Счастье для альфы. Выбраковка

Высокая башня Нергала сейчас не казалась такой же безжизненной, как обычно, она дышала волнениями еще одного человека — Изра Манчини. — Изра, — обратился седовласый мужчина к сидящему с завязанными глазами на стуле парню. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — Хорошо, — заторможенно ответил парень. Нергал медленно набирал кровь уже в третью пробирку — следует сравнить с контрольными образцами, проверенными два дня назад. В руке омеги стояла интравенозная система для забора крови и для ввода препарата. Успокоительные, которыми накачивал бета парня, действовали хорошо — Изра был спокоен, сонлив и податлив. Не истерил, не рыдал, не мешал. Первую дозу «лекарства» бета ввел ему сразу после анализа первых двух проб крови. Сейчас самое время вводить вторую порцию, и последняя, третья, доза еще через четыре дня. Нергал внимательно изучал отчёт по биохимическому составу образцов, надеясь увидеть образовавшиеся или хотя бы наметившиеся соединения взаимосвязи, отклика. Давно известно, что при наличии пары биохимия крови меняется, подстраиваясь под партнера, поэтому теперь, стараясь связать альфу и омегу искусственно, он подстраивал и видоизменял количественный и качественный состав компонентов крови в соответствии с полученными результатами. Нергал хотел закрепить эффект, а не получить его временную скоротечную форму. С подобным дерьмом чудесно справляются феромонные отдушки. А то, на что замахнулся Нергал, явление совершенно другого толка. Мужчина погладил парня по голове, как ребенка — бережно, закрыл клапан системы и отошел к столу. Но прежде чем окунуться в удивительный молекулярный мир химических формул, он подключил к интравенозной системе питательную капельницу и включил стимуляцию на металлическом кольце, что обнимало омежье достоинство. Изра тихо застонал, подтвердив начало вибрации. Нергал мягко улыбнулся и вернулся к своим пробиркам. Он уже обнаружил первые цепочки, первые изменения в биохимических процессах, первые намеки его триумфа. Так некстати вспомнились события дней, что давно канули в лету, минули, перетерлись ветром о скалы. Он был молод, вдохновлен и, скорее всего, еще наивен. Нергал, студент факультета биохимии, повстречал омегу. Парень был юн, робок, покладист. Дружба перешла в теплое чувство, что легонько щемило в груди при каждой встрече, при каждом взгляде, невинном прикосновении. Недели превратились в месяцы, а месяцы в годы. Нергал, искренне считавший, что все серьезно, все по-настоящему, строил в мечтах воздушные замки их небольшого совместного мирка. Нергал… один он. Это должно было случиться… Бета увидел омегу в Академии. Парень насквозь пропах альфой: то тут, то там по телу виднелись отметины принадлежности. Нергала замутило. Тошнота, спровоцированная сильным едким ароматом, стремительно поднималась по пищеводу, кишки завязало узлом, а глуповато-виноватый взгляд омеги вбил последний гвоздь в крышку гроба рассыпающейся на глазах реальности. Бета не смог выдавить из себя ни слова. Проскользнул мимо, быстро дошел до туалета и, упав на колени в кабинке, выблевал скудное содержимое желудка. Во рту стояла горечь от запаха альфы, раздражая. А в голове падали стены вымышленного будущего, складываясь подобно карточному домику. Крах. В тот момент, когда его рвало, Нергал понял, что природа только что приложила его лицом о стол. Несколько раз. Закрепить урок. Природа, сущность старательно доносила до возомнившего себя достойным или равным парня всю правду и несправедливость жизни. Омега не принадлежит бете и никогда не будет. Разочарование и обида вылились горячими обидными слезами, а ненависть и злость трансформировались в тягу к запретным экспериментам. К желанию проучить Природу, оторвав ее крылья и пришив вместо них четыре пары набранных сочленениями паучьих ног. Ярость не утихла с годами, но он научился ее скрывать, как и многие другие эмоции. Скрывать, носить маски, не высказывать, дозировать. Быть «нечитаемым» удобно. Быть безэмоциональным — выгодно. Но Нергал никогда не забывал о своей обиде и желании поиметь шлюху-Природу так же, как она имела его.

***

В полутьме помещения, изуродованного длинными тенями, ударялось о потолок тяжелое дыхание связанного мужчины. Его взгляд, подернутый нездоровым блеском, подкреплялся румянцем на лице, всё это красноречиво свидетельствовало о лихорадке, мышечные спазмы дергали конечности с завидной регулярностью до вздутых вен на сильных руках и шее, по всему телу разбросаны заживающие язвы, у рта подсохшая пена, кровавые дорожки в уголках глаз, шизофренические проявления в виде слуховых и визуальных галлюцинаций. Мочевой катетер с емкостью и калоприемник дополняли картину тотального порабощения. Белиал плавал где-то на границах сознания, постоянно соскальзывая за грань, словно со льдины, разъедаемый предложенной, без права отказаться, отравой изнутри. — «День пятый. Кадаф стоически справляется с образцом номер один. Язвы, как и предполагалось, проявили себя на вторые сутки совместно со слепотой и отеком конечностей, языка и шеи, панические атаки стали выражены спустя восемнадцать часов после введения препарата. Конвульсивный эпилептический синдром проявился одним из первых — через четырнадцать часов и сохраняется до сих пор. Припадки по мере расщепления яда участились от одного в шесть часов до двух в час, продолжительностью от пяти минут до пятнадцати. Это означает, что его мозг практически не выходит из электрической бури. С точки зрения среднестатистического человека — при таком количестве приступов и коротких замыканий разной степени продолжительности, необратимые процессы в мозгу неизбежны. И как следствие кома и скоропостижная смерть от status epilepticus. Но Кадаф все еще жив. Организм перебарывает токсин, язвы заживают, проблески шизофрении должны сократиться и исчерпать себя где-то через, — бета сверился с часами, — одиннадцать часов. Зрение вернулось через четырнадцать часов после инъекции. Общая диагностика показателей жизнедеятельности в норме». Камилло выключил диктофон и любовно провел ладонью по обнаженной груди альфы. — Биби, ты замечательный, — шепот у самого уха альфы. — Спасибо, что живой. Хриплый стон мужчины обласкал слух Инганнаморте. Бета отстранился и, не отрывая взгляда, наблюдал за очередным припадком Белиала — глаза того закатились, явив взору молочно-белые глазные яблоки, каждый мускул мужчины свело спазмом, растянув того, как на дыбе, легкие и сердце, скованные параличом, не отзывались, не качая ни воздух, ни кровь, хрипящий свист становился все более жутким, а продолжительность ступора перевалила за три минуты. Внезапно тело дернулось, и большими конвульсивными движениями отозвалась каждая мышца в теле, включая обморочное сердце и пылающие огнем легкие. Пена со слюной потекла из приоткрытого рта, моче- и калоприемник стремительно заполнялись испражнениями, сопровождаемые жутким звуком заработавших легких, словно урчание самого князя Ада из Геенны. Конвульсии сотрясали тело следующие десять минут — это чертовски долго, но Кадаф не является обычным смертным — модифицированные отрыжкой Природы выродки. Потом такая же внезапная и резкая тишина в эфире сознания Белиала, что вытянулась в прямую несгибаемую нить мозговой активности. Временная передышка, отключка, закрытые намертво веки и рвано вздымающаяся грудная клетка с упавшими безжизненными конечностями. Агония закончилась. Инганнаморте находил это зрелище удивительно прекрасным, настолько, что, не стесняясь ласкал себя все это время, испытывая свою собственную электрическую бурю в пределах черепной коробки. Удовольствие змеями свернулось в узлы внизу живота, жаля изнутри до дрожи в конечностях, покалывания в пальцах. Камилло все крепче сжимал собственный член, надрачивая, выстанывая в нетерпеливом удовольствии, чувствуя тяжесть в поджавшихся яичках, пока не кончил, забрызгав собственным семенем альфе лицо. Биби был очарователен в этой беспомощности со следами его спермы. Прекрасный экземпляр, лучше остальных, попавших в его паучьи лапы, кадафцев.

***

Накамура сидел на капоте большого тяжелого автомобиля и курил, рассматривая перед собой усталое зарево заката. Темные волны океана казались сейчас красными, как пролитая кровь, благодаря низко опустившемуся солнцу, что целовало небосвод. Альфа повел выбитым плечом — немного ныло, затянулся и, выдохнув носом дым, запустил пальцы в собственные черные волосы. Небрежная улыбка отбилась солнечным зайчиком на лице мужчины. Он наконец откусил от Хейне вкусный кусочек. Гаденькое удовольствие окрасило глаза. «То ли еще будет, сучара». Мысли возвращались к первому и единственному разговору с Хейне, к изображению, что этот ублюдок — Север — любезно скинул ему на почту — Фарадей. Мужчина жадно затянулся, чувствуя проступивший наружу сдерживаемый стальной волей гнев. И еще раз затянулся, стараясь не воспроизводить перед глазами образ прикованного к столбу голого омеги. Он знал, что уже опоздал. Он уже опоздал… Докуренная сигарета полетела в сторону, он откинулся на лобовое стекло, чувствуя тепло под собой, и закрыл краями ладоней глаза. Десять дней. Нет, больше… куда больше. Он вспомнил Авейру в то злополучное утро — изнасилованный, избитый, с твердыми губами, вытянутыми в строгую линию и не терпящий жалости, навостренный частоколом взгляд. Он опоздал… А теперь Север отбирает у него парня ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Легеметон ему и даром был не нужен, он с удовольствием бы уступил его Северу, пусть и не сразу. Но Фарадей — совершенно другое дело. Томико даже не предполагал, что будет настолько в бешенстве, в растерянности и гневе. Он видел парня разным — напуганным, в день течки, униженным публичным досмотром, отчаявшимся, будучи изгнанным из Академии, решительным, уходя из зала суда, гордым, не оборачивающимся на выкрики медиа в спину, вдохновленным, принимая пациентов, увлеченным, зашивая ему руку, холодным, отказывающим ему… прекрасным, добрым, мягким, осторожным и… безмерно одиноким. За спиной Фарадея всегда стояло высокой темной тенью в синем балахоне Одиночество. Оно оградило парня ото всех, нашептывало не доверять, опасаться… Оно любовно гладило его по внутренней стороне ладони, удерживая своими длинными пальцами его руку. Оно завязало ему глаза плотной повязкой, вынуждая следовать за собой на голос. Одиночество целовало его в затылок и в закрытые тканью глаза, непременно удерживая парня за плечи. Оно его не отпускало. Не побежденное юношей, обласканное, спрятанное ото всех за спокойным, иногда даже бесстрастным лицом, оно росло и крепло, становясь парню семьей, обретая имя и форму. Накамура был бы счастлив, если бы Фарадей заметил его взгляды и бережные касания раньше, если бы услышал шепот, а не оставался глух, с ладонями Одиночества на собственным ушах. Он был бы счастлив стать его альфой, взять на себя ответственность, помочь справиться с долгом, трудностями, был бы счастлив его любить, чувственно ласкать, а не принуждать. Был бы… Но он чертовски опоздал. Слишком долго тянул, все ходил вокруг осторожно, и теперь его собственные глаза потеряли цвет и форму, едва он учуял вонь постороннего альфы на хиле. Он сам виноват. Медлительный идиот. Горькая улыбка растянула губы мужчины. — Я вырву тебе кадык, Хейне, — шепот.

***

Гостиничный номер 2390. Отель в четвертом секторе Корпорации Легеметон. В столовой накрыт стол на одного человека, охрана семьи Манчини за дверями номера и рассредоточена по периметру просторных апартаментов. За звуконепроницаемым прочным стеклом панорамного окна яркими огнями подсвечивается центр Корпорации. — Хах! — удар выбил из молодого мужчины воздух, вынуждая того согнуться пополам. — Что же ты, сука, гадишь там, где живешь? — Не понимаю… о чем… ты! — Не понимаешь? — альфа поправил закатанные рукава сорочки, нехорошо оскалившись. Большая ладонь схватила молодого мужчину за волосы, оттягивая голову назад. Нос жертвы сломан, так же, как и пара ребер, лицо избито и изуродовано кровоподтёками. — Валаар, ты меня что, за идиота держишь? — Пошел нахуй… Джиджи, — пугающая улыбка окровавленным ртом. Глава клана Манчини со вкусом резко приложил сына лицом о свое колено. — На твой, что ли? — альфа отошел к столу, плеснул себе из бутылки дорогого черного рома и с удовольствием опустошил одним шотом. Повторил. Приятное тепло согрело желудок, разливаясь внутри. Манчини подошел к Валаару, которого продолжал удерживать один из охранников, и смерил того пренебрежительным взглядом. Он всегда считал своего сына-альфу ничтожеством. А сейчас и подавно. Амбиции главы Семьи Манчини сейчас рассыпались, словно были из песка, из сухого безжизненного песка. Его кресло, кресло главы Легеметон, отдалялось от него со скоростью адской гончей. И это порядком беспокоило альфу, точнее, исключительно раздражал сам факт того, что его по-крупному поимели! — Где Изра, Валаар? Парень сплюнул, поднял лицо к отцу. — Без понятия… Джиджи плеснул крепкий алкоголь в лицо сыну, наблюдая, как у того исказилось лицо — раны защипало, прижгло словно огнем. Валаар зашипел, оскалившись. — Где Изра? — терпеливо повторил Манчини, наливая в стакан еще. — Я знаю, что ты к этому причастен. Тебе не стыдно, сын? Разрушил дом семьи, похитил брата, разочаровал отца… — Хаха…хаха… Тебя уели, Джиджи? Хаха… — Я теряю терпение, Валаар, — прошипел альфа. — Отсоси… Кха! — еще один удар в живот, и не менее сильный под дых. — Кха! Ххха! Удары Валаару наносил один из охранников Джиджи в то время, как тот спокойно сел за стол и взял столовые приборы, аккуратно разделывая мясной стейк. — Валаар, — Манчини закинул кусок в рот, пережёвывая, — я выколю тебе глаза этой вилкой, — он поднял перед собой столовый прибор, наблюдая за тем, как сыну-альфе прилетело с ноги в лицо. — Аккуратнее, Зиги, он должен отвечать, а не валяться без сознания. Хм… Я бы посмотрел, как ты мочишься кровью, — маниакальная, кривая, как пояс Ориона, ухмылка обласкала лицо Джиджи. Валаар лежал на полу, пальцы его правой руки находились под тяжелым ботинком избивающего его охранника. Он сплюнул кровь, практически не видя на один глаз, и, кажется, уже лишился парочки зубов, но колючий, как снежный буран, взгляд то и дело поднимался к главе семьи, дожевывающему стейк. Во взгляде даже не было ненависти в эту минуту, лишь терпеливое ожидание. — Давай так, сын, — альфа протер губы салфеткой и встал из-за стола, принимая из рук помощника любимый хлыст. — Обоссышься сейчас, и я великодушно оставлю тебе член. Признаться, мы можем играть с тобой долго-долго в вопрос-ответ, я могу порезать тебя на лоскуты, и ты все еще будешь жив. Маленький ничтожный скулящий комок плоти… Кх… Кхх… — Джиджи удивленно дернулся, оборвавшись на полуслове. В глазах бездонное дно непонимания вперемешку с неверием. — Ххх… Кхха… Кххх… — альфа выронил хлыст, схватился за стремительно отекающее горло, перекрывающее кислород. Глаза яростно выпучились, рот некрасиво изогнулся. Он, пошатнувшись, развернулся к Валаару, наблюдая, как пуля вошла в лоб Зиги, что свалился с грохотом на устланный деревом пол. Звук падающих тел раздался еще несколько раз, но глава семьи Манчини уже не концентрировал на этом внимание, наблюдая и гневно кривясь, задыхаясь, за тем, как Валаар встает с пола, сплевывает кровь и как ему на плечи один из его «верных» людей накидывает пиджак, скрывая разодранную и красную от крови рубашку. — Как оказалось, Джиджи, мои руки достаточно длинные, раз я сумел тебя достать даже на твоей кухне, в твоей гостинице, — равнодушно. Джиджи протянул скрюченные пальцы к сыну, но тут же свалился ему под ноги, мертвенно серый. — Отделить голову от тела. Глава Легеметон ждет ее. И, Гийом, передай от меня благодарность Камилло, — Валаар подмигнул единственным открывающимся глазом высокому мужчине, осторожно вышедшему из тени помещения, при этом болезненно поморщившись. — Ну что, ребятки, у семьи Манчини новый глава, — альфа вынул из кармана пиджака пистолет и направил на одного из охранников Джиджи. — Поднимите руки, кто «за», — дуло обвело по кругу несколько человек. — Против и воздержавшихся не имеем, прекрасно, — новый глава Манчини победно улыбнулся. Он готовился получить свою награду. Изра…