Дверь на сцену

❅

Ким Сокджину уже тридцать ше… тридцать семь, что не есть много в рамках жизни, но и вроде как весь молодой жирок его уже сошёл на нет и оставил за собой лишь паутинку из легких морщин. Ким Сокджин просыпается самостоятельно, без помощи уймы будильников ровно в семь сорок пять, что, наверное, и определяет отсутствие в нем молодости. Даже намеков не оставляет. Он с полминуты рассматривает орхидею в углу у окна и мирится с очередным рабочим днём. Раскинув руки в стороны, делается глубокий вдох. Тыльные стороны ладоней касаются поверхности серого постельного белья, отчетливо ощущая прохладу двуспальной кровати. В без пяти восемь Ким Сокджин умывается и чистит зубы, убеждая себя в том, что если растереть лицо, остервенело пуская кровь по капиллярам, то можно зарядить себя чудесным настроением на день. Почти помогает… в полсилы. У него в мочке левого уха крохотная дырочка, которую он сделал еще лет восемнадцать назад по воле друга, которого и другом-то назвать… язык не поворачивается. Он, как и положено, меняет зубную щетку раз в три месяца, бреется раз в три дня и не позволяет себе жалеть о прошлом — тоже, как полагается. Он пьёт растворимый кофе Cuррuссino di Torino — это не молотые зёрна арабики, но и не пакетики три-в-одном. Так Ким Сокджин себя успокаивает: он просто слишком занятой человек, чтобы пользоваться кофемашиной. Настолько занятой и разве что совсем немного к своему здоровью небрежный. В пакетиках уже имеется приличная доза сахара. Больше в доме его нигде нет: жена не покупала, считая, что сахар провоцирует старение и злокачественные опухоли. Когда тебе сильно за тридцать, жизнь, на самом-то деле, не открывает секретов и как-то невольно мудрым ты тоже особо не становишься. Когда тебе тридцать семь, ты привыкаешь. Привыкаешь к тому, что твои идеалы не совпадают с идейностью жизни; привыкаешь, что кассиры в супермаркете хамят, они тоже с чем-то да мирятся; привыкаешь, что каждое новое поколение будут звать худшим; привыкаешь, что все продукты со скидкой немного испорченные. Привычка — дело серьёзное. Как, например, за последние полгода в привычку вошло чужое имя, что ему в своём-то возрасте называть непозволительно; в своём возрасте, в своей постели. Тем более, когда того обладатель ему на то разрешения не давал. Он эти мысли заточает под замок, заворачивает словно в коврик и с почти спокойной душой отправляется по этапам жизни дальше. Вот какой Ким Сокджин не имеет привычки, так это отказывать себе в гардеробе. Это, если так можно выразиться, единственное, что удерживает его от кризиса идентичности изо дня в день. А ещё, вероятно, от суицида, но утрировать — тоже одна из его слабостей. Он с полминуты рассматривает свой высокий силуэт в зеркале, подтверждая совместимость широких светлых брюк и вельветовой рубашки кофейного оттенка, и направляется к входной двери. Перед выездом он застывает у порога, мысленно пробегаясь в голове по сценарию. Визуальные образы сменяют друг друга, набрасываются на спины, давят пятки, смешиваются, уподобляясь геркулесовой каше. Раз, и всё тоненьким слоем расплылось по подсознанию, заполнило углы и одинокие впадины. Можно в путь. Прокручивается замок; дверь открывается; Ким Сокджин выходит; дверь закрывается; ключ входит в замочек, поворачивается трижды вокруг своей оси, с жужжанием вылезает на воздух и с облегчением звенит в связке с другими ключами и брелками. Ким Сокджин живет на пятнадцатом этаже нового жилого комплекса от западного застройщика. В паркинге он снимает сигнализацию со своей иномарки и две минуты подбирает, какой из плейлистов подходит его настроению. Сегодня это подборка с трепетным названием «Далеко и красиво». Рики Нельсон делит её с Рэнди Ньюманом, что поёт главную песенку к «Истории игрушек». Сокджин указательным пальцем поглаживает кожаный чехол на руле. Радио он не слушает принципиально, есть что-то печальное в ежедневном прослушивании радио — некая безвыходность. Кто-то там, большой и серьёзный, выбирает, что девять миллионов человек будет слушать этим промозглым утром. Четверг. Четверги — особые дни недели. Это не безнадёжная среда, но и не безмерно громкая пятница. Золотая середина — всегда повод расслабиться и порефлексировать. Как жаль, что Сокджин таким бессмысленным занятиям не поддается. Ноябрь. Ноябрь же, а тем более его конец, не самый лучший месяц в году. Для зимы ещё рано и слишком ветрено, а снег скорее тает, чем собирается в сверкающие сугробы. В Ноябре никто ещё не закупается к Новому году, а «осенняя сказка» с её оранжевыми огнями давно погасла и покрылась тонким слоем коричневой копоти. Дожить бы до понедельника. Отчего-то Сокджин всегда верил, что цепь Четверг–Пятница-Суббота–Воскресенье-Понедельник связаны тоненькой нитью. Может, даже судьбы, если так угодно. Люди медленно стягиваются к автобусным остановкам. Сонно размахивая дипломатами и рюкзаками, они отчаянно борются с дрёмой. Разноцветные ранцы сверкают яркими пятнами на фоне блеклого пейзажа; как-то его разбавляют. Слева располагается парк Сонюдо, очень красивый парк — кто-то вышел на пробежку. Сокджин никогда не понимал, как можно получать удовольствие от такого ужасного… жуткого даже занятия, как утренняя пробежка; да еще и этим самым промозглым утром. Он и вовсе, чего уж греха таить, без зазрения совести считает, что живет самым что ни на есть образцовым образом. Это наваждение преследует его лишь последние два года. Все, что было до них, он предпочитает лишний раз не вспоминать. Прошлое в его случае еще страшнее, чем неопределённое будущее. Если бы память хранилась лишь на киноплёнке, Ким Сокджин бы ее -без раздумий- сжег. В январе ему ставить новую пьесу, ту самую, что он писал последние два мучительных года; ту самую, что он носил под сердцем. В ней все до знаков препинания родное; отголосками из прошлого. В голове ведь тоже отчасти свой театр, в котором актеры с его именем отыгрывают старческий фарс. Ньюмана сменяет рингтон сотового, и уже спустя минуту салон заполняет низкий, как наждачная бумага, голос Ким Намджуна. — Найдётся у Господина режиссёра минутка на его верного слугу? — улыбается тот; улыбается где-то в трёх кварталах отсюда. Намджун — преданный деятель искусства, истинный стенографист, не лыком шитый художник, а ещё разве что совсем немного кузен. Кузен, который все еще нежится в постели. — Господин режиссёр — невыносимо занятой человек, — Сокджин разминает шею. — Как бы выкроить минутку? Ума не приложу. — Как насчёт соджу и свиных рёбрышек? — заманчиво предлагают с того конца линии. Сокджин против таких предложений бессилен: — Сегодня в семь тридцать. Намджун звонко смеётся и прощается; ещё, надо полагать, минут двадцать будет батониться в кровати. Автомобиль Сокджина едет дальше, неспешно рассекая редкие снежинки.

❅ ❅ ❅

Сокджин минует исполинские двери театра и помпезный холл. Входить через парадную — не просто выбор, это жизненное утверждение. Он взглядом пробегается по крошечным доказательствам роскоши и кивает своим мыслям. Капельдинер Сехун приветственно размахивает щёткой для устранения пыли, к счастью, сегодня еще не использованной. — Добрейшего утра, — говорит он, — господин режиссёр! — И вам, — режиссёр дарит одну из своих утренних-розничных улыбок и скрывается в служебных коридорах. Каждый раз, скрываясь вот так в коридорах театра, как тень с наступлением ночи, Ким Сокджин думает, что нет лучшего способа прожить эту жизнь, как не в театре. Артисты разминаются. В основном же просто ходят из одного конца зала в другой и бубнят себе под нос реплики. Ханшик, местный титан, готовясь к смене, широко разевает рот в немом вопле. Остатки чая в именных кружках застыли коричневыми разводами. Когда входит Сокджин, никто особо не поторапливается: все ждут, когда минутная стрелка потянется к верху циферблата, чтобы начать репетицию. Пожелания доброго утра раздаются в помещении голосами разных свойств и так же тихо опускаются на мягкий линолеум. — Я по дороге, — обладатель того самого имени оказывается совсем рядом, — встретил автомобиль с тремя ключами на бампере. — Ким Тэхен накладывал в одноразовую тарелку печенье с кунжутом. Ким Сокджин бездумно размешивает чай в чашке. — Это знак удачи, — парень склонил голову набок, печенье совсем слегка рассыпалось по тарелке, — еще благополучия и… верной любви. Сокджин кивает: — Удача нам нужна как никогда. Тэхёновы нежные темные кудри спадали чёлкой на глаза, парень лишь иногда касался их указательным пальцем, чтобы волосы не путались в ресницах. Ловить взгляды друг друга стало той же непреодолимой привычкой; перехватывать чужие заинтересованные, полные восторга и уважения глаза и дарить в ответ мягкую улыбку. Мягкую, потому что таков регламент, свидетельство его режиссёрского профессионализма и, может, совсем немного, самую малость — собственное желание. Взгляды, улыбки, ненавязчивые прикосновения и… не более. Слишком глубока пропасть между ними. Сокджин боится, что Тэхёну этого может оказаться недостаточно. За Тэхёна ли? И, более того, боится ли на самом деле? Сокджин цепляет по пути незамысловатый стульчик из серого пластика и устанавливает его в самом центре сцены. Для артистов это знак к началу репетиции. Режиссёр перебирает в пальцах листы распечатанного сценария, они все еще хрустят, и искренне радуется, что читка уже позади и можно приступить к реальным репетициям. — Начнем сегодня со сцены между Марианной и Константином. — А я? — Тэхён садится тоже, но уже на пол. — С тобой — отдельно. Сонхва, что во всю отыгрывает Марианну, что-то яро и упорно доказывает Ханшику, что отстаивает права Константина. Только… Сокджин всё не может сконцентрироваться. Глаза его бегут по набору абсолютно непонятных ему букв, а уши принимают поток неразборчивых слов. Всё оттого, что на лице своём он ощущает пылкий взгляд одного из своих артистов. Тэхёну бы наблюдать за действом и учиться у старших, которые всю жизнь положили на изучение правил Станиславского. Только они ему все ни к черту: сам справляется, чувствует. Ни одна из систем над ним не властна. Даже более, ему же и подчиняется. А ведь сам мастер завещал, что актер должен научиться трудное сделать привычным, привычное — легким и легкое — прекрасным. Тэхён же сразу перепрыгнул через все этапы, но оказался не в Большом, а в Малом театре на окраине Новона. Тэхён ему так напоминает себя в молодости. До лёгких, мягких шагов ностальгии. В парне тот же дух авантюризма, пыл в глазах и яркий, за милю распознаваемый, уникальный цвет. Да, чего лукавить, такой же, как и Сокджин когда-то — красивый. Даже на порядок красивее, что уму вообще не постижимо. Пара окончила свой мимесис, краем своего режиссерского опыта Сокджин явных недочетов не выявил. — Теперь Сомерсет, — поднимает он глаза к тому. — Тэхён, прошу. Тэхён принимает ту же расслабленную позу, но уже многим ближе к директору Киму; там, где с полминуты назад стояли Сонхва и Ханшик. Он присаживается, а ноги стягиваются по-турецки. — Любовь, — начинает он, — слишком многослойная штука, — кивает, а глазами скользит по периметру помещения, будто кого-то ищет. — Меня никто за всю жизнь, на самом деле, не любил. Я лишь хотел в это верить: что отец просто слишком устает на работе, девочки дарят шоколад потому, что им действительно того хочется, а не обязывает красный день календаря; что… — он осёкся, губы собрались в узенькую линию, задрожали на пару с подбородком. — Что Он просто не умеет любить, но очень старается. Тэхён говорит так просто, будто общается со старым другом. Он не играет, не пытается уподобиться. Он просто есть. Никто не хлебает кофе из кружек, никто не ёрзает, не чешет затылок, не репетирует себе под нос. Слушают. Медовый голос растекается струйками по сцене, каждый желающий может прикоснуться; приклеиться. Чего умалчивать, спрос на представления в театре во многом вырос с момента появления в их труппе Ким Тэхёна. Не аншлаг, но всё же. Сокджину нередко кажется, что тот по дороге утерял свою табличку «Острожно! Вызывает привыкание». Когда Тэхён замолкает, все еще с полминуты прислушиваются к тихому сопению театра, выискивают каждый свои любимые нотки; безмолвно рассматривают самих себя, а затем робко продолжают репетировать. По окончании все еще долго крутятся вокруг чайника, опустошают запасы с закусками и лишь потом отправляются в гардероб. Накинув пальто и плащи, водрузив на голову шапки, они прощаются с Сокджином и Тэхёном и, разговаривая друг с другом, уходят кто куда: кто в сад за детьми, кто на подработку, кто домой, на мягонький диван. То, что Кимы остаются одни, тоже вошло в привычку. Сокджин садится за третий ряд от сцены и долго вносит правки в сценарии. Ему уютнее в исполинском зале с приглушённым светом, чем за рабочим столом собственной квартиры. Тэхён же гуляет по кулуарам, читает или репетирует. Все в театре знают: ему в общежитие неохота. После часа из всех помещений в театре Тэхён по итогу приходит в зал к Сокджину, садится за два кресла от него и, поедая арахис, читает. Сегодня это «Сто лет одиночества» Маркеса. Удивительно, сколько лет ни пройди, то, что Сокджин читал в молодости, продолжает кочевать в руках молодежи. «Молодежь»… как неправильно это звучит. В любом случае, книги левитируют в пространстве, а нежные младые кисти оглаживают её по очереди. Их звуки сливаются воедино: удары по клавишам клавиатуры и тихий хруст орешков. Спустя ещё полтора часа Сокджин наконец встаёт и разминает шею. — Пойдем? — спрашивает. Тэхён вкладывает между страниц неизменно бордовую закладку и закрывает книгу. Они всегда выходят вдвоём, чтобы охранники закрыли за ними дверь, выдохнули с облегчением, а потом часик смотрели телесериал, посапывая. — Холода наступают, — резонно замечает Тэхён и замирает у дверей, не желая, судя по всему, выходить. Его светлое пальто, очень похожее на Сокджиново, плотно облегает тело, а в руках шуршит бумажный пакет. — Да, — соглашается Сокджин, тоже наблюдая за сквером перед зданием театра. — Я заметил, что у вас нет шарфа. — Каждый год забываю его купить. Сокджин не успевает опомниться, даже вдохнуть, кажется, не успевает. Секунды вдруг абсорбируются, когда на шею падает нечто мягкое, словно пушистый зверёк. Вылез он, вероятно, из того самого бумажного пакета. — Кашемир, — произносит Тэхён голосом такой же текстуры. — Позволите? Нежная ткань воздушным облаком обволакивает шею, окутывает с наивысшей степенью заботы, что Сокджин даже забывается. В каком контексте он сейчас оказывается одарённым? Не понимает, хоть тресни. Он сам, незаметно для себя, позволил завязать это длинное чудо в простенький узел. Забота — столь чуждое ему понятие, неродное, забытое. С женой все было иначе. С женой — все понятно. У каждого своя зона ответственности: что в быту, что в сексе, который, впрочем, тоже безнадёжно скатывался в серую бытовуху. — Вам идёт этот цвет, — любуясь произносит Тэхён. Сокджина же хватает лишь на тихое, неуверенное: — Спасибо. Тэхён мягко улыбается, рассматривая Сокджина. Кивает своим мыслям, а затем толкает массивную дверь, впуская поток свежего воздуха. Они выходят на улицу, прохладный ветер врезается в лица, резвым порывом треплет мягкие каштановые волосы Тэхёна. Непозволительно так ерошит. — Тебя довезти до дома? — спрашивает режиссёр, нащупывая в кармане ключи от машины. Все дело в холоде, не более. Снятая сигнализация здорово способствует их появлению в автомобиле Господина Кима. Пока Тэхён прикидывал, куда деть пустой бумажный пакет, Сокджин запустил двигатель - Нельсон запел как по команде - и принялся растирать ладони. — Мне предложили поступить, — решил нарушить безмолвие разогревающегося салона, — в Монреаль. — Соглашайся, — отвечает мужчина на автомате. — Я не смогу работать в театре, — напоминает Тэхён задумавшемуся режиссёру. Услышав это, Сокджин всё же на секунду замирает, но непоколебимо вторит: — Ответ все прежний, — он бросает взгляд на уровень тепла и принимает решение выехать с парковки. Несколько несложных манипуляций, и его вольво вливается в нескончаемую цепь других автомобилей. — Мне нравится у вас, четыре года я не выдержу. В театре, у режиссера, или сам режиссёр — остаётся не обозначенным. Сокджин тоже не в силах представить четыре года без ангельского лица Тэхёна, но его будущее многим важнее. В конце концов, высшее образование слишком значимый пункт в жизни, как ни крути. — Получить образование важнее. — Там нужна сильная рекомендация, — будто ища предлоги. — Насчёт этого можешь не переживать. — Можно я поспрашиваю вас про Сомерсета, как я его понимаю? — спрашивает он, желая, видимо, сменить тему. — Было бы только лучше. Тэхён провёл глазами по проплывающим мимо силуэтам прохожих и элементов инфраструктуры. — Сомерсет кажется мне немного потерянным. Он относится к типу людей, которые намеренно скрывают свои слабости… будто даже боится их признавать. Жизнь сама выстроила вокруг него свои планы и он с ними смирился, — Тэхён умолк и снова принялся рассматривать пейзаж за окном, какое-то время он молчал, а затем снова продолжил. — Он тоскует по своей молодости, когда все было сумбурно и не совсем понятно, но зато… как-то ярко. Сокджин кивнул, поворачивая в район, где располагалось общежитие Тэхена. Богом забытое городское строение, которое позже приурочили под малоимущие семьи. — А еще он тоскует по роману с мужчиной, который был его многим старше, — вдруг добавляет Тэхён. — Но тот роман привнёс много боли в его жизнь. В горле Сокджина пересохло, будто он плелся в пустыне, по меньшей мере, последние двое суток. Он ощутил, как сжались челюсти, а в голове запрыгали его личные актёры. Неожиданно для себя он произнёс: — Да, ты всё правильно понял, можем продолжить завтра. Тэхён смотрел теперь лишь на него: — Директор Ким? Сокджин не хочет слышать этого вопроса, не хочет. Не надо. — Ау? — Сомерсет — это ведь вы, не так ли? В таких случаях принято говорить, что сердце совершило кульбит, но его же сжалось до размера крохотного зёрнышка и со скоростью выпущенной из лука стрелы намеревалось вылететь из груди. Однако, он был к такому готов. Должен был быть. Для чего писал тогда, раз боишься оголяться? Или важно — перед кем? — Это никак не влияет на твое восприятие истории. К сожалению, а может, к счастью, это несущественный факт. — Как же несущественный? Я, получается, играю вас в молодости. — Сценарий давно живёт своей жизнью. Да и этап этот, — Сокджин судорожно подыскивает слова, — давно пройденный. — Точно пройденный? — спрашивает он как будто с надеждой. — Без оговорок. Сокджин любил именно этот театр, он единственный, кто позволил ему ставить пьесы исключительно своего авторства. Не «Маму Миа» или, допустим, «Короля Лир», а что-то из области его собственной драмы. Он на постоянной основе что-то писал, выливая на электронную бумагу что-то заумное и метафоричное. Пока в один день, с года так два назад, не осознал, что просто… иссяк. Как небольшая глыба льда по приходу весны, просто растаял и высох. Три месяца труппа играла в Мамах Миа и Королях Лир, а он искал вдохновения. — Напиши о себе, — посоветовала жена тогда. Она размешивала йогурт, струйкой медленно вливая в него ореховое варенье. Они сидели ранним утром на кухне. Привычно перекидывались планами на предстоящий день. — Боюсь, это плохая идея, — не соглашался Сокджин. — Почему же? Там столько всего. Столько тем. Где, если не с авансцены, об этом рассказывать? Эта идея залилась ему в голову тёмными густыми струйками орехового варенья. Сразу после завтрака он сел за монитор и, быстро набирая текст, ввел первую строчку: «Любовь — штука слишком многослойная». — Вы верите в реинкарнацию? — вдруг вырвал из раздумий голос Тэхёна. Вернул реальности свои устойчивые очертания. Еще пару перекрёстков, и они вырвутся из объятий загазованной пробки. — Моя жена верила, — отвечает Сокджин, — я — едва ли. Весь Ким Тэхён своим видом подталкивает на поддержание диалога. Его располагающий голос, мерный и спокойный, как расплавленный шоколад, переливается в аппарате для фондю. — Там все предельно просто, — произносит парень, грустно улыбаясь, — но я бы повторить не смог. Столько разных дат нужно учесть — запутаешься. Мне Сонхва разбирала на каком уровне моя душа. — На каком же? — На шестом. — В чём-то это проявляется. Тонкий, но упругий стержень зрелости уже сейчас читался в каждом движении: и в намеренном, и в импульсивном. — Вашу она тоже разобрала. «Не без твоей помощи, надо полагать», — думает Сокджин, но отчего-то ему приятно. Здание общежития явилось в рамках лобового стекла. Режиссёр завернул на парковку: машин почти совсем не было, только старенькая шкода покрылась каплями в самом дальнем углу. — Вы на третьем. — Что же, ты меня старше? — он установил коробку передач на «паркинг» и убрал ногу с педали тормоза. — В каком-то смысле, — произнёс актер и о чём-то задумался. Тэхён вертит в пальцах брелок в виде динозаврика, глаза того блестят и переливаются. Глаза Тэхёна же теперь спрятаны. Парень явно не желает выходить — оттого ли, что в автомобиле тепло и уютно, оттого ли, что в общежитии холодно и одиноко. Сокджин тоже не хотел его отпускать. Так бы и сидели молча. Слушали бы дыхание друг друга. С полминуты просто играл Нельсон, тихо шумел мотор. Сокджин бы так и смотрел на идеальный, как по чертежу сконструированный профиль Тэхёна. Все черты лица того по отдельности — ничем, на первый взгляд, не примечательные. Но все элементы воедино, сразу — это безжалостное нападение. — До завтра, Господин режиссёр. Сокджин, кажется, засмотрелся. Он касается нового шарфа, пальцы утопают в нежности, и снова на секунду теряется: — Прощай. Длинные пальцы парня тянутся к ручке и совсем легонько её оттягивают. В какой-то момент Сокджину хочется заблокировать двери, но здравый смысл его ещё не покинул, да и в маньяки он, если всё правильно помнит, не записывался. Дверь за Тэхёном закрывается, тишина автомобиля заволакивает Сокджина и присаживается на плечи. Бестолку, что Нельсон поет: всё равно тихо, как в гробу. Эти двое мужчин друг на друга, может, и похожи. Только то, что Ким Тэхёна и Ким Сокджина кардинально отличает — уровень порочности. В восемнадцать Сокджин был уже порядком запятнан, а о любви к искусству и речи быть не могло. Наверное, поэтому ему совсем немного перед Тэхёном стыдно. Господин режиссёр выруливает с парковки, окидывая напоследок взглядом здание общежития. Совсем не хочется представлять, какими условиями облеплены стены этажей изнутри. Кафельные панельки тут и там покрылись трещинками и осыпались, а за окнами была видна только печаль и отсутствие надежд. Сокджин водит головой из стороны в сторону, тяжело вздыхает и бездумно включает радио. Автомобиль встраивается в поток трафика и со скоростью семь километров в час направляется в ресторан «Сансэт» к кузену. Сокджин не любит вечера будних дней, они острее всех остальных напоминают о жене и закономерно о разводе. Вспоминает, как заезжал за ней после работы, как они обменивались последними новостями из жизни своих коллег, как отправлялись в ближайшее кафе возле дома. Он всегда заказывал одно и то же блюдо — филе телятины в грибном соусе. — Как тебе не приедается одно и то же? — спрашивала она, до ужасного мучительно терзая меню. — К чему ему приедаться, если вкусно? Тебя пугает мое постоянство? Она задумалась, оглядывая мужа: — Хороший вопрос. Из магнитолы вдруг выливаются «The Кillers». Они, помнится, были очень популярны в годы его, Сокджина, молодости. Левая нога, обретшая слух, притаптывает в такт мелодии и всё не унимается, голова следует её примеру, и вот так Ким Сокджин, будто страдая нервной трясучкой, подъехал наконец к ресторану. Намджун уже ждёт его за одним из небольших столиков, перелистывает ленту новостей в инстаграме. — Мои глаза меня не обманывают? — встаёт он, чтобы поздороваться. — Ты что, в шарфе? — Теперь… да, — отвечает Сокджин, как-то не подумав, и пожимает руку кузена. Они присаживаются. Намджун, надо полагать, уже заказал им любимых рёбрышек, а соджу крайне, стоит заметить, привлекательно расположились между тарелок. — Выглядишь вымотано, — замечает брат. — Возраст. Намджун фыркает и расслаблено откидывается в кресле. Мебель тут совсем крохотная для двух крупных мужчин, но ни один из них и не думал возмущаться. Привыкли. — Это у тебя в преддверии дня рождения, пройдет. — Пожалуй, — Сокджин вынимает телефон и портмоне из кармана брюк, чтобы не мешали, и вспоминает первопричину их встречи. — Так, что у тебя там? Намджун его мастерски игнорирует, откупоривает небольшую бутылочку соджу и разливает по гранёным стаканчикам. Когда бутылка, уже вновь закрытая, встает у края стола, он протягивает Сокджину алкоголь и произносит: — Ты выпей для начала. Сокджин же без особого энтузиазма, как и озадаченности, осушает свой стакан. Дело даже не в возрасте… Он никогда не был склонен к такому состоянию души как «повышенная заинтересованность», да и по кузену видно: никто не умер, все живы-здоровы. Прыщ, может, вылез какой? Не в том месте. — Слушай, ты не думал завести домашнего питомца? — нет, дело явно не в прыще. — Кошку там, щенка? — Ты сейчас о чём вообще? — Как-то разнообразить вечера. — Переживаешь за меня? — додумывает Сокджин и грустно улыбается. — Боишься, что я превращусь в жалкого скрюченного ревматизмом сноба? — Насчет ревматизма я не думал. Не знаю… геморрой скорее. — К счастью, у меня такой предрасположенности нет. — Мне звонила Менджэ, — начинает Намджун аккуратно, как медработники вводят иглу для системы. — Спрашивала, не остались ли её инструменты в вашей квартире. Надо полагать, старые инструменты для репродукции антиквариата или их реставрации. Сокджин, честно, никогда те не различал, как обычно не различают косметические принадлежности. — Не употребляй «Ваша» и «Квартира» в одном словосочетании, — он хмурится. — Ладно, я посмотрю, но навряд ли. Его уже стали заметно напрягать темы для «разогрева», он направил пытливый взгляд на Намджуна: — В чём дело? — В продюсерах, — наконец выдаёт он. Все, что начинается со слова «продюсер», сулит закончиться плохо. Это первый и, пожалуй, единственный закон коммерческого искусства. Аксиома. — Они предлагают актёра, — Намджуну такая инициатива тоже редко приходится по вкусу. — Сам бог знает… где надыбали, может чей-то. Чей-то: сын, ученик, любовник? Остаётся неясным. — Я уже утвердил каст, — произносит Сокджин тоном, не любящим препирательств. — Просто присмотрись, запиши на камеру. Завтра или к понедельнику вынесешь свой вердикт. Они всё равно все перелопатят. Как же иначе? Мы, к счастью, не кино снимаем. Договориться можно, — говорит мягко, пытается режиссёра все же убедить. — Ну, что тебя терзает? — Как его зовут? — Пон Минсок, на роль Сомерсета. Давай, — Намджун замечает в глазах брата неодобрение, — к чему ты желаешь придраться? — Мне не нравится имя Минсок. В Сокджине вдруг ни с того ни с сего проснулось нестерпимое желание снова надеть шарф. — Тебе любые принадлежащие незнакомцам имена не нравятся. К столу подали рёбрышки. Намджун с предвкушением отрезал кусочек. Аромат, самый что ни на есть сытный, облаком повис над скатертью. — Всё дело ведь в этом мальчике… как его? Тэён? — Тэхён, но намеренную оговорку я оценил. Если бы ты не потянулся к салфетке, то, может, была бы некая правдоподобность. — Выгораживание означает «да»? — Ни в коем случае, — Сокджин оставляет отпечаток указательного пальца на слегка вспотевшей стенке стакана; голос понижается до шёпота. — Ни в коем случае.