Youth gone wild

Джиро Кёке восемь лет. Она лежит на мягком ковре в окружении цветных карандашей и бумаги, усердно делая вид что вырисовывает ярко-жёлтое солнце на почти чистом листе. Родители торопливо вручили ей художественный набор и оставили гитару, постаравшись убедить ее что им просто нужно обсудить кое-что взрослое наедине, говоря не волноваться. Ложь. Кёка сжимает жёлтый карандаш и тот негромко трещит. Почему они врут ей? Почему они улыбаются так натянуто? И почему дядя Мик пропустил аж три просмотра мультфильмов и ночь сказок? Она уже достаточно взрослая, она ходит в школу и старается прилежно учится и не отвлекаться на противную Акико, что дёргает её за волосы и говорит неприятные вещи. Дядя Мик сказал что она имеет право подставить ей подножку или нагрубить, если она будет продолжать так делать, правда, тут же получил гневный взгляд мамы. Девочка хмурится и тонкие брови съезжаются домиком над ее глазами. Дядя Мик никогда не нарушал своих обещаний. А он обещал что будет приходить каждую, каждую неделю. Что случилось с ним? Ей говорили что это из-за того что он герой, у него много дел, но какое это оправдание? Он всегда находил время для нее. Глаза Кёки медленно начинают блестеть, а в уголках собирается предательская влага. Она его как-то обидела? Она сказала что-то не то? Она сделала что-то не то? Если он обиделся на нее из-за того что она взяла поносить его кожанку, то Кёка ее тут же вернёт! Почему никто и ничего ей не объясняет? Лёгкий хруст нарушил тишину. Две неровно разделенные половинки карандаша лежали на маленькой ладошке, пока девочка недоуменно пару секунд на них смотрела. Медленно ее глаза увеличиваются, а дыхание учащается. Все правильно! Она сильная! Дядя Мик всегда ей это говорил! Не значит ли это, что она может подслушать о чем говорят родители с помощью своей причуды? Она жмуриться и заставляет кабели телесного цвета, что тянутся от ее мочек, удлиниться и аккуратно войти в гладкий ламинат. Маленькая Кёка понятия не имела почему вещи вокруг нее твердые, а ее наушники всегда могут пристроиться хоть к стене, хоть к шкафу, нарушая неизвестные ей законы физики и подслушать разговоры прохожих с улицы. Папа говорил что это неправильно, но Кёка все равно иногда это делала, хотя редко понимала, о чем говорят неизвестные ей люди снаружи. И в этот раз, осознавая всю важность и неправильность совершаемых действий, девочка затаила дыхание, припав всем тельцем к мягкому ковру и замирая. -…была оперативно остановлена несколькими героями, включая резко поднявшихся в рейтинге героиню Полночь и Сущего Мика! — бодро звучал голос неизвестной женщины из телевизора. К ней тут же присоединился другой, более низкий и мужской, от которого исходили волновые вибрации: — Они проделали отличную работу, — прогудел он, — давайте же поблагодарим их за спасение наших жизней! Тут вмешался тихий голос ее мамы: — Слава богу, кажется, он в порядке…- прошептала она. Девочка нахмурились ещё сильнее и покраснев от напряжения, едва вспоминая выдохнуть. Сущий Мик? Это они о ее дяде? Конечно же он герой, он самый лучший герой, и он точно в порядке, как он может быть не в порядке если он самый сильный, смелый и весёлый? Да он за две минуты всех злодеев раскидает, даже любимые очки не снимет. Кёка фыркнула, снова прислушиваясь к вечерней программе. — Насколько мы знаем, благодаря блестящей работе героев и спасателей, сегодня удалось избежать жертв, однако что на счёт героев? — Снова женский голос ведущей. Кёка напряглась, вслушиваясь ещё сильнее, хотя нужды в этом не было — ее причуда улавливала звуки в радиусе 10 километров. — Во время битвы Сущий Мик получил высокий заряд электричества, защищая граждан. В данный момент ему оказывают медицинскую помощь в одном из отделений геройских госпиталей. Состояния героя неизвестно, давайте же понадеемся что… Все последующие слова репортёров казалось Кёке слишком далёкими, будто они говорят с ней через толщу воды. Маленькое сердце сжалось тугими плетями волнения и забилось ещё сильнее в попытках вырваться. На глазах тут же заблестели слезы. Такого не может быть, нет-нет, никакой злодей не в силах одолеть такого крутого героя как его дядя, они врут, они все… Девочка резко вскочила с пола и пошатнулась, когда комната пошла кругом, будто она резко оказалась в открытом космосе. Перед глазами расплываются стены и предметы, уже по другой причине, но она упорно дёргает дверную ручку и несётся вниз по лестнице к родителям, спотыкаясь на ступеньках. — Предатели! — Детский голос подскакивает вверх и тут же обрывается накатывающей истерикой, когда родители резко оборачиваются, выглядя растерянными, — вы предатели! Вы сказали что с ним все будет хорошоо́о… На последнем слове слезы прорываются водопадом, горьким и совсем не красивым. Кёка не нравится себе, когда плачет. Она вся красная и сопли текут, и главное она не может прекратить их по щелчку пальцев. Она только и чувствует, что теплые руки обоих родителей, что обнимают ее с двух сторон и гладят по голове в отчаянной попытке успокоить. Шепчут какие-то успокаивающие глупости про то, что они не хотели чтобы она волновалась, что с ним все точно будет в порядке и прочее, прочее… Лжецы! Вруны! Ей не нужны эти глупые слова, дайте ей увидеть что он в порядке! Что он живой! Она машет беспорядочно машет руками и кричит, что хочет в ту больницу, что она поедет туда сама, если они не поедут с ней, и очередной поток слез хлещет из покрасневших глаз при мысли о раненом герое, о его уставшем лице и кровоподтеках, может быть переломах. Ее любимом герое. Она не видела как ее родители устало переглянулись, как ее мама решительно кивнула и пошла заводить машину, как отец торопливо сунул пачку седативных себе в карман (чисто на всякий случай). — Вставай, мы едем в больницу. Эти слова показались ей благословением с небес. Они были произнесены сухо и безэмоционально, но они были спасением для его дочери и это все, что ей нужно было услышать. Девочка поднялась на дрожащие ноги, зацепившись за руку папы. Лишь бы его голубые глаза светились так же, как раньше, лишь бы его улыбка снова была доброй, как прежде, лишь бы его слова снова были обращены к ней и заставляли смеяться так сильно, что казалось сердце вылетит из груди певчей птицей. Она ничего так сильно до этого не хотела. Они неслись по вечерним улицам в полном молчании. Ее мама переодически поправляла очки и сосредоточенно смотрела вперёд, будто искала на привычной мелькающей белой полосе в центре дороги новые цвета. Не играла привычная ей дорожная музыка, ещё больше нагнетая атмосферу. Кёка напряжённо смотрела на пролетающие за окном здания и неосознанно кусала губы. Он же не мог умереть, правда? Едва промелькнувшая мысль на задворках сознания заставила ее до побелевших пальцев сжать ремень безопасности. Легче не стало. Ситуация казалось ей нереальной. Настолько лживо придуманной, что ей хотелось нервно рассмеяться и ударить под колено тому злому писаке, что посмел такое придумать. Как можно быть таким жестоким? Такими бывают только злодеи. Кёка определенно не понимает, что происходит в ее жизни. Она чувствует странное онемение во всем теле когда выходит из машины и захлопывает за собой дверь; когда ее шаги гулко разносятся по всему больничному холлу и руки касаются стойки регистрации, до которой она еле достает макушкой, но все равно тянется вверх; тянется вверх и будет тянутся, потому что дядя Мик ее так учил Когда мама берет ее за руку и легонько сжимает непонятно зачем. Эти взрослые такие странные. Они медленно идут по длинному коридору с одинаковыми дверьми все вперёд и вперёд. Их вызвалась проводить молодая медсестра с длинными, завязанными в аккуратный пучок светлыми волосами и уставшей улыбкой. У дяди Мика такие же светлые волосы, только завязывает он их неаккуратно и тогда пшеничные пряди торчат во все стороны, из-за чего он выглядит уютно-домашним Медсестра даже попробовала вручить Кёке конфету и выглядела очень растерянной, когда девочка резко отказала и посмотрела на нее с высоты своего детского роста волчьим взглядом. Мама Кёки виновато улыбнулась и что-то сказала и тогда девушка сочувствующе кивнула и махнула рукой чтобы они следовали за ней. Когда они дошли до очередной двери с трёхзначным числом на ней, медсестра резко остановились. Она оглянулась на взрослых и кивнула. — Он устал и сейчас спит, скорее всего. У него перелом ребер и ожоги второй степени по всему телу. Постарайтесь не задерживаться, — она метнула на них быстрый взгляд и открыла дверь, пропуская вперёд. Кёка первая прорвалась вперёд, спотыкаясь о маленький порожек на входе, но тут же востанавливая равновесие обратно. Комната была не очень большой, слишком серой, с претензией на спокойный зелёный, который не был виден в свете ночных фонарей, чей тусклых свет еле пробирался в палату. У окна стояла молочно белая кровать, к которой и понеслась девочка. Она тут же припала к ее краю, жадно пытаясь высмотреть знакомые черты в уставшем, перебинтованным почти с ног до головы человеке. Только едва обгоревшие светлые волосы устало раскидались по всей подушке, образуя своеобразный ореол вокруг головы Мика. Его запавшие глаза были закрыты, а дыхание мерно и ритмично. Кёка всхлипнула и склонила голову чтобы щекой коснутся прохладной руки Ямады. Родители почти неслышно подходят ближе и стоят за ее спиной, наблюдая за дочкой. — Ты живой…живой…- она тихо шепчет. Спокойствие медленно обвалакивает ее тело и сознание. Раненный, весь в синяках и ожогах, но живой. Маленькие слезы облегчения все же вырываются из ее глаз. Кёка хочет поднять руку чтобы вытереть их, но внезапно чужая, наполовину перебинтованная рука, делает это за нее. Ее отец удивлённо выдыхает, а мать тонко улыбается. — Мы волновались, — папа шепчет, опираясь на шаткую прикроватную тумбочку. — Конечно живой, пташка, — нежно хрипит мужчина, глядя на нее из-под едва приподнятых глаз, — а ты сомневалась? На губах девочки в тусклом искусственном свете цветет улыбка. Она поднимает голову, ее наушники подскакивают вместе с нервным движением, и гордо говорит: — Никогда!