Я загадываю тебя

А если там, под сердцем — лёд,

То почему так больно жжёт?

Мельница «Любовь во время зимы»

Мечта всего коллектива сбывается неожиданно и почему-то с привкусом неправильности — целый день проходит без ругани двух врачей. Поначалу все радуются, полагая, что режим огня прекратился и в медкабинете наконец воцарился мир. Потом кто-то особенно проницательный замечает, что Фэн Синь с Му Цином весь день находятся в разных точках здания, словно избегают пребывания в одном помещении. Тогда становится понятно, что они опять поругались, но эта ссора была не такая, чтобы крики на всю округу и пылающие бешенством взгляды, как обычно — она тихая, без свидетелей, и оттого странная. При них ситуацию, естественно, никто не комментирует. Через ещё один день Фэн Синь бросает все силы на долгожданные тренировки и даже Пэй Мина гоняет со всей строгостью, как новичка. — Ебать ты требовательный сегодня, — возмущается Пэй Мин, перебираясь на очередной тренажёр. — Ещё и угрюмый, как моя бывшая после… — Заткнись и работай, — Фэн Синь говорит беззлобно, но не терпящим возражений тоном, и Пэй Мин, недовольно пыхтя, слушается. Они с Му Цином не обменялись ни единым словом с того разговора. Просто пришли к одинаковому решению не пересекаться друг с другом как можно дольше. Фэн Синь понимает, что им придётся, что им нужно поговорить и разобраться в своих отношениях раз и навсегда, но стремится оттянуть этот момент до последнего. Когда потрясение после признания Му Цина прошло, он почувствовал, как на шее затянулась веревкой и сдавила горло вина. Му Цин поступил глупо и по-свински, как всегда из мысли, что знает всё лучше всех, но это не отменяет факта, что Фэн Синь допустил возникновение этой самой мысли. Он каким-то образом умудрился заставить Му Цина думать, что презирает его, не ценит, ненавидит, а потом, не разобравшись, действительно швырнул в него едким словом — «ненавижу». И даже позавчера, охваченный обидой, думал только о себе. Слишком привык к равнодушию в Му Цине, так и решил, что в нём больше ничего нет, заклеймил предателем и эгоистом. Полтора года назад Фэн Синю казалось, что у него на душе раскинулась пустошь. Сейчас в нём столько эмоций и чувств, которые он на протяжении месяцев предпочитал считать явлением преходящим, что Фэн Синь не знает, куда от них деться. Сложно закопаться в работе в попытке сбежать от мыслей о человеке, когда он тоже часть твоей работы. Фэн Синь просит Лан Цяньцю обзвонить всех его подопечных и назначить как можно больше тренировок, чтобы у него банально не осталось времени думать. И появляться в медкабинете — тоже, да простит его Бань Юэ. Пока Пэй Мин усиленно кряхтит и жалуется, что у него отказывают ноги, Фэн Синю звонят. Обычно он не отвечает на звонки во время тренировок, но на экране высвечивается имя директора. — Да, господин Мэй? — Фэн Синь, — голос у господина Мэя бархатный, с лёгким оттенком властности, такой мог бы принадлежать первому советнику какого-нибудь древнего государства, — я хочу, чтобы ты зашёл ко мне. Фэн Синь сверяется со временем. — Сейчас у меня клиент, я закончу через семнадцать минут и сразу… — Я уверен, что господин Пэй сможет позаниматься и без тебя, — разумеется, господин Мэй в курсе, кто такой Пэй-в-каждой-бочке-затычка-Мин и что сейчас Фэн Синь занят именно им. — Так что, будь добр. — Понял. Кратко объяснив ситуацию Пэй Мину и оставив его переводить дух, Фэн Синь выходит из спортзала. Кабинет директора этажом выше, там же, где бухгалтерия. Фэн Синь знает, зачем господин Мэй позвал его, и испытывает лишь лёгкое беспокойство — странно, что это не произошло раньше. Фэн Синь поднимается по лестнице, но с каждой ступенью как будто падает. На периферии сознания мелькает соблазн отдаться пропасти, позволить таким образом тугому кому в груди распуститься, и Фэн Синь трясёт головой, прогоняя наваждение. — Господин Мэй, — он кивает начальнику и проходит к его столу. — Присаживайся, — велит директор, не глядя на него, чуть щурится в экран своего компьютера. Господину Мэю недавно стукнуло сорок, но, по мнению Фэн Синя и всех остальных тренеров, выглядит он на лет пять, как минимум, моложе. Волосы всегда наполовину собраны в аккуратный пучок на затылке, наполовину стекают по плечам безлунной ночью, фигура затянута в костюм или элегантный джемпер, на запястье часы — дорогие, швейцарские. Благодаря по-отечески строгой манере общения с сотрудниками он вызывает уважение у всех в коллективе, в том числе у психа Ци Жуна и своенравного Му Цина. Собирательный образ идеального босса. Даже присущую каждому усталость можно приметить только в сеточке морщин в уголках глаз, но и они придают ему некоторого обаяния. Фэн Синь пару минут просто сидит, дожидаясь, пока господин Мэй закончит что-то читать. За этот короткий промежуток времени, что он проводит не в движении, его мысли успевают вернуться к Му Цину, точнее, к тому болезненному выражению, исказившему красивое лицо, стоило Фэн Синю сказать о своём расставании с Цзян Лань — ведь, получается, он понял, что его стремление облегчить Фэн Синю жизнь, каким бы наивно-нелепым оно ни было, оказалось совершенно бесполезным, напротив, обернуло всё в худшую сторону. Чувство вины пускает новый виток, и в этот момент господин Мэй наконец поворачивается к нему. Выглядит безмятежно, но взгляд проницательный, острый. — Думаю, ты уже догадался, зачем я тебя позвал. Фэн Синь нервно дёргает уголком рта. — Предполагаю, что мы кое с кем доставляем Вам проблемы. — Ты выбрал не совсем верную формулировку, но да, дело в тебе и одном конкретном нутрициологе, — господин Мэй выстукивает пальцами барабанную дробь, словно подчеркивая свои слова. — Ваша неспособность найти общий язык меня сильно беспокоит. Вы оба врачи, мне важно, чтобы вы умели работать сообща. К тому же, не стоит забывать о Бань Юэ, которая вынуждена постоянно находиться в такой, буду честен, нездоровой среде. Фэн Синь потому изначально и питал иллюзорную надежду на то, что у них с Му Цином получится сделать вид, будто они два совершенно чужих друг другу человека. В некотором смысле, так оно и есть, взаимопонимания между ними нет и, кажется, никогда не было. Но знакомство заново предсказуемо не задалось. Немудрено, что господин Мэй поднял этот вопрос. — Конфликты в коллективе всегда приводят к снижению эффективности работы всей организации, — ровно произносит директор, — так что я обязан провести беседу с вами обоими. Му Цина я попрошу зайти чуть позже. Не вижу смысла держать вас тут вдвоём, хочу услышать точку зрения каждого без эмоциональных высказываний, — он поднимает одну руку, упираясь локтем в столешницу и изящным жестом кладя подбородок на согнутые пальцы. — Осмелюсь предположить, что источник вашей вражды кроется вовсе не в невозможности распределения обязанностей и зон ответственности. И не в излишнем давлении, которое выливается в стресс и скандалы на ровном месте. — Разумеется, нет! — заверяет его Фэн Синь, привычно хватаясь за своё кольцо и оглаживая пальцем меч на нем. — Вы создаёте для нас очень комфортные условия работы, любой подтвердит мои слова. — Рад слышать, — сдержанно улыбается господин Мэй. — Однако в таком случае остаётся лишь один вариант — ваши личные разногласия. Я прав? — Да, — чуть задержавшись с ответом, подтверждает Фэн Синь. — Не буду строить догадки, расхождение ли это в интересах, оценках событий или чего-либо другого. И просить тебя поделиться самой проблемой и её видением тоже не буду. Конечно, я имею право выяснить причину конфликта и мотивы его участников, но так я не смогу оставаться объективным. Скажи мне лучше вот что: по-твоему, из вашей ситуации есть выход? Существует ли вероятность примирения? Хотел бы Фэн Синь знать ответ на этот вопрос. Владей он такой информацией, не изводил бы себя сожалениями и тревогой вот уже третий день. — Простите меня, господин Мэй, но я и сам не знаю, — выдавливает из себя Фэн Синь, не в силах оторвать взгляд от своих сомкнутых рук, лежащих на коленях. Директор делает глубокий вдох — безусловно, усталый, но без раздражения. — Хорошо. Получается, ни я в силу непосвященности в суть ваших личных дел, ни ты не можем ничего предложить, — снова методичное выстукивание по дереву. — Как руководитель я обязан поставить перед вами ультиматум, потому что дальнейшее ухудшение отношений между сотрудниками, особенно одной специальности, повлияет на общую картину, станет болевой точкой, сигнализирующей, что в структуре организации что-то не так. Если это станет достоянием известности благодаря домыслам клиентов, которые совершенно точно не слепые и не глупые, у наших конкурентов появится повод считать меня недостаточно компетентным для исполняющего должность директора. Фэн Синь вскидывает голову и приподнимается на месте в новом приступе вины, уже перед другим человеком. — Мы разберёмся, господин Мэй! Я… Я поговорю с Му Цином, я что-нибудь придумаю, мы не… — Фэн Синь, — спокойно прерывает его господин Мэй, Фэн Синь видит своё перекошенное лицо, отражающееся в тёмных глазах напротив, — дай мне закончить. — Простите. — Я говорил о том, что мог бы попытаться надавить на вас авторитетом. Но делать этого не стану. Мои подчинённые должны понимать, что я ценю их и вижу в них нечто большее, чем инструменты в своих руках. Поэтому я дам вам немного времени на то, чтобы остыть и найти решение. Фэн Синю впервые хочется бухнуться перед кем-то на колени и назвать его «святым». Он бормочет невнятное из-за эмоций — в последнее время льющихся из него через край — «спасибо». — Не стоит благодарности. Я всего лишь стараюсь быть справедливым. К тому же, если в ближайшую пару недель я не увижу каких-либо изменений в вашей ситуации, мне придётся идти на более радикальные меры. Я не могу требовать, чтобы вы общались исключительно тепло и имитировали дружбу, но моя задача — сделать так, чтобы ваши разногласия не мешали работе. Позволить вам самим распоряжаться своим положением для меня проще всего. Беседа проведена, условие выставлено, и Фэн Синь полагает, что сейчас ему позволят вернуться в спортзал, но господин Мэй вдруг наклоняется над столом, приблизившись к нему, и выгибает одну бровь. — Опять-таки, не собираюсь лезть в ваши разборки, но мне стало известно, что среди сотрудников гуляет слух, мол, вы с Му Цином знакомы уже давно. Ложь? Ох уж эти злые рты. Даже в такой не самой крупной организации, как фитнес-клуб «Хуанцзи», любая новость или просто шепоток рано или поздно долетают до начальства. Люди часто спускают всех собак на женский аки змеиный коллектив, но Фэн Синь может, положив руку на сердце, подтвердить, что это не более, чем глупый стереотип. Потому что ни Линвэнь, ни Бань Юэ, ни другие дамы в штате обсуждением чужих подноготных никогда не увлекались. Поэтому сочинением и распространением всех грязных сплетен занимается местный клоунский дуэт — Вэй Усянь и Сюэ Ян. У них вообще ничего святого нет. Особенно у последнего, ведь именно он носит гордое звание автора нового прозвища Фэн Синя. Связана эта история, разумеется, с «синячным инцидентом»: Сюэ Ян сравнил грандиозный фингал с небесным светилом по величине и ослепительности, из чего вытекла кличка Цзюйян, то есть «равный солнцу». Однако сие красивое словосочетание явно не случайно созвучно с другим, не менее говорящим — «огромный член». Как нетрудно догадаться, это открытие произвело настоящий фурор. Фэн Синь, когда до него, как до жирафа, шутка дошла в последнюю очередь, брызгал слюной и обещал прописать фантазёру по морде (спойлер: он этого не сделал). Му Цин хохотал над этим сюром с каким-то садистским удовольствием и напевал иногда довольно оскорбительную песенку собственного сочинения про «гигантскую мужественность». Фэн Синь, к слову, не сдаётся и ищет способы отомстить паразиту Сюэ Яну. Есть предположение, что можно найти на него управу при помощи нового управляющего Сяо Синчэня, но этот момент лучше уточнить. Господин Мэй продолжает смотреть с неумолимой прямотой. — Правда, — нехотя говорит Фэн Синь и поджимает губы. Директор снова садится ровно. Следующие слова он изрекает, уже переключив фокус обратно на монитор компьютера: — Люди из прошлого всегда возвращаются либо ради мести, либо из привязанности… Впрочем, порой не разберёшь и не поймёшь, как судьба закрутит. Ступай, Фэн Синь. Буду ждать итога.

***

Истязавший себя до предела физической активностью и переживаниями, Фэн Синь засыпает прямо в тренажерном зале, на скамье для поднятия тяжестей. Никто не решился будить его: у Вэй Усяня из жалости к беспокойному, вторые сутки не находящему себе места коллеге рука не поднялась, заглянувшая в зал по его уходе уборщица побоялась трогать Фэн Синя, хмурящегося даже во сне. Цюань Ичжэню, ушедшему сегодня раньше всех, было попросту кристаллически плевать, такой уж человек. Во сне Фэн Синю видятся странные размытые образы, слышатся знакомые, но неясно кому принадлежащие голоса. Кажется, он бежит, преследуя кого-то, за спиной болтается и бьется при каждом шаге нечто тяжёлое, горячий воздух обжигает горло, когда Фэн Синь открывает рот и кричит. Собственная решительность, непримиримость ощущается так ярко, живо, почти пугает, сон реалистичен до абсурдного, и поэтому, почувствовав слабое прикосновение к своему плечу, Фэн Синь принимает его за происходящее внутри сновидения. Его встряхивают уже настойчивее, и после этого и без того мутные картинки перед глазами меркнут. Фэн Синь дёргается, проснувшись окончательно. Пока он продирает глаза и начинает ориентироваться в пространстве, осознавая, где находится, человек, разбудивший его, спешно покидает зал — Фэн Синь не успевает понять, кто это, только дверь за неизвестным закрывается с тихим скрипом. На часах почти двенадцать, его смена давно закончилась, а клуб и вовсе закроется через двадцать минут. Собирается Фэн Синь неприлично долго для человека, которому нужно всего лишь надеть пальто (он решает не переобуваться, кому посреди ночи вообще будет дело до сочетания пальто классического кроя и массивных кроссовок). Практически пятнадцать минут уходят на то, что он прогоняет в голове обрывки своего сна, затем возвращается мыслями к разговору с господином Мэем, а после — как и следовало ожидать, к Му Цину. В борьбе с наваждением Фэн Синь едва не забывает забрать цветок из ящика и сдать ключ от медкабинета. У Лан Цяньцю на лбу можно прочитать «да ты издеваешься, я и так заебался» бегущей строкой, благо, сегодня хотя бы не смена Ци Жуна и можно пройти мимо поста охраны без гаденького смешка и воплей «пёс паршивый». На улице холодно, особенно для весны, пусть она едва началась. Фэн Синь не очень восприимчив к морозу — постоянно мерзнущая Цзян Лань когда-то лезла к нему под куртку, как под одеяло, в попытке согреться и ласково шутила про толстокожесть. Му Цин в такие моменты закатывал глаза и с важным видом тянул, что Фэн Синь просто злоупотребляет кофеином, потому и температура вечно высокая. После чего они, разумеется, начинали фыркать друг на друга и спорить. И всё же Фэн Синь зябко поводит плечами. Сейчас, после сна в теплейшем помещении, даже ему прохладно. Ветер приносит ненавистный шлейф табака и выпечки из ближайшей пекарни, а на полпути к машине Фэн Синь слышит запах крови. Он останавливается и озирается по сторонам: в нескольких метрах от него пекарня, за ней поворот к жилым домам, и именно там суматошно носится туда-сюда, кажется, собака. — Эй! — кричит Фэн Синь, не вспомнив ни единого правильного способа подозвать собаку. Он полагает, что это от животного так несёт кровью, поэтому без задней мысли направляется к переулку. — Лапку поранила где-то, а? Может, домашняя? Иди-ка ко мне, ну, куда убегаешь, хуже ведь будет! Псина прыгает у него под ногами белым мячиком, не прекращая гавкать и уворачиваться от рук. — Да уймись же, чего скачешь? Куда ты всё рвёшься, мёдом тебе там, что ли, намазано? — Фэн Синь начинает выходить из себя, следуя за собакой дальше. Оказавшись в переулке, болонка снова заходится неистовым лаем и бросается вперёд. Фэн Синь шагает следом, чувствуя себя идиотом, но когда ему открывается картина в алых тонах, его окатывает волной тошнотворного, безграничного ужаса. На земле без движения лежит человек, а вокруг него, будто специально подсвеченная фонарем, лужа крови. Фэн Синь, переставший дышать от вида страшной находки, поспешно бросается к нему и падает на колени. На перепачканном темными брызгами лице выцвели все жизненные краски, и без того едва ли в нём теплившиеся. Фэн Синь дрожащими руками убирает с чужого холодного лба длинные мокрые пряди, выбившиеся из привычного идеального хвоста, и сипло шепчет: — Му Цин? Му Цин не отзывается, даже глаза не открывает. Фэн Синь в панике подхватывает его под плечи, приподнимая над промерзлой землёй и укладывая себе на колени. Затылок Му Цина полностью в тёплой крови, Фэн Синь с содроганием ощупывает его пальцами и понимает, что удар, чем бы он ни был нанесён и каким образом, пришёлся именно по нему. — Му Цин, слышишь меня? — пробует достучаться ещё раз. — Му Цин, пожалуйста. Открой глаза, хоть губами пошевели, ну же. Если ранее Фэн Синь с ума сходил от тревоги за него — человека, в темноте головы которого водится демон знает что, — то сейчас, когда Му Цин не подаёт никаких признаков жизни, весь ледяной и покрытый собственной кровью… Фэн Синь боится до безумия. Склоняется к лицу и, с трудом сосредоточившись, смотрит на едва вздымающуюся грудь: дышит! Но слабо, рывками, и Фэн Синь боится, потому что никакая скорая не успеет приехать вовремя, и Му Цин, пролежавший здесь неизвестно сколько времени, умрет у него на руках. И не узнает, что Фэн Синь не злится на него. Что он никогда не испытывал к нему искренней ненависти, что простил его за выдумки и опрометчивые решения, за высокомерие и ничего не значащие обидные слова, услышать которые он бы с радостью согласился в этот самый момент. Фэн Синь повторяет в отчаянии «прости, что никогда не пытался тебя понять» и боится так, как не боялся никогда и ничего. — Му Цин, видят боги, я… — Фэн Синь судорожно зажимает рану ладонью, с силой надавливает на артерию, прижимая пальцы к позвонкам. Он плохо соображает, что делает и как всё так получилось. Соль обжигает глаза. Может, он всё ещё спит и ему снится какой-то отвратительно-реалистичный, навеянный злорадствующей совестью кошмар? — Посмотри на меня, пожалуйста. Не вздумай, не смей умирать! Я-я даже не знаю, что с тобой случилось, кто это сделал, я… такой бесполезный, я ведь не справлюсь! Боги, пожалуйста, кто-нибудь! Говорят, в такие моменты у человека, который вот-вот расстанется с жизнью, перед глазами проносятся самые яркие её события. Жизнь вместе с горячей кровью вытекает из Му Цина с каждой секундой, что тянется целой вечностью, с каждым частым толчком пульса, но цветная кинолента общих воспоминаний пролетает перед взором Фэн Синя. И в каждом из них Му Цин смотрит на него, держит под этим своим ледяным прицелом. Кровотечение не останавливается. Собака, скуля, лезет к нему под бок. Фэн Синь отпихивает ее, не глядя, и берет ладонь Му Цина в свою, переплетая пальцы. Второй рукой нащупывает в своём кармане маленькое хрупкое растение — остался последний лепесток, багровый, как дымка у Фэн Синя перед глазами. Преисполненный последней надеждой, он отрывает его, хоть и знает, что магия не возвращает с того света. Но ведь Му Цин — живой! А значит рана затянется, сердце забьётся, как прежде, Му Цин распахнёт свои обсидиановые глаза и взглянет на него, как всегда, со стойкой непереносимостью. Пусть. Лишь бы сработало, лишь бы получилось, лишь бы… Му Цин раскрывает рот, хватая воздух, и надрывно кашляет. На его по-девичьи длинных ресницах, кажется, тает красный снег, взгляд бегает, пока не останавливается, наконец, на Фэн Сине. — Ты чего тут делаешь? — спрашивает, недоумевая, и хмурится, скашивая взгляд на их сцепленные в замок руки, тут же пытается выпутаться. — Какого хрена так холодно? И голова раскалывается… Фэн Синя наполняет таким облегчением, что он не сдерживается — прижимает Му Цина к себе покрепче, словно пытаясь под кожу проникнуть, убедиться, что сердце в чужой груди действительно бьется. На пальцах сохнет липкий слой крови. Му Цин инстинктивно упирается ему в грудь руками, сопротивляется из жалких остатков сил, острый и недоверчивый. Обнимать его — всё равно что браться голыми руками за обнаженный, заточенный клинок, но Фэн Синь продолжает жаться к нему всем телом, нависая сверху и чувствуя тепло. Вечная мерзлота, которой Му Цин окутывал себя годами, растаяла в стылой ночи. Не зря говорят, что клин клином вышибают. Позабыв обо всех распрях и заблуждениях, о том, что он сидит прямо на земле посреди озера крови, за спиной его бегает какое-то белое лающее недоразумение, а Му Цин только что чуть не отправился к праотцам, Фэн Синь на короткий миг позволяет себе ни о чем не думать.