду ждать, — прошептала я ему в губы и поцеловала, чувствуя, как неохотно его пальцы отрываются от моей талии.       — Продолжим вечером, — подмигнул Юра и, уже шагнув за дверь, повернулся и ещё раз коротко чмокнул меня в губы. — Ну всё…       Я прикусила губу, наблюдая, как его высокая фигура скрывается за дверьми лифта. Он улыбался мне, а я, кажется, уже скучала.       Утро тянулось лениво, как патока. Женя, наскоро поцеловав Софию в макушку, скрылся в душе, и оттуда долго доносился шум воды и его приглушённое пение — что-то с такими высокими нотами, что казалось, сейчас лопнет голос. Или, по крайней мере, мои перепонки… Потом он выскочил, на ходу вытирая волосы полотенцем, и с криком «Я в гостиной, я работаю!» — хотя никакой работы у него не было, и мы это знали, — скрылся за поворотом. Через минуту оттуда послышались его смешки и возмущённое: «Да кто так снимает, mon dieu!»       Мы с Софией остались на кухне вдвоём. Я собирала посуду со стола, и она, до этого молча наблюдавшая за мной, вдруг сказала:       — Ты уже сходила к врачiне? Как всё прошло?       Я на мгновение замерла, вспоминая холодное кресло, уставший голос гинеколога и белый потолок. А затем бросила взгляд на подаренные Юрой в честь моей не-беременности гладиолусы. Они всё также стояли на подоконнике и весело купались в лучах солнца.       — Ага, — я выпрямилась и вытерла руки о джинсы. — Всё нормально. Сказала, цикл восстановится. Спасибо тебе за контакт, она очень… понимающая.       София кивнула, и в этом кивке мне почудилось что-то неловкое, какое-то её внутреннее напряжение, которого я раньше не замечала. Она вертела чашку в руках, и я видела, как подрагивают её длинные пальцы с аккуратным маникюром — перламутровым, под цвет её настроения, которого я никак не могла уловить.       — Ты как? — спросила я, садясь напротив.       — Я? — она улыбнулась, и улыбка вышла кривоватой. — Нормально. Всё хорошо.       Из гостиной донёсся очередной Женин смешок, потом приглушённое: «Нет, ну это надо было видеть!» София перевела взгляд на дверной проём, и в этом взгляде было что-то такое, от чего мне вдруг захотелось её обнять. Но она быстро отвела глаза.       — Я подумала, — сказала она негромко, — когда увидела тебя тогда, в нашу первую встречу. Ты была такая… ну, бледная, испуганная. Я подумала: беременна. И, наверное, даже обрадовалась. За вас.       Я нахмурилась, не понимая, к чему она ведёт.       — Не подумай ничего плохого, — поспешила добавить София, заметив моё замешательство. — Я бы сама… Для меня материнство естественный этап, и потому…       Она отвела взгляд, и в её голосе вдруг проступила такая неприкрытая, почти детская уязвимость, что у меня засосало под ложечкой.       — Софи… — начала я, не зная, что сказать.       — Всё в порядке. Бог рассудит так, как нужно, — она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Ну… Женя пока не готов, и я не могу его заставить.       Я молчала, чувствуя себя неловко. Однако что можно было сказать? Любые слова сейчас будут лишними или фальшивыми. Она старше меня всего на несколько лет, однако её стремления к материнству я пока не разделяла… Если бы я забеременела сейчас, то без сомнений избавилась бы от ребёнка. Наверное… Я тут же поймала себя на этой мысли и почувствовала укол вины — перед Софи, которая, возможно, мечтает о том, от чего я бы отказалась.       Я накрыла её руку своей, сжимая. Мы обменялись ролями. София посмотрела на мою руку и слабо улыбнулась. А когда подняла свои красивые, большие глаза, я увидела, что в них стояли слёзы. Но она быстро моргнула, прогоняя их.       — Прости, что нагружаю тебя этим, — сказала она уже более твёрдым голосом.       — Не за что извиняться, — ответила я и вновь сжала её ладонь.       Мы помолчали. Ещё неделю назад я думала о том, что она — из тех женщин, у которых всё получается само собой. И любовь, и карьера, и даже то, как она сидит на диване, закинув ногу на ногу, — всё выглядит как картинка из журнала, где всё ненастоящее. Однако как много в людях того, что они не показывают…       — Слушай, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает неловкость и какое-то дурацкое любопытство, от которого лучше бы удержаться, но язык уже не слушался. — А тебе… ну, в браке… не страшно?       София подняла на меня глаза. В них не было удивления, только лёгкая, чуть усталая усмешка.       — Почему мне должно быть страшно? — переспросила она.       — Ну, — я замялась, подбирая слова, и вдруг поняла, что не знаю, как у неё спросить. — Не знаю. Может, что ты перестанешь быть собой. Или он перестанет смотреть на тебя так, как раньше. Или…       — Или однажды он не вернётся? — закончила за меня София. Её голос был ровным, почти безразличным, и от этого безразличия мне стало не по себе.       Я кивнула. Я боялась скорее за себя, чем за неё… И я хотела спросить её, как не превратиться в ту, которая всё время ждёт.       София отставила чашку и посмотрела в окно. За стеклом уже вовсю шёл обычный августовский день — пыльный, жаркий и громкий.       — Женя, — сказала она, и в её голосе не было ни горечи, ни оправдания. — Он не может без того, чтобы ему кто-то не нравился. Это как… ну, как курить.       Она повернулась ко мне, и я увидела её лицо — совсем близко, беззащитное.       — А ты? — спросила я тихо. — Не ревнуешь?       София засмеялась — коротко, почти беззвучно, и в этом смехе было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.       — Конечно, ревную, — сказала она просто. — Я не закрываю глаза, Мелания… Я просто выбираю, на что смотреть.       Я хотела спросить, как это — выбирать его, когда собственное сердце разрывается от каждой улыбки, обращённой не к тебе. Хотела спросить, не снится ли ей по ночам его голос, которым он говорит другим женщинам те же слова, что говорил ей. Хотела спросить, как можно жить с этим знанием и не превратиться в камень.       Но вместо этого я спросила:       — Так тебе не страшно?       София задумалась. Её лицо стало серьёзным, почти суровым.       — Знаешь, — сказала она медленно, — я иногда думаю об этом. Но у меня есть кое-что, что его удержит. Или, по крайней мере, не даст ему уйти с пустыми руками.       Я не поняла, что она имела в виду, но переспрашивать не стала. В её голосе прозвучала сталь, и мне вдруг стало немного не по себе. София была не просто мудрой и терпеливой — она была расчётливой. И в этом было что-то пугающе-восхитительное.       — Так! — Женя ворвался на кухню так стремительно, что мы обе вздрогнули. Он стоял в дверях, с уже почти сухими рыжими кудрями и телефоном в руке, и смотрел на нас с таким видом, будто только что выиграл в лотерею. — Вечером мы едем отмечать наш последний вечер!       — А куда? — спросила София.       — В клуб, — Женя говорил быстро, возбуждённо, перекатываясь с пятки на носок. — Не в этот ваш скучный бар, где мы уже всё излюбовали до дыр. Мой старый друг открыл новое место.       Я чуть нахмурилась. Перемену в моём лице Женя тут же заметил и прокомментировал в своём духе:       — Мы последний вечер вместе, а ты, fille, хочешь провести его в четырёх стенах? Нет уж. Мой масштаб, — он драматично развёл руками, — не умещается за одной барной стойкой.       Я посмотрела на Софию. Она пожала плечами — мол, спорить бесполезно.       — Если Юра не против…       — Юра будет за, — уверенно заявил Женя. — Я ему сейчас позвоню, скажу, чтобы не смел отказываться. А вы, — он обвёл нас пальцем, — собирайтесь.       Я открыла рот, чтобы спросить, не рановато ли для сборов, однако он снова перебил меня:       — Даю вам пять часов, — и ушел, но, сделав три шага, обернулся. — Я закажу что-нибудь поесть на обед. Не утруждайся, — попросил Женя меня и, переведя взгляд на жену, улыбнулся, — а ты, ma cheri, надеюсь, вообще не притронешься к кухне.       Софи пораженно вскинула руки:       — И не думала.       Мы начали неспешно собираться.       И вот, уже спустя два часа, пока я укладывала только что высушенные волосы, раздался негромкий звонок. Стоя с плойкой в одной руке, с забавно уложенной на бигуди чёлкой, я заозиралась в поисках телефона. Звонила мама.       — Привет, мам, — сказала я, зажимая трубку плечом и выпустила, наконец, прядку. От неё уже шёл пар, и я с жалостью глянула на свои волосы. Мучить горячими инструментами в мои привычки не входило, сожгла только!       — Ань, солнышко, привет! Ты как?       — Нормально, — я улыбнулась, слыша родной весёлый голос. — А вы?       — Да всё хорошо, — она говорила быстро, и я слышала на фоне папин голос — он что-то спрашивал, перебивал. — Подожди, Толя, дай мне с ней поговорить! Ань, мы тут твои фотографии смотрели. Папа в восторге!       Я услышала, как отец что-то говорит в трубку, и через секунду его голос стал громче — видимо, мама передала ему телефон.       — Доча, — сказал он, и в его голосе было такое тепло, что у меня защипало в глазах. — Я твои фото видел. Правда здорово! Мне понравилось!       — Спасибо, пап, — я отвернулась от зеркала, потому что вдруг стало трудно смотреть на себя.       — Люблю тебя, доча, — выдохнул он, и сердце моё вновь затрепетало. Порой расстояние с мамой и папой давалось мне тяжело… Ох, лишь бы сейчас не расплакаться.       — Толя показал твои фотографии всем нашим друзьям и знакомым и даже попросил их подписаться на твою страничку, — прощебетала мама со смехом, на что папа недовольно её приструнил. Она, однако, всё равно добавила, словно следующее было секретом: — Гордиться тобой! Ходить с ним стыдно… Даже Серёге твоему — помнишь его? — показывал. А у него жена беременная, смотрит в телефон, дивляется, что за люди! Подзатыльник ему такой дала! Ах, бедный парень.       Мама рассмеялась, и я тоже захихикала.       — А где Юрка? — спросил папа, перехватив телефон, как можно бодрее, и я представила, как он поводит плечами в слегка стыдливой манере.       Я заморгала и пояснила родителям, где ж он шляется до сих пор. Папа что-то пробурчал, а мама спешно перевела тему.       — А гости ваши где? Расскажи о них поподробнее, — потребовала она.       — Да-да, а то мы их знать не знаем, а они с вами под одной крышей, — заметил папа тут же.       Я, вновь вернувшись к плойке, принялась рассказывать о Софи с Женей. Родители были впечатлены, но, скорее, благодаря моей похвале.       — Мы как раз… отмечаем их отъезд. Они сегодня уезжают.       — Отмечаете, значит, — в голосе папы послышалась усмешка. — Ну, будьте осторожнее только. А то знаю я ваши «отмечания».       — Ну пап, — я закатила глаза, хотя он этого не видел.       Затем, пока я методично раскладывала нужную косметику, папа начал расхваливать свой очередной огороднический подвиг — особенную редиску каких-то небывалых ранее размеров.       — Ань, тебе бы нашего салатика! — приговаривал папа, и я поняла, что, когда мы увидимся в следующий раз, он обязательно притащит эту редиску и настругает салат. Таков был он.       Я ради приличия поспрашивала у него, как там его любимый виноградник и когда же мы уже испробуем его плоды. Папа надулся и сказал, что вообще-то я слишком тороплю события, ибо нужно много терпения и любви, чтобы выросло что-то достойное. И вообще — будет вино!       — Толя, отдай телефон, — голос мамы стал ближе.       — Я, если что, крашусь, так что расскажи лучше о себе, — предупредила её я и открыла тушь. — Как у тебя дела?       Тут уже мама начала крайне энергично делиться последними событиями, среди которых был зал, скандалы соседей (она крайне подробно описала всех действующих лиц и их связь друг с другом), а также пару сплетен, которые показались мне не столь интригующими.       — Ну, вот ещё, в зале пришла заниматься такая фича! Вся сделанная, — хмыкнула мама, жалуясь. — Что ж ей ходить-то туда, к нам, простым смертным?       — Это у Насти зависть просто просыпается… — ехидно заметил папа, но в его голосе слышалась усмешка, а не упрёк. Хотя мне казалось, что он уже давно ушёл, устав слушать женские разговоры.       Я рассмеялась и промазала помадой, попав на щеку, в чём тут же обвинила родителей.       — Ладно, Ань, затараторила я тебя, отвлекаю. Мы тебе ещё позвоним. А вы там смотрите — не ссорьтесь. И Юрку береги. Хотя нет — пусть он тебя бережёт, он мужчина.       — До скорого, доча, — отозвался папа в трубку.       — Хорошо, — я улыбнулась. — Я вам потом позвоню.       — Всё, пока, целуем!       Я сбросила вызов и посмотрела на экран, всё ещё улыбаясь. Родители были самими собой, и именно за это я их и любила. Я ещё секунду смотрела на потухший дисплей. А потом вздохнула, отложила телефон и потянулась за салфеткой — стирать помаду со щеки.       — Ани-и-и, — позвал меня Женин голос, а затем он громко постучал по двери, впрочем, тут же её открыв нараспашку. — Обед!       Я обернулась к нему, и он, увидев меня, тут же захохотал. Хмуро оглядывая его с ног до головы — а волосы у него теперь были как-то по-особенному мудрёно уложены, — я стирала помаду с щеки. Салфетка неприятно драла кожу, и я с сожалением поняла, что нужно обновить тон.       — Ты что, краситься не умеешь? — спросил он меня, отсмеявшись.       — А ты что, умеешь? — недовольно спросила я в ответ и отвернулась. Он наверняка будет дразнить!       Женя прошёл глубже в спальню, изучающе оглядываясь. Боковым зрением я заметила, как его взгляд скользнул по всей комнате. Я знала, что он увидит: заправленную постель нашей с Юрой кровати, комод напротив неё, заваленный мелочью — сигаретами, кольцами, парочкой мелких купюр и монет. Там же стояла и наша с Юрой фотография — его взгляд задержался за ней чуть дольше. Затем Женя усмехнулся и и заглянул в зеркало — прямо в моё отражение.       — Актёры обязаны уметь наносить грим, petite sotte, — снисходительно отозвался мужчина. В голову закрались нехорошие подозрения, что последнее было каким-то обзывательством, упакованное в сладкую трель его французского.       Пару минут он поизучал моё лицо, а затем примирительно произнёс:       — Личико у тебя недурное, — Женя отошёл на шаг, склонив голову, будто оценивал картину в галерее. — Думаю, Софи согласится слегка подправить… твой макияж.       Я заулыбалась от мысли, что он навсегда останется таким же невыносимым. И, конечно, согласилась — довериться рукам его жены представлялось проще простого.       Мы успели пообедать, прежде чем Софи усадила меня на стул так бережно, словно я была не живым человеком, а хрупкой фарфоровой куклой, которую страшно разбить. Её холодные пальцы легли на мои плечи, заставив вздрогнуть.       — Расслабься, — шепнула она мне на ухо, и голос её был тихим и вкрадчивым, почти гипнотическим. — Я же не укушу.       Я усмехнулась, но послушно выдохнула, позволяя плечам опуститься. Софи обошла меня, встала напротив, склонила голову набок. Её взгляд скользнул по моему лицу — медленно, изучающе, словно она видела каждую пору, каждый миллиметр кожи, оставшийся после того, как я стёрла остатки косметики.       — Хорошая база, — констатировала она и кончиками пальцев дотронулась до моей щеки. — Кожа у тебя мягкая. Ты за ней ухаживаешь?       — Не особо, — призналась я. — Умываюсь по утрам, иногда мажу кремом, если не забываю.       Софи покачала головой, но улыбнулась.       — Везучая. Когда я была подростком, у меня были прыщи, — поделилась она неожиданным секретом.       — Никогда бы не догадалась.       Она ухмыльнулась, взяла меня за подбородок, поворачивая лицо то влево, то вправо, словно прикидывая, с чего начать. Прикосновения были невесомыми — почти неощутимыми, но от них по коже бежали мурашки. Мне стало немного не по себе под её пристальным взглядом, но не в том смысле, что я чувствовала дискомфорт. Скорее, это было странное, щекотливое ощущение собственной уязвимости. Она рассматривала меня так, как, наверное, смотрят на полотно перед тем, как взять в руки кисть.       — Ты даже не представляешь, — вдруг хихикнула я, — как странно я себя чувствую.       — Это нормально, — Софи уже открыла косметичку, и из неё пахло дорогой пудрой и чем-то цветочным, едва уловимым. Я мазнула взглядом, зацепившись за явно небюджетные бренды — воу! — Просто закрой глаза и доверься мне.       Я подчинилась. Её пальцы — прохладные, чуть шершавые от работы с гримом — коснулись моих век, и я почувствовала, как кисть заскользила по коже, оставляя лёгкие, почти воздушные штрихи.       Софи работала молча, и я постепенно привыкла к этому ритму: мягкое прикосновение кисти, иногда — подушечек её пальцев, легкое дуновение, когда она сдувала излишки пудры. Её лицо было совсем близко, когда она наклонялась ко мне, и я видела, как сосредоточенно она хмурит брови. В такие моменты она казалась мне почти чужим человеком, хотя мы уже успели стать… подругами? Наверное, да. По крайней мере, я хотела в это верить.       В какой-то момент в дверях появился Женя. Я не видела его, но услышала, как он присвистнул.       — Тихо, — сказала София не оборачиваясь. — Я работаю.       — Я только посмотреть, — голос Жени звучал примирительно, почти по-детски. — Какая атмосфера. Прям как в гримёрке перед премьерой!       — Вот и иди в свою гримёрку, — парировала София, но в её голосе я услышала улыбку.       Женя не ушёл. Я слышала, как он устроился на другом стуле — скрипнул им по полу.       — Тебя это вообще не касается, — добавила София.       — Всё, молчу.       Он замолчал, но ровно на минуту. Потом снова:       — Ани, ты там живая?       — Живая, — ответила я, не раскрывая глаз. — Молчи лучше, а то София рассердится.       — Уже поздно, — невозмутимо заметила та. — Я давно рассердилась. Просто привыкла.       Я рассмеялась, и кисточка в её руке дрогнула.       — Не двигайся.       Дальше мы работали в тишине, нарушаемой только комментариями Жени, который то вздыхал, то цокал, то выдавал что-то про «девушек и их тайны». Я закатила глаза — хорошо, что с закрытыми веками.       А потом зазвонил телефоны — Женя вскочил и ушел болтать в гостиную. Мой же экран засветился именем «Юра». Софи отстранилась, кивнула — мол, отвечай.       — Привет, — я взяла трубку и тут же услышала его голос, чуть усталый и хрипловатый.       — Привет, милая. Я в пробке. Буду через полчаса, если ты не затянешься надолго с этими… — он замялся, подбирая слово, и я усмехнулась, догадываясь, что он хотел сказать.       — С кем? — невинно переспросила я.       — Со своей драгоценной родственницей по несчастью, — буркнул Юра, и я рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Софи подняла бровь, явно слыша весь разговор.       — Приезжай, не переживай. Я почти готова.       — И как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил он, и голос его стал мягче, почти обеспокоенным. — Не устала от этих взбалмошных актёров за целый день? И точно хочешь ехать в клуб?       Я закатила глаза, но тепло разлилось где-то в груди. Он всегда так спрашивал — словно боялся, что я перегружаю себя, что мне тяжело, что я делаю что-то через силу. Хотя на самом деле это был он, кто брал на себя больше всех.       — Всё хорошо, Юр, — ответила я, чувствуя, как улыбка расплывается на лице. Софи, склонившись над моими веками, тоже улыбнулась — уголками губ. — Приезжай скорее.       — Еду, — пообещал он и отключился.       Я опустила телефон и встретилась с Софиным хитрым взглядом.       — «Всё хорошо»? — переспросила она, копируя мой тон. — «Приезжай скорее»?..       — Не подслушивай, — смутилась я, но сама не смогла сдержать улыбки.       — А я и не подслушиваю, — парировала Софи, возвращаясь к своему занятию. — Это просто невозможно не слышать, когда вы так разговариваете.       Я не стала уточнять, что именно «так» она имела в виду. И так было понятно.       Она закончила минут через десять. Я открыла глаза и — о, боже — едва узнала себя в зеркале. Не то чтобы я надеялась увидеть что-то ужасное, но то, что предстало передо мной, превзошло все мои ожидания. Лицо светилось — нет, не той дешёвой голливудской подсветкой, а изнутри, словно я и правда хорошенько выспалась и проснулась без единой мысли в голове. Румянец был естественным, словно пришёл сам по себе, тени подчеркивали глаза, но не делали меня куклой. И губы — нежно-розовые, чуть влажные.       — Софи, — выдохнула я, — это… невероятно.       Она стояла за моей спиной, опираясь на спинку стула, и смотрела на моё отражение с лёгкой, почти материнской гордостью.       — Тебе идёт, — просто сказала она. — Главное — не размазать до клуба.       — Как будто хорошенько оттрахали, — раздалось из гостиной, и Женя появился в дверях с телефоном в руке и самодовольной ухмылкой на лице.       Я швырнула в него первой попавшейся вещью — ей оказалась пустая упаковка из-под салфеток.       — Ой, — ловко увернулся он, даже не глядя, — какие мы нервные!       — Женя, — примирительно начала Софи, но муж уже подошёл к ней, обнял за талию и поцеловал в висок.       — У тебя золотые руки, ma chèri, — серьёзно сказал он, глядя ей в глаза. — Будь моя воля, я сделал бы тебе предложение снова. Каждый день.       Софи фыркнула, но я видела, как ей приятно. Её щёки порозовели, и она отвела взгляд, пряча улыбку.       — Ладно, — сказала она чуть охрипшим голосом, — хватит нежностей. Переодевайся, Мелани. Я дам тебе кое-что.       Она протянула мне топ, который висел на плечиках, и я ахнула. Пайетки переливались под светом лампы, отливая золотом. Ткань была мягкой, почти невесомой, словно второй кожей. Я прижала его к себе, чувствуя, как сердце ёкает от предвкушения.       — Софи, это… — начала я, но она перебила.       — Надевай. Мы одного размера. И не смей отказываться, ради чего я тогда старалась?       Я кивнула и юркнула в спальню, оставив их в гостиной. Стянула через голову домашнюю футболку, надела топ. Он сел идеально — облегал грудь, оставляя открытыми плечи, и переливался при каждом движении. Чёрные брюки, которые я выбрала утром, подчёркивали длинные, худые ноги, и я кружилась перед зеркалом, не в силах налюбоваться собой.       Волосы упали на плечи, когда я распустила их из пучка, и я поправила несколько прядей, делая их свободнее. Пайетки вспыхивали в лучах заката, падавших из окна соседней комнаты, и я поймала себя на мысли, что выгляжу… сексуально.       Я не успела услышать шагов. Просто подняла глаза и увидела его в зеркале — Юра стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня.       — Ты здесь давно? — спросила я тихо.       — Достаточно, — ответил он, и в его голосе была хрипотца, от которой внутри всё сжалось. — Чтобы успеть понять, что ты самая красивая девушка на свете.       Я отвернулась от зеркала, повернулась к нему, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Юра сделал шаг ко мне, и я сделала шаг ему навстречу. Его рука легла на мою талию, большие пальцы надавили на выступающие косточки бёдер. Я потянулась к его губам — они были мягкими, пахли сигаретами и шлейфом его парфюма. Поцелуй получился нежным, и я им наслаждалась.       — Знаешь, — прошептала я, не отрываясь от его губ, — я уже хочу, чтобы мы вернулись.       — Куда? — не понял он, и его брови удивлённо поднялись.       Я улыбнулась, встала на носочки и шепнула прямо на ухо:       — В постель.       Его дыхание сбилось. Руки сжались на моей талии сильнее, и я почувствовала, как он весь напрягся. Жадный взгляд скользнул по моей фигуре — от блестящих пайеток топа до того места, где брюки облегали бёдра. Юра сглотнул, и я увидела, как дёрнулся кадык.       — Ты… — выдохнул он и вдруг отстранился, тихо выругавшись себе под нос. — Блять, Мелани. Если ты так будешь продолжать, мы никуда не поедем.       А я только рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но в душе восторжествовала. Как же приятно видеть его таким — растерянным, сбитым с толку, пожирающим меня взглядом и не решающимся притронуться, потому что знает: стоит ему начать, и мы не остановимся.       — Иди в душ, — мягко сказала я, чуть отодвигаясь. — Ты должен освежиться после работы.       Юра вздохнул — тяжело, протяжно. Поцеловал меня в лоб, затем в щеку, затем в уголок губ. И вышел, не оглядываясь, потому что, как я подозревала, боялся, что иначе не уйдёт.       Уже в дверях он замер на секунду. Повернул голову, глянул на меня — я сидела на краю постели, сжимая в руках его подушку, и улыбалась.       — Ты меня добьёшь, — выдохнул он и исчез за поворотом.       А я, оставшись одна, позволила себе рассмеяться в голос. Как же он слаб передо мной. Как легко его смутить, как просто заставить забыть обо всём на свете, стоит только шепнуть пару слов. И от этой мысли внутри распускался странный, почти пьянящий цветок власти — не над ним, а над нами, над этим моментом, который принадлежал только мне.       Такси подъехало через пятнадцать минут. Мы стояли на тротуаре, переминаясь с ноги на ногу, пока Женя нетерпеливо оглядывался и строчил кому-то сообщения. Его пальцы летали по экрану с такой скоростью, словно от этого зависела судьба мира. Он был неотразим в своих очках — оправа скрывала глаза. Чёрная рубашка в мелкий белый горох сидела на нём свободно, расстёгнутая до середины груди. Ветер трепал всё ещё влажные после душа кудри, и он то и дело отбрасывал их со лба, нервно и красиво.       Софи курила свои тонкие сигареты, и сизый дым от них витал вокруг неё. Она, под стать мужу, надела очень короткое чёрное платье, обнажавшее длинные стройные ноги, и лёгкий шифоновый шарфик в такой же горох, как и у Жени — только белый на чёрном. Он струился при каждом её движении, придавая ей почти воздушный, невесомый вид. Вместе они выглядели как две половинки одного целого — эффектные, сексуальные и совершенно невозможные в своей театральности. Я поймала себя на мысли, что засмотрелась на них, и тут же перевела взгляд на Юру.       Он стоял чуть поодаль, одной рукой придерживая телефон у уха, другой — засунув в карман брюк. Пиджак сидел на нём безупречно, под ним — голая кожа, и я видела, как при каждом выдохе поднимается и опускается его грудь. Кудри ещё не высохли до конца, они завивались на концах и пахли моим шампунем, который так любила. Он был серьёзен, сосредоточен — разговаривал с кем-то по работе (опять, неужели нельзя оставить его в покое хоть на один вечер?), и брови его были чуть сдвинуты.       Я подошла к нему. Достаточно близко, чтобы наши плечи почти соприкоснулись, но не настолько, чтобы прервать разговор. Он мельком глянул на меня, и в этом взгляде что-то дрогнуло — словно он видел меня впервые. И сразу выдохнул, расслабился, перестал быть тем напряжённым, серьёзным мужчиной, каким казался секунду назад.       — Да, — сказал он в трубку, — я перезвоню. — И отключился, даже не дожидаясь ответа.       Я улыбнулась и потянулась к его губам. Они были мягкими и пахли мятой и кофе, выпитым им в спешке накануне. Он целовал меня легко, почти целомудренно, но я чувствовала, как его рука легла на мою талию, сжимая её в жесте, который говорил больше слов.       В какой-то момент из такси донёсся сигнал — короткий, почти вежливый.       — Голубки, — Женя распахнул дверцу и сделал приглашающий жест, — прошу.       Софи уже сидела внутри, поправляя подол платья, и смотрела на нас с той самой улыбкой — чуть насмешливой, но доброй. Я полезла в машину первой, за мной Юра. Его ладонь легла на моё колено, и я не стала её убирать.       — Поехали, что ли? — буркнул Женя, забираясь на переднее сидение, и водитель, мельком глянув на нас в зеркало заднего вида, тронулся с места.       Мы выезжали на проспект, а я смотрела на огни города, которые зажигались один за другим, и чувствовала, как Юрин большой палец выводит круги на моей коже через тонкую ткань брюк. Хорошо. Всё было хорошо. И пусть впереди — клуб, громкая музыка и люди, которых я не знаю, мне казалось, что в этот самый момент я была совершенно счастлива.       Я перевела взгляд на окно, где отражались наши лица — его и моё, — и улыбнулась. Слушая байки Жени, подгоняемые горячей речью Софии, я наслаждалась моментом и тем, как прекрасный вечер переливается в ночь. Думала о гармонии и частичке хаоса, ставших крайне органичными в нашей рутине. Как и о том, что это, всё-таки, последний вечер в кругу друзей, ставших такими близкими. Я продолжала думать об этом, даже когда мы ввалились в клуб.       Музыка, стоит сказать, долбила так, что, казалось, сердце разорвётся от резонанса с басами. Женя, с бокалом какого-то дорогого алкоголя в одной руке и неизменной сигаретой в другой, что-то орал Софи, которая запрокинув голову смеялась так, что ямочки на щеках становились почти неприличными. Красный свет софитов выхватывал из темноты их лица, делая их пьянее.       Юра танцевал со мной.       Расслабленный, тёплый, почти невесомый от счастья. Он прижимал меня к себе так, будто боялся, что я растворюсь в этом грохоте, в этом дыму, в этой темноте, которая то и дело выхватывала из толпы чужие лица. Его руки скользили по моей спине, пальцы путались в волосах, наматывали пряди на кулак и тут же отпускали, губы находили мои в темноте, и каждый поцелуй был солёным от пота и сладким от коктейля, который мы пили по очереди из одного стакана.       — Мелани, — шептал он мне в шею, и его голос, низкий и хриплый от прокуренных лёгких, вибрировал где-то глубоко во мне, разнося тепло по всему телу, до кончиков пальцев ног, — я так счастлив. Ты даже не представляешь.       А я вполне себе представляла. И даже чувствовала — его член вполне однозначно прижимался ко мне сквозь ткань брюк. Чувствовала, как напрягается его тело, как твердеет член в ответ на каждое моё движение, на каждое дыхание, на то, как я изгибаюсь в его руках. И это не было пошлым или грубым — это было продолжением нашего разговора, нашей близости, нашей любви. Это было так же естественно, как биение сердца.       — Я тоже, — выдыхала я ему в губы. — Я так счастлива, Юра…       Я смотрела на него, в его глаза, в которых отражались разноцветные огни, на его кудри, которые я так любила, на его игривую улыбку. И думала: вот оно. Счастье.       Мы целовались, не понимая, где мы и кто все эти люди вокруг. Я чувствовала кожей чутка душный воздух клуба, прикосновения Юриных рук, пот и вкус его сигарет на своём языке…       Я хотела предложить ему уехать, но на краю сознания всё ещё было осознание эгоистичности этого желания. Мы ведь здесь из-за наших прикипевших к сердцу друзей. Поэтому я оторвалась от Юриных губ и даже обернулась в поисках знакомых лиц.       — Ты их видишь? — спросила я у Юры, произнося эти слова ему прямо в ухо.       Однако казалось, что Женя с Софи куда-то исчезли.       Мы решили немного подождать. И вновь увлеклись друг другом… А через полчаса, когда музыка ненадолго стихла, Женя возник перед нами, раскрасневшийся, с мокрыми от пота волосами и горящими, как у кота из «Шрека», глазами.       — Там ребята! — заорал он, перекрывая даже басы, которые снова врубили на полную. — Мои! Старые знакомые! По театру ещё! Зовут к себе!       София, появившаяся из ниоткуда, словно материализовавшись из табачного дыма, согласно кивнула. Её идеальная укладка, над которой она провела полчаса перед зеркалом в ванной, уже успела растрепаться, тушь немного размазалась под глазами, но она выглядела ещё прекраснее.       — Поехали! — крикнула она, и в её голосе звенел азарт. — Последняя ночь!       Я посмотрела на Юру. Он посмотрел на меня. В его глазах был тот же блеск, то же желание продлить этот бесконечный праздник, эту лёгкость бытия, этот гедонизм, в который мы погрузились с головой на целую неделю.       — Хочешь? — спросил он одними губами, легонько сжав мою руку.       Я хотела. Я хотела, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы эта жизнь не кончалась. Я доверяла ему. Доверяла его выбору. Если он говорит «поехали» — значит, там будет хорошо.       — Поехали, — кивнула я и улыбнулась.       Мы загрузились в такси, вчетвером на заднем сидении, и Женя с Софией во всё горло орали неприличные песни, целуясь, а затем совсем безбашенно лезли из окон. Юра сжимал мою руку и смеялся, наблюдая, как через нас перелезает совсем нетрезвый Женя, чтобы прокричать в окно матерные пожелания всем окружающим.       Наблюдать за ними было весело, ведь наши друзья очень точно чувствовали этот мир — и он чувствовал их в ответ.       Я улыбалась, прижимаясь к Юриному плечу, и чувствовала себя в полной безопасности. В полной, абсолютной, дурацкой безопасности.