Я загадываю тебя

Hundreds of feelings confusing me And making me so insecure, so insecure Why you still holding me like never before? INNA «Flashbacks»

I'm alone with you, you're alone with me

What a mess you've made of everything

I'm alone with you, you're alone with me

And I'm hoping that you will see yourself

Like I see you

MISSIO «I See You»

Было бы наивно полагать, что даже в таком состоянии Му Цин даст Фэн Синю полноценно себя обнять. Недоверие въелось ему в кости — он слабо отталкивает Фэн Синя от себя, сгибает руки в локтях и отстраняется. Фэн Синь же, возвращаясь в здесь и сейчас, осознаёт, что время на часах не застыло заиндевелой коркой, неуклюже поднимается на ноги и протягивает Му Цину руку, помогая встать. Тот берётся за неё с осторожностью, чуть ли не с опаской, будто всё за последние минуты, покрытые мраком, произошло именно по его вине. — Что с тобой случилось? — тихо спрашивает Фэн Синь, когда они встают друг напротив друга; вихрь из радости и облегчения, обрушившийся на него, стоило цветку в его руках рассыпаться золотистым пеплом, а Му Цину — снова задышать полной грудью, куда-то исчезает. Му Цин немного заторможенно касается своего затылка: раны как не бывало, лишь кровь ссохлась и склеила волосы. Натягивает, глядя себе под ноги, на лицо отполированное безучастное выражение, но оно впервые смотрится совершенно противоестественно. У Фэн Синя внутри что-то колется, надламывается. Проходит не менее минуты, прежде чем Му Цин разлепляет бескровные губы и начинает говорить, бесстрастно и равнодушно, точно всё это не про него. Не он выскочил на улицу, как ошпаренный, потому что торопился (на этих словах он гулко сглатывает и принимается рассказывать быстрее — домой ли он так спешил или хотел уйти раньше, чем столкнётся с кем-то на выходе?), не на него, нёсшегося без разбора, выскочили двое в переулке, не его вырубили, обчистили и оставили подыхать, как бродячую собаку, посреди дороги. Фэн Синя мелко потряхивает, грудную клетку обдаёт волной слепой ярости. Ублюдков хочется найти и долго, методично бить по мерзким рожам да пинать по рёбрам, чтобы молили о милосердии, о быстрой смерти. Му Цин замолкает. С одной стороны на него падает мягкой серебристой вуалью лунный свет и сглаживает все углы, с другой — резкий, ненатуральный фонарный одевает его в тёмные доспехи, роняет тени на скулы, спинку носа, четко очерченную линию челюсти, заостряя их ещё сильнее. Фэн Синю кажется, что он беседует с призраком: протяни руку, дотронься, и парень, у которого в глазах сверкают не иначе как стеклянные осколки, растворится в ночи. — Как ты это сделал? Фэн Синь сразу понимает, о чем речь. — Загадал. — Что? — Тебя. — Да нет же, идиот, я про… — Му Цин вскидывает голову, в чертах его мелькает смятение. Фэн Синь с какой-то бестолковой нежностью — откуда взялась? — подмечает, как порозовел на морозе чужой нос. — Что за чудеса? Так не бывает. — Бывает, — Фэн Синь дёргает плечом. — Долгая история, расскажу позже. Вновь воцаряется молчание, но оно, несмотря на бесстрастный вид Му Цина и его подсознательную, похожую на выработанную привычку враждебность, не искрит в воздухе напряжением, а окутывает клочок улицы одеялом. Крепчающий ветер облизывает кожу влажным языком и заглядывает под ворот пальто. Фэн Синь, которому тычется в колени белой мордой никуда не девшаяся болонка, не чувствует никакого холода. Му Цин, упрямый и гордый до безобразия, выдыхает облачко пара и заламывает пальцы. — Ты всё ещё думаешь, что я тебя ненавижу? Му Цин обдаёт Фэн Синя каким-то затравленным взглядом, будто он держит его на мушке. Фэн Синь, не вкладывавший в голос и толики обвинения, просто стоит и смотрит. — А ты? — отвечает Му Цин вопросом на вопрос. — Ты считаешь, что я ненавижу тебя? — Нет. — И как давно? — показательно небрежно интересуется Му Цин, словно ему вообще до лампочки, кто и что о нём думает. От Фэн Синя не укрывается, как длинные, тонкие пальцы — и быть на таких дорогим, изящным кольцам, а не кровавым пятнам — впиваются в ткань на рукавах пальто. По сравнению с безукоризненно чёрной тканью они кажутся белоснежными. Фэн Синь молчит. Может, Му Цин выскажет то, что у него на уме, если просто дать ему время? Не орать и не требовать? Он держится по-прежнему отстранённо, и Фэн Синь, готовый к тому, что будет трудно, вымученно вздыхает. А потом Му Цин начинает говорить, словно выдирая из себя каждое слово с корнем. — Неважно, как долго ты так считаешь, главное, что это правда. Я никогда тебя не ненавидел и никогда не смогу, — произносит эти слова через силу и прикусывает нижнюю губу, явно набираясь смелости, чтобы продолжить. — Но знаешь что? Я также никогда не хотел быть твоим другом. Фэн Синь цепенеет и в тысячный раз чувствует, как в нём что-то обрывается, однако Му Цин вдыхает, как будто собирается прыгать со скалы в морскую пучину, и выпаливает: — Я любил тебя, — ломким шёпотом. — С девятнадцати лет. И в этот самый момент Фэн Синь падает. Неловко пошатнувшись, продолжает стоять на ватных ногах, чувствуя под ними ровную поверхность, а по ощущениям — летит в пропасть, и зубастая пасть ущелья схлопывается у него над головой. Вселенная сжимается на задворках его сознания. Фэн Синь делает шаг и замирает. Потрясение опаляет жаром, но при виде того, как неприступная стена, окружавшая Му Цина, вероятно, ещё задолго до того, как они познакомились, рушится карточным домиком, отступает. Му Цин обхватывает себя руками, словно в попытке защитить неприкрытое нутро. Его нещадно колотит, но не от холода. Фэн Синь бросается было навстречу и останавливается, наткнувшись на выставленную перед ним подрагивающую ладонь. — Сам не знаю, в какой момент понял это, — выдавливает Му Цин, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. — Поначалу ты был для меня всего лишь очередным придурком — громким, шебутным, не видящим преград. Я полагал, что ты, как и все до тебя, быстро отбросишь затею сблизиться со мной, ведь я не умею быть другом, не умею быть… хорошим человеком. Добрым, отзывчивым. Приятным. — Му Цин… — Не нужно, — Фэн Синя током прошивает от его взгляда. Он никогда не видел, чтобы Му Цин плакал, и даже по-детски верил в то, что он банально не умеет, но в уголках глаз напротив скапливается влага. — В общем, я просто считал дни, когда тебе надоест делать вид, что я действительно тебе интересен и важен. Но ты не уходил. И в какой-то момент… Стоило тебе всего лишь встать рядом и назвать мое имя, мне становилось тесно в собственной коже. У Му Цина по щекам текут слёзы, размывая пятна крови. Фэн Синя, которого он всё ещё не подпускает к себе, словно наизнанку выворачивает, ему невыносимо на Му Цина смотреть и не иметь возможности, разрешения его обнять. Он ведь всегда больше всего на свете боялся быть слабым, униженным — и даже сейчас плачет, сверхъестественными усилиями сохраняя на лице каменное выражение. Его страх показаться уязвимым сильнее страха перед смертью. Даже когда Фэн Синь в яростном исступлении бил его по лицу, он казался самоуверенным и непобедимым, наносил ответные удары. Видеть, как Му Цин ломается… — Я сказал тебе, что уехал тогда, чтобы тебе было лучше без меня. Я соврал. На самом деле мне казалось, что если я убегу от тебя как можно дальше, удалю номер и обрублю любую связь, мне станет лучше. Эгоистично, и что с того? Мне всегда приходилось думать в первую очередь о себе, выбирать себя, а та стажировка показалась мне идеальным вариантом облегчить жизнь нам обоим. И за маму боялся… боялся, что с ней случится страшное, а меня не будет рядом. Жил как в тумане, с одной стороны — она, с другой — ты, и я убедил себя в том, что иначе нельзя. Никак. Нужно вовремя обрубить, оборвать, вычистить… Но я ошибся. Потом, когда я вернулся, мне было так стыдно, я заслужил каждый удар и… Я сделал только хуже, сам того не зная. Потом ты и вправду забыл обо мне, а я… я возненавидел себя ещё больше. Одновременно верил, что поступал правильно, что не зря подрезал себе крылья, и понимал, что освобождение не должно ощущаться так, будто тебе ломают каждую кость в теле. Старался взрастить в себе ненависть, ведь так было бы проще, но не мог перестать мечтать о тебе, о том, чтобы оказаться на месте Цзян Лань. Видно, что эти слова по-прежнему даются ему с трудом, но он уже не может остановиться. Му Цин вываливает признание, будто избавляется от яда, травившего его долгое годы. Фэн Синь не выдерживает. Прежде, чем отдаёт себе в этом отчет, он перехватывает его сначала за одно запястье, затем за другое, гладит по венам, берет его замёрзшие ладони в свои и сжимает непослушные пальцы. Каждое действие — с превеликой осторожностью, потому что впервые за все годы, что Фэн Синь знает Му Цина, он похож не на безжизненную античную статую, а на её маленькую фарфоровую копию, которую так легко разбить. Сам не свой, Фэн Синь не может не корить себя за то, что он никогда не знал Му Цина, пусть тот сам никогда не позволял ему. — Я продолжал твердить, вбивать себе в голову, что всё прошло. Что нам обоим станет легче друг без друга, но… — голос Му Цина трескается, как лёд по весне. — Но время шло, а у меня не получалось отпустить. Я и прежде пытался выдворить тебя из своего сердца, но ты каждый раз возвращался, цеплял и дразнил, разрушал, я же нуждался в этом, как проклятый. С чего вообще решил, что всего за полтора года это изменится? Я сам во всём виноват. Он вдруг срывается на смех, и звенящая в нём горечь затаённой боли вонзается в Фэн Синя тысячами игл. Му Цин не вырывает руки из чужой хватки, только смеётся, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, и Фэн Синь решается — обнимает его за талию, поглаживая по твёрдой от напряжения пояснице, утыкается лбом ему в плечо. Му Цин нервно дёргается, но не отталкивает, позволяет прижать себя покрепче к груди. — Я жалок, — шепчет он, из горла вырывается всхлип. — Ни капли, — почему-то тоже задушенным голосом отзывается Фэн Синь. — Ты живой человек, имеющий право на эмоции. Невозможно постоянно держать всё в себе. — Ты не должен был узнать об этом… так. — А как должен был? — Фэн Синь тихонько усмехается и тут же об этом жалеет, потому что Му Цин принимается вырываться из кольца его рук. — Ты наверняка собирался скрывать это от меня до конца своих дней. Боги, Му Цин, почему ты не признался мне раньше? Я… я бы… Фэн Синь ещё несколько секунд чувствует скрытую в этом теле за холодной отрешенностью слепую, отчаянную агрессию, а потом Му Цин затихает и как-то обмякает в его руках. — Что бы ты сделал? — спрашивает он устало. — Ты любил Цзян Лань, идиот. Может, мы с ней и терпеть друг друга не могли, но я бы не позволил тебе бросить её из-за меня. Да и чего ради? Я бы не смог заставить тебя полюбить меня, это не так работает. В груди тянет. Фэн Синь не может понять, его ли это сердце так колотится или Му Цина. Ясно ему лишь одно: глубокая привязанность к Му Цину была в нём всегда. Он дорожил им, считал самым близким человеком, переживал за него и желал увидеть, даже когда считал, что всё тёплое меж ними давно выжжено в труху. «Заставить полюбить»? Помнится, Хуа Чэн говорил, что у чувств нет срока годности. Фэн Синь, руководствуясь своей импульсивностью и охватившим душу трепетом, на мгновение вжимает Му Цина в себя ещё сильнее, после чуть отстраняется и порывисто касается ладонями его лица. Глаза Му Цина округляются в непонимании, он часто и неровно дышит. — Я любил Цзян Лань, — серьезно говорит Фэн Синь, в чёрных омутах напротив вспыхивает боль, и он продолжает, — но ещё дольше и больше я любил, всё-таки, тебя. Мне потребовалось много времени, чтобы это осознать, но ты же знаешь, что я идиот, — слышится слабый смешок, Му Цин отводит взгляд. А потом, когда до него доходит, выпучивает глаза, зрачки схлопываются до размеров игольного ушка. Фэн Синь с трудом давит в себе желание истерически рассмеяться. — Что ты… Му Цин не договаривает: Фэн Синь прижимается губами к его виску, скользит вниз, лаская скулу, и едва ощутимо накрывает краешек рта. Весь этот жест — верх целомудренности, подростковая мягкость, но его распирает. От контраста между неправильностью и правильностью происходящего, ведь он привык Му Цина ругать, однако касаться его вот так — тоже удивительно приятно. От близости, которую давно не приходилось испытывать. От того, как у Му Цина перехватывает дыхание. На секунду пробирает липким ознобом, вдруг сейчас оттолкнёт? Вдруг Фэн Синь опять совершил ошибку, не разобрался до конца? Он выдыхает припозднившееся: — Прости. Му Цин поднимает трясущиеся руки, вцепляется в чужие плечи с решимостью утопающего и целует Фэн Синя так, будто это соревнование, из которого он обязан выйти победителем. У Фэн Синя позорно подкашиваются колени, потому что умопомрачительно. Му Цин на вкус — соль, железо и что-то ещё, Фэн Синю смутно знакомое, похожее на «и ты меня прости». Он отвечает. И всё вокруг перестаёт иметь значение. Весенняя ночь. Пепельное крошево фонарного света на текучей тьме волос. Растворившаяся в бликах и влажном воздухе смерть. Чувства, казалось бы, давно исчерпавшие себя и похороненные, но расцветающие в сердце алыми пионами. Му Цин, отступая, чтобы отдышаться, впервые на памяти Фэн Синя искренне улыбается — кротко, едва приподнимая уголки губ, по-настоящему. Чарующе. Да, Фэн Синь именно очарован. Эту красивую улыбку грешно не сцеловать.

***

Pinky promise I'll still love your garden

Even with no flowers, even with no flowers

Doctor's orders, don't be broken hearted

Time will still be ours, time will still be ours

Melanie Martinez «Bombs on Monday»

— Зачем я вообще согласился… Му Цин повторяет это в пятидесятый, не меньше, раз за всего лишь пятнадцать минут поездки, и вид у него такой, словно его везут не на дорогущей тачке — откуда у Хуа Чэна столько денег? — в место, где их ждут, а в грязном багажнике старой развалюхи, чтобы пристрелить в ближайшем лесу. — Затем, что мы твои друзья, — отзывается Се Лянь с переднего сидения. — Это вы так думаете, — упрямо заявляет Му Цин, скрещивая руки на груди. — Значит, ты едешь с нами к Цинсюаню потому, что и он, и мы — друзья Фэн Синя, а ты с ним встречаешься, — миролюбиво соглашается Се Лянь, не принимая ни единого слова Му Цина на свой счёт. Фэн Синь познакомил их после того, как рассказал Му Цину про цветок, спасший ему жизнь. Се Лянь, наверняка способный подружиться даже с демоном из Призрачного города, сразу умудрился разглядеть в Му Цине человека с тонкой душевной организацией и склонностью делать всё наперекор другим ради чувства собственной важности. Му Цин, в свою очередь, никогда не сталкивавшийся с людьми, которые могли бы легко его прочитать, к Се Ляню проникся странной смесью уважения и недоверия. Хуа Чэну же до всех, кто не Се Лянь, нет особого дела, но ему определенно нравится Му Цина донимать. — Лицо попроще, ЦинЦин, — мурлычет Хуа Чэн. — Ты можешь просто остаться в машине, если не хочешь идти, никто не расстроится. — А я не расстроюсь, если тебя переедет автобус, — кислым тоном отвечает Му Цин. — Зато расстроится Се Лянь, — рассеянно вмешивается Фэн Синь. — Очень, — с серьезным видом подтверждает Се Лянь. — А Му Цин нужен для баланса недовольных людей во Вселенной. Без него тоже нельзя. Фэн Синь со смехом садится ближе к Му Цину, приобнимает эту катастрофу за плечи и бережно прижимается виском к его виску. — Ну что ты дуешься, как мышь на крупу? — Му Цин от этих слов только сильнее чернеет лицом. — Всё в порядке. Там будем только мы вчетвером и Цинсюань со своим парнем, все свои, ты ведь знаешь. — Знаю. Но мне всё равно некомфортно, — бубнит Му Цин, стреляя злобным взглядом в Хуа Чэна за рулём. — Придётся его потерпеть. Будешь весь вечер сидеть с такой физиономией — я расстроюсь. Му Цин на угрозу только закатывает глаза. — Ну прямо круговорот расстроенных людей в природе, — пропевает Хуа Чэн, и Фэн Синю приходится впасть в пятисекундный сеанс медитации, чтобы проникнуться тягой к любви и всепрощению и не наорать на него. В конце концов, этот парень может не моргнув глазом вышвырнуть их из машины. И в гости к Цинсюаню, с таким энтузиазмом зазывавшему их в свою обитель, они уже точно не попадут вовремя. Оставшиеся десять минут пути компания проводит под новый альбом Mother Mother и возмущённый сбивчивый шёпот Му Цина: «Ах, дурак, стой, никаких следов на теле! На улице жарко, я больше не могу носить водолазки!». Се Лянь с деревянной улыбкой просит Хуа Чэна поставить музыку погромче. Ши Цинсюань встречает их с громким приветствием и ослепительной улыбкой. Лёгкий, как ветер, он проводит гостям короткую экскурсию по небольшой квартире: спальня да гостиная, совмещённая с кухней, смотреть особо нечего, но уюта и жизни в этих пятидесяти квадратах больше, чем в той же квартире Фэн Синя. На кухне, за стойкой, обнаруживается парень, вполне способный составить конкуренцию в мрачности рожи Му Цину и Пэй Су. — Хэ-сюн, мог бы и выйти встретить ребят со мной вместе, — мягко укоряет его Цинсюань. — Я там был ни к чему, ты один сияешь ярче фонаря. Парень, видимо, пытавшийся спрятаться за кружкой в виде черепа, ставит своё прикрытие на стойку и окидывает компанию безразличным взглядом. Его необычные золотистые глаза останавливаются на Хуа Чэне, и в то же время уголки губ ползут вниз. Хуа Чэн, напротив, расплывается в садистской улыбке и приземляет один свой локоть на чужое плечо в дружеском жесте. — Не рад меня видеть? — Я молился, чтобы Се Лянь тебя бросил и ты сбросился с ближайшего моста, — обреченно вздыхает парень, пытаясь скинуть Хуа Чэна с себя. — Хэ Сюань, обижаешь, — фыркает тот. — Гэгэ меня любит. — Любовь зла, полюбишь и одноглазого козла, — отбривает Хэ Сюань и поворачивается к молча наблюдающим эту мизансцену Фэн Синю и Му Цину. — Прошу прощения. Просто он не первый год играет на моих многострадальных нервах, а я почему-то продолжаю выслушивать его трёп, хотя он не платит мне за оказание услуг психолога. По тому, как с лица Му Цина стекает написанный на нём скепсис, можно догадаться, что сразу же после этих слов он проникается к Хэ Сюаню симпатией. — Конечно, не плачу — я так уменьшаю твой долг, — склабится Хуа Чэн. От нового витка обмена беззлобными оскорблениями всех спасает Се Лянь. Одного спокойного «Саньлан» в его исполнении хватает, чтобы Хуа Чэн — большой нахальный пёс — моментально перестал зубоскалить. Ши Цинсюань усаживает всех за стол и разливает чай (Фэн Синю на вопрос «а можно кофе?» прилетает красноречивое «завязывай, жить с двумя зависимостями трудно»). Фэн Синь послушно отпивает пуэра. Обе его зависимости вызывают перевозбуждение организма, повышенную раздражительность и даже боли в сердце и в то же время странным образом дарят Фэн Синю умиротворение. Но только одна из них делает его счастливым до одури. — У тебя настолько закалены лицевые мышцы или Фэн Синь тебя обижает? — с непритворным беспокойством интересуется Цинсюань. Му Цин тоскливо топит взгляд в содержимом своей чашки, будто гадая, плюнули ему туда или нет. — Что за глупости, — театрально хмурится Фэн Синь, и Му Цин через стол тянется к нему рукой, чтобы разгладить излом его бровей. — Я бы на твоём месте предположил, что в их тандеме обижают как раз-таки Фэн Синя, — не упускает возможности ввернуть в разговор свои пять копеек Хуа Чэн. Теперь Му Цин выглядит так, словно сам готов плюнуть в чужую чашку. — Такой ты неугомонный, ну пиздец, своей жизни, что ли, не хватает? — Хватает, — Хуа Чэн по-лисьи щурится и притягивает к себе Се Ляня, потревоженная Жоё сонным зверьком высовывается из свободного рукава. — Но иногда хочется хлеба и зрелищ. Фэн Синь по-детски показывает ему сначала язык, а следом средний палец. — В любом случае! — вмешивается Ши Цинсюань, укладывая голову Хэ Сюаню на плечо. Последний этого как будто не замечает, но от Фэн Синя не укрывается, как он прикрывает веки, словно греющийся на солнце кот. — В любом случае, ты, Му Цин, всегда можешь поговорить со мной. Если захочешь, конечно. Обратись к нему с таким предложением кто другой (кроме, разве что, Се Ляня), Му Цин бы сразу отправил благодетеля в пешее эротическое. Но с Цинсюанем у них сложились немного иные отношения, поэтому Му Цин ему кивает. Они знакомы тоже всего около двух месяцев — столько же, сколько Фэн Синь с Му Цином встречаются (эта новость, просочившись в рабочий коллектив, вызвала грандиозный резонанс и заодно успокоила господина Мэя) — и, на первый взгляд, совершенно друг на друга не похожи. Однако и легкомысленность Цинсюаня, и высокомерие Му Цина — своего рода лишь верхушки айсберга, и эти двое быстро умудрились найти связывающую их нить. Фэн Синя подобный расклад событий может лишь радовать. — Учитывая, что тебе в своё время Фэн Синь всю плешь проел, можешь гордо зваться «жилеткой», — снова ёрничает Хуа Чэн. Раньше он Фэн Синю, определенно, нравился больше, когда большую часть времени проводил, уткнувшись в книгу. — Боги, да я всего один раз эту тему поднимал что при Цинсюане, что при тебе, — Фэн Синь чуть кривится. — Ты ещё тогда заливал, мол, у тебя нулевая эмпатия, так что ты ничего не запомнишь. Пиздабол. К слову, тебе бы идеально подошло прозвище «пылесос», потому что то, за чем я вас застал с Се Лянем… — Погоди, дальше не нужно! Саньлан больше не будет, кхм, демонстрировать своё остроумие, — моментально вспыхнувший щеками Се Лянь тушуется и машет в воздухе руками, и Фэн Синь великодушно замолкает. Хэ Сюань, чуть выгнув бровь, пожимает ему руку. — Вот он, — Му Цин, излучая скорбь великомученика, указывает пальцем на Хуа Чэна, — и есть главная причина моей головной боли и закалённости лицевых мышц за последние два месяца. Век бы его не видел. — Лицом был чист и светел он, но жалил, словно скорпион, — декламирует общепризнанный источник всех бед и после этого, хмыкнув и, видимо, исчерпав какую-то батарейку болтливости, наконец возвращается в свой обычный режим. Быть с Му Цином непросто. Несмотря на давнюю и отчаянную влюбленность, он настолько привык отталкивать от себя людей, что и Фэн Синя к себе подпускает через раз. Всё брыкается, замалчивает что-то, куснёт порой от души. Не характер, а война. Но Фэн Синь на это уже не ведётся, теперь он действительно хочет знать всё — про неожиданный комплекс неполноценности у Му Цина, откуда и растут ноги его лукизма, про маму, с которой безумно хочется познакомиться, про тщательно скрываемый тактильный голод. Про то, как Му Цин, слыша комплименты, завешивается волосами и отворачивается (потому что легко краснеет из-за бледной кожи — это Фэн Синь уже выучил). Важна каждая мелочь. Му Цин важен. И пусть он вредный, вспыльчивый, саркастичный, считающий себя самым умным на свете, Фэн Синя от нежности кроет влёт. Му Цин выглядит удивительно счастливым: ему правда нравятся Се Лянь и Ши Цинсюань, как бы он это ни отрицал, и с Хэ Сюанем они нашли точку соприкосновения, даже взаимные подъебки с Хуа Чэном служат эдаким клеем, на котором держится их недодружба. У каждого из них своя темная история за плечами, но они просто сидят вшестером за небольшим кухонным столом в такой же небольшой квартире Ши Цинсюаня и обмениваются забавными историями. И нет момента прекраснее. На Му Цина поталью и акварельными красками ложатся лучи закатного солнца, что садится за окном. Он сначала в сотый раз жалуется на то, что Фэн Синь назвал собаку, которую они подобрали в ту самую ночь, Цоцо («он и впрямь по случайности за ней пошёл, но назвать питомца «ошибкой», понимаете, да?»), а потом смеётся над рассказом Се Ляня о том, как в третьем классе старшей школы он так наклюкался на вечеринке, что вырубился прямо на коврике у двери и все об него спотыкались («тогда меня прозвали «шлагбаумом», и именно с тех пор я не пью»). Фэн Синь, очарованный этой редкой, удивительно красивой улыбкой не удерживается и незаметно фотографирует Му Цина. Зная, что потом получит по шее, выкладывает в вейбо, подписав: «Краше весны». Спустя всего минуту прилетает сразу три лайка — от давно принявшей Му Цина в семью мамы, круглосуточно обитающего в интернете Пэй Мина и Вэй Усяня. Последний, ко всему прочему, ещё и оставляет комментарий: «ОН УМЕЕТ УЛЫБАТЬСЯ?». Му Цин косится на довольно пялящегося в экран телефона Фэн Синя и смотрит с вопросом в глазах. Фэн Синь откладывает гаджет в сторону и, подумав несколько секунд, говорит одними губами: — Я люблю тебя. У Му Цина на скулах расцветает румянец. Иногда идти на поводу живых эмоций — лучший вариант, и для того, чтобы убедиться в этой истине, Фэн Синю не нужна никакая магия.