Дверь на сцену

❅

«Красиво не то, что по-театральному ослепляет и дурманит зрителя. Красиво то, что возвышает жизнь человеческого духа». Пятница. Говорят, пятницы хороши тем, что ты их просто-напросто не запоминаешь. Декабрь. Декабрь нередко сравнивается со сказкой. Снежинки хлопьями опускаются на город, там и сям загораются гирлянды. Повсюду звучат баллады на иностранном языке — любом, лишь бы на непонятном. Однако, в его регионе зима всегда наступает незаметно. Люди, уже давно свыкшиеся со снегом, не ощущают, как переступают эту тонкую грань, что разделяет собой сезоны. Ким Сокджин пришел в театр поздно — в двадцать девять лет. Разумеется, любой прожжённый режиссер скажет, что обыкновенное это дело — принимать себя, как неотделимую часть творчества, к тридцати. Чего насупился? Только Сокджин не принял, а, правильнее выразиться, сбежал. Сегодня он приехал поздно в более конкретном смысле. Опоздал на двадцать минут, непозволительно позже привычного. В зале все уже разогрелись: над столиком с кофемашиной стоял мерный гул и соприкасалась друг с другом посуда, разнося по помещению легкое «дзынь». Под легкое это самое «дзынь» глаза Сокджина поймали Тэхёновы. Одни карие словили другие. Из десятков чужих. Тэхён в этот первый день зимы, в эту пятницу облачён в пышный пуховик. Он кажется таким мягким, как сладкое суфле. И Тэхён, и куртка. Сокджин, кажется, совсем не хочет эту пятницу забывать. — Там что-то раздают к «Рождественскому чуду»! — вдруг врывается в зал Сехун, зазывая труппу. Все радостно переглядываются, и, подаваясь самоуправлению, за Сехуном уже тянется цепочка заинтересованных любителей халявы. Постепенно зал пустеет, отголоски голосов, теряясь в коридорах, стихают. Тэхён, разумеется, остался. Он стянул с себя куртку и подошел к Сокджину под предлогом налить себе чашечку чая. — Тут говорят, что у вас послезавтра день рождения, — декламирует он между молоком и кубиком рафинированного сахара. Коричневые чайные струйки в его чашке смешиваются с такими же белыми, стягиваются узорами и безвозвратно сливаются воедино. Уже не разделишь. — Так говорят? — спрашивает Сокджин улыбаясь. — Мы с вами одного месяца, — кивает Тэхён, кружка прислоняется к его губам. Зрелище, стоит заметить, умопомрачительное. — Впрочем, не думаю, что вы помните дату моего рождения. — Напомни, — спрашивает директор вопреки правде. — Тридцатое декабря, прям под новый год. — Красиво. Кружка возвращается на стол, а Тэхён вдруг подходит совсем близко. Сокджин только сейчас понимает, что тот всё это время наступал всё ближе и ближе, как хищник незаметно подкрадывается к своей жертве. — Что вы хотите ко дню рождения? — под самым ухом, шею щекочет чужое дыхание. Сокджин, честно, пытается сохранить самообладание, откуда-то с затылка бежит горячая рябь, что напрочь вымывает все здравые мысли. — Несколько написанных простеньких феерий без вероятности эмоционального выгорания, — выдает он, кажется, на одном дыхании. — А от меня? — черт бы побрал этот тягучий мёд его голоса. — Ты уже и так делаешь достаточно. — Я могу, — чужая рука горячим пятном оказывается на талии. — Точнее сказать… у меня есть для вас кое-что. — Все пространство стягивается до их столика, руки на талии и дыхания на шее. — Нечто крайне дорогое. Длинные пальцы обжигающими следами бегут под одежду, оставляя за собой вереницу мурашек. — Насколько дорогое? — спрашивает Сокджин не задумываясь, подсознательно позволяя вести. Он ведь должен сопротивляться, когда парень, что вдвое младше, намеревается пробраться к нему под рубашку. Должен? Кому? Он всегда считал, что умеет общаться с актёрами, находить общий язык. Когда дело касается Тэхёна, его язык связывает тугим узлом. — Настолько, что даётся в жизни всего раз. Всё смешивается, как чай с молоком. Сокджин растворяется, как кубик сахара в горячем чае. Все смешивается, но… звуки возвращающейся труппы отрезвляют, как ведро с ледяной водой. Режиссёр уворачивается от губ, что были готовы припасть к его шее и, отстраняясь, произносит: — Можно обойтись без подарков. Сфокусируйся на работе, тем более, если собираешься уходить. Тэхён ничего на это не возражает. Лучше бы возразил. Сокджин выходит в коридор, на него шумной толпой надвигаются артисты, в руках елозят и обмениваются друг с другом куличами и сахарным печеньем. Сокджин бесшумно прикрывает дверь, будто заточает собственное сердце во тьме служебного помещения. Там полно света и воздуха, но ему отчего-то снова стыдно перед Тэхёном, словно оставляет того в средневековой темнице. Эту пятницу он, действительно, не забудет никогда. Как бы ни старался. Пленку не сжечь. Несколько минут он просто блуждает по коридорам, мирится с тем, что только что испытал человеческую близость впервые за год с хвостиком, а его ведь просто чмокнули в шею… Что же, в самом деле, происходит с Господином режиссером Ким Сокджином? Раскраснелся, как венецианская девственница, ей-богу. Вполне резонная мысль, что его ждёт команда из двенадцати человек, подталкивает мужчину вернуться. В зале уже ни души: ушли, видимо, на сцену. Стаканчики с кофе горочкой сложены в мусорном ведре. Остатки завтрака небрежно разбросаны по столу. Вафли раскрошились до жути, обёртки скомканы. «Обёртки скомканы» — как же точно это описывает его состояние. Режиссёр испытывает с ними некую связь. Происходящее на сцене его тоже не особо восторгает: Тэхён обнимает Сонхва, уместив голову на её оголившееся плечо. Сокджин уже бог весть в какой раз пропускает удар собственного сердца и лишь спустя несколько оглушительных секунд вспоминает, что сам написал этот ужас. Собственными «клац-клац» по клавиатуре. Под адресованное Марианне «Позволь мне любить тебя» Сокджин проходит на авансцену и приземляется на свой стульчик, тот тихо скулит. Заметив режиссёра, все стянулись плотнее и затихли. Марианна же долго рассматривала прожекторы, что нависали над залом и не могла произнести и слова. — Представь, что любимый твой человек не способен, но очень хочет тебя любить и почти сам в это верит, — обращается к ней Сокджин. — Как бы на это отреагировала Сонхва и как — Марианна? — Покажите, — просит она, тонкие брови стягиваются к переносице. — Это, как правило, дезориентирует артиста. — Но мне это чаще помогает, директор Ким, — не унимается она. Все, словно обретшие единый разум, обернулись к своему директору Киму. — Да, Господин директор, — раздалось в кругу, — покажите мизансцену. Неужели его труппа против него же и сговорилась? Тэхёна эта перспектива заметно воодушевила, он с блеском в глазах преследовал Сокджина прямиком до своих объятий. Чужие руки обвивают талию, провоцируя мурашки снова нестись в бешеном темпе по телу. Остальные наблюдают с большим интересом: это ведь театр, искусство безгранично, оно живет вне тела; лишь дух, что ищет свою истинную оболочку. А двое мужчин в этом материальном мире имитируют сцену непреклонной любви. Имитируют ли? — Позволь мне тебя любить, — тянет Тэхён ласково, уже совсем другим голосом, мало, чертовски мало напоминающим незаинтересованность. Его непревзойдённый талант здесь накладывался на правду, а действо в зале минутами ранее было тому репетицией. — Позволь мне заботиться о тебе. — Это все будет наваждением, — произносит Сокджин. — Зато самым красивым и сладким, — Тэхён наконец добрался до шеи. — Как запах твоего парфюма, как садик в доме твоих родителей. Лёгкие нагреваются, словно заливаются расплавленным золотом. Заливает и глаза, что толпу уже не видно, лишь чужое дыхание по коже, прямо под ухом. Мгновение растягивается в вечность. Совсем неважно: какие затем идут реплики, сколько они стоят вот так, в обнимку, безжалостно удаляясь от канона, и чьи это там шаги раздаются у лестницы. — Здравия желаю, люди вы мои творческие, — Ким Намджун вскидывает руки. Позади мнётся, судя по всему, Минсок. — Это я вам ещё одного Сомерсета привёл! Хватка на руках слабеет: руки, словно обессиленные, спускаются с талии. На их месте становится холодно и неуютно, словно в чужом теле. Ким Сокджин человек культурный, ему не свойственно грязно браниться, но единенное, что сейчас лезет на ум, это лаконичное ёмкое «Блять». Тэхён замирает, естественно, дезориентированный, стоит и рассматривает Минсока. Тот тоже пытается поздороваться, но его с превосходством игнорируют. Откровенно говоря, потеряны все. Тишина опадает хлопьями и громоздится под ногами. — Давайте репетировать! — радостно агитирует всех Намджун, старательно не замечая смятения на лицах. Минсоку предоставляют небольшой клочок сцены, чтобы он проявил свои таланты. Тот демонстративно отказывается от протянутого кем-то сценария, чтобы привлечь внимание режиссёра. Режиссёр же присел на небольшой реквизитный ящик и упёр локти в колени. Пон прочистил горло и принялся отыгрывать. В его игре нет минусов. Она чистая, словно кусочек прозрачного стекла. В ней не видны стыки. Этим кристальная чистота и претит Сокджину: в ней больше ничего, по сути, нет. Тэхён это тоже видит, даже, нет, не так… Слышит, ведь, чтобы просто взглянуть на Минсока ему, видимо, нужно преодолеть океан неприязни. Сокджин не замечает, как безотрывно смотрит на копну каштановых волос, обладатель которых рассматривал плинтус сцены. — Господин режиссёр, — вдруг окликают его, и Сокджин, стряхнув с себя оцепенение, поднимает голову к новому актёру. — Будут правки? — Нет, — отвечает он потерянно. — До понедельника выучите третье действо. Минсок оглядывает остальных артистов и неуверенно кивает: очевидно ожидал иной реакции. Намджун ему активно аплодирует и они удаляются. Крайне неплохо отыгранный эпизод. Все провожают их неодобрительными взглядами и, не задерживая паузы, разрываются недовольством: — По нему ведь всё видно, — тут же поворачивается к Сокджину Сонхва, — он запутавшийся человек. — Он не может очиститься перед сценой, не может раскрыть свои рёбра, принимая новую душу! — вопит Ханшик. Что за человек, в самом-то деле? Постоянно вопит. — Шарлатан! — слышится ещё откуда-то. Не найдя в режиссёре поддержки, они все переключаются друг на друга, а Тэхён склоняет голову к Сокджину: — Сомерсет бы ни разу не смог говорить о своих ранах с такой поверхностной тоской. Это как грязное пятно на одежде, что никогда не отстирается. Минсок этого не понял, не увидел, не почувствовал. — Это всего лишь просьба продюсеров, — шепчет ему Сокджин, — они ведь тоже люди не глупые. — Вердикт же за вами? — Да. Это утверждение Тэхёна явно успокаивает, он растирает шею и с облегчением выдыхает. Сокджин бы на его месте так не выдыхал. С появлением Минсока, даже будь оно временным, началась какая-то нездоровая суматоха. Намджун привёл своих ребят из отдела художников-постановщиков, артисты стянулись в тесную группу и, передвигаясь совместно, создавали ещё больше шума, чем обычно. Тэхён уехал сразу. Сегодня Сокджин не вносил правки в сценарий, не мерил шагами сцену. Всё привычное ему эти дни безжалостно рушится, как неустойчивый замок из песка. Будто с отсутствием Тэхёна оставаться в театре хотелось меньше. Мысль, что он оставался только ради их безмолвных посиделок, Сокджин выбрал отложить на дальнюю полочку и обдумать позднее. Пытаясь хоть как-то отвлечься, он отправился в супермаркет с намерением купить побольше продуктов и холодного пива, чтобы, поев, слушать с колонок Sade и расслабляться. Холод бежит под кожей, насколько бы не нагревался салон новой вольво. Паркинг его жилого комплекса относится к тем, в которых производится ежедневная уборка, а тут и там стены обвивает система обогрева. Сокджин глушит мотор, вынимает из багажника несколько пакетов с пресловутым «Спасибо за покупку и удачного дня!». Пока лифт несёт его на пятнадцатый этаж, он напоминает себе не забыть поискать инструменты жены, а ещё, что куда важнее, перестать её таким образом называть. Жена… уже год как не. Он заворачивает к своей входной двери, напевая «The Кillers» и вдруг застывает. Пакеты в его руках вдруг зашуршали в изумлении, продукты в них, казалось, тоже недоумевали, отчего их не вносят в дом и не готовят к ужину. Сокджин стоит, подмечая, что ему стоит ко всему прочему еще носить с собой успокоительное. Он прежде не имел дела с незваными гостями, что ждут его возвращения из супермаркета. Он прежде не имел дела с Ким Тэхёном. Сидит. Под дверью. Совсем это как-то неправильно. Неправильно в том, как подолы светлого пуховика трутся о кафельное покрытие пола, как спина опирается о холод стены. — Мне некуда, — тоже неправильно. Сокджин вынимает ключи, они радостно звенят. Дверь отворяется, Тэхён робко встаёт и ждет разрешения. Ждёт этого мягкого: — Заходи. В квартире режиссёра Малого театра много воздуха. Несомненно, воды, земли, огня в ней тоже было предостаточно, как и предметов мебели и гарнитура. Однако, за день квартира полностью остывала, пыль даже не видела необходимости в том, чтобы оседать на поверхностях, а лунный свет выкрашивал в синий пол и стены. — Голоден? — спрашивает Сокджин Тэхёна, беря курс на кухню. — Немного. Мужчина открывает холодильник и распределяет содержимое своих пакетов. — Я как раз собирался готовить палтуса в кисло-сладком соусе. Ты не против? — Ни в коем случае. Тэхён вешает на спинку стула свой пуховик и присаживается, подперев щеки ладонями. — Что с общежитием? — спрашивает мужчина. Сокджин моет рыбу, очищает ее от чешуи и ставит на плиту сковороду, по поверхности которой уже размазано оливковое масло. Все это время Тэхён молчит. Мужчина вынимает овощи: веточки сельдерея, сладкий и острый перцы, и промывает каждый как можно тщательней. Бурлит закипающая в чайнике вода. Молчание совсем не давит, не сковывает, но парень все же подает голос: — Я не могу там больше находиться. — Ты не думал снимать квартиру? — Дорого. Сокджину совсем не хотелось, чтобы Тэхёна преследовало это жгучее клеймо… «дорого». Ему в силу таланта это непростительно. Может в силу того, что… что из всех людей на планете Сокджину не всё равно лишь на него одного. Так просто вышло. Как появилась планета, как зародилась на ней жизнь, как взвелись города, а в них Малые и Большие театры. Тэхён поднимается, заметив стереосистему, и нехитрым способом включает музыку. Распелся Джастин Тимберлейк, но Тэхён сменил его на Боуи. — Мне больше нравится Дэвид, — говорит он с коллекцией старых уже компакт-дисков, но обращается к Сокджину. — У него музыка спокойнее. Между ними столько безмолвного взаимопонимания, будто Тэхён и есть Сокджин в молодости; его собственная ретроперспектива. После ужина они сидели друг напротив друга, слушали уже который сиди-диск, коих у Сокджина уже не счесть, и пили пиво. Взгляд Тэхёна застыл на совместной фотографии Сокджина и его, надо полагать, жены. — Узнаю Марианну, — отшучивается он. — Как долго вы были женаты? — Восемь лет. — Почему развелись? — Как это обычно и бывает. — Измена? Сокджин вздыхает. Может, у них и не совсем обычный случай. — Нам действительно в какой-то момент казалось, что мы друг друга любим. Так и было, процентов, наверное, на восемьдесят. Мы оба верили, что своих «стопроцентных» людей мы уже упустили. — Или ещё не встретили, — замечает Тэхён, опустошая наконец бутылку. Сокджин не хочет поддаваться, не хочет расширять границы этих провокационных вопросов. Впрочем, с чего он так решил? Может, Тэхён говорит так совсем не задумываясь, а вот Сокджин их ищет намеренно. — Я тебе постелю, — предлагает он, пока не наделал глупостей. — Угу. В голове режиссёра совсем иные сценарии, которые разбиваются вдребезги о чужое приглушенное «угу».