Триада Тьмы

Она была связана по рукам и ногам, со всех сторон окружена офицерами. С окрестностей всё люд стекался. Каждый пытался протиснуться, подобраться ближе, ведь на сожжение ведьмы куда интереснее смотреть не издали, а стоять близ лобного места, где вот-вот, в какой раз будет гореть молодая девка. Им было по боку на детей и стариков, затоптать которых – раз плюнуть. Это всё не важно, им лишь бы потешиться над смертью ведьмы, что жизнь всем поганила. Сколько здесь народу полегло уж и не сосчитать. Почти каждые три дня, в центре нескончаемого порицания стоит девица, не видавшая ещё жизни. Связана ли она с колдовством да нечистью? Кто же её знает! Выглядит как ведьма, значит, спасу не будет, сгорит только так. Ведьма, привязанная к колу, всё трепыхалась, пока вокруг обкладывали хворост. Над головой вороны летали, будто жаждали смерти ещё сильнее, чем все эти люди. Перед лицом предстал широкоплечий мужчина, взгляд его полнился ненавистью, словно ведьма прокляла его семью, она виновата в том, что на днях погибло его, едва появившееся на свет дитя. В горле встал ком. Как же не хотелось умирать. Не о такой жизни она грезила ночами. Нет, её фантазии не выходили за грань возможного, ведьма хотела, чтобы всё было как у людей: небольшой домишко, любящий муж да трое деток. Кто же мог помыслить, что все её мечтания разобьются о скалы. Слеза скатилась по щеке, когда её широкоплечий палач ударил железо о кремень, да так, что хворост в тот же миг запылал. В один миг в ведьму, словно бес вселился. Слёзы больше не стекали по щекам. Были только ужасающий оскал, обезумевшие глаза и смех такой мерзкий, что даже вороны впопыхах улетели подальше от лобного места. Старенький сарафан ведьмы уж наполовину сгорел, языки пламени резво гуляли по волосам, всё ближе подбирались к макушке. Но тут, когда до смерти оставались жалкие мгновения, ведьма отчаянно взревела: — Погубит вас, окаянных, тот проблеск света, к которому ваши души так рьяно мольбу возносили! И всё, больше и звука не вылетело из её рта. Телу осталось лишь гореть до того, пока оно не обернётся прахом.

***

В то же время, в том же городе Кайд — местный самодур — отважился нанести визит в поместье Элистфор, где лишь дня два назад поселился граф Лари. На первый взгляд могло показаться, что Кайд больно уж вежлив, а душа его доброты полна. Конечно, приезжие, которым удалось, задушевные беседы с Кайдом повести, так и считали. Подкупал он народ хотя бы тем, что всё глаголил о том, что зазнались нынче те, у кого в карманах деньги звенят. Так вознеслись, что зазорным считают пешком ходить! А нужно быть ближе к людям, хоть раз пройтись по одной дороги с теми на кого плюёте, обращаетесь как со скотиной. Хоть раз бедняку монетку в поношенную шляпу кинуть! Да только вот не был Кайд таким благонравным человеком, как казалось на первый взгляд. Ткани, из которых был сшит его сюртук, однажды свалились ему на голову вместе с помоями. Пешком он ходил далеко не от того, что хотел показать свою приближённость к простым людям, а потому что денег у него, в самом деле, нет ни на лошадь, ни на карету, ни на извозчика. Что же по поводу монет, которые он так благородно кидал беднякам? То и не монеты были и вовсе, так жалкая поделка. Вот и к Лари Кайд шёл не с благими намерениями. В кармане его сюртука лежала колода карт, а справа от Кайда уныло плёлся исхудавший малец. Надета на нём была одна рубашка, но и ту сложно назвать таковой, она больше походила на тряпку, которой служанки драят полы. Шею его нещадно сдавливал ошейник, а сам малец всё не переставал думать, что его можно сравнить с дворовой псиной, от того скукоживался, пытался скрыть от настойчивого людского взгляда. Кайд в свою очередь гордо задирал голову говоря, мол: «Смотрите вот он я! А рядом раб мой, купленный не задёшево!» У приезжих, Кайд, как было сказано до этого, вызывал восхищение, да вот коренные жители знали каков он на самом деле. Раз Кайд вышел на улицу, это могло значить лишь то, что он решил деньгами разжиться. Такие уж пристрастия были у Кайда, любил он азартные игры. Вот только играть в карты совсем не умел, растратил все деньги покойного отца, и порешил рабов раздавать. Ну как раздавать? Скорее давать на временное использование, ибо после дурные слухи пускал, что рабы эти якобы беды приносят. И впрямь тогда в поместьях у графов бесчинства творились, от того не проходило ни дня, как рабы были ворочены обратно. И вот стоило Кайду перешагнуть порог поместья, так ему словно кол в спину вставили, он лез из кожи вон, но пытался выказать все те хорошие манеры, какие изучал с самого детва. Да вот мерзкую натуру Кайда никакие одежды и прямая спина перекрыть не могли. Только глаза его пробежались по комнате, как тут же зацепились, наверняка за дорогущую картину, ноги сами потащили его ближе. Кайд чуть ли ни носом тыкал в плотно, хоть и ничего не смыслил в искусстве, но с особой тщательностью изучал каждый мазок. Честное слово, Кайд совсем не хотел лапать сие произведение искусства! Рука, ей Богу, потянулась без воли хозяина! — Господин Кайд, — раздался за спиной приятный баритон. Кайд поспешил обернуться. Перед ним предстал юноша приятной наружности. На лице играла мягкая улыбка, от чего были видны ямочки. Это был сам владелец поместья Элистфор, господин Лари. Кайд было собирался ответить ему тем же, но не успел он открыть и рта, как Лари, заложив руки за спину, неспешно прошёл к столику, на котором стоял чайничек и две маленькие чашки, уселся в кресло и рукой указал Кайду на противоположное. На мгновение Кайд замер, хоть и с трудом, но сообразив, что от него хотят, прошествовал к столику. Только он хотел опуститься в кресло, как за окном послышались восторженные крики, Кайд тут же вытянул шею, словно страус, завидев, как два офицера ведут рыжеволосую девку, он тут же переполошился и наконец, сел: — Господин Лари, не стоит ли нам выйти на главную площадь, потешиться над смертью нечисти? — Он не переставал вертеть головой в разные стороны, восхищаясь убранством. И чего уж там греха таить, помыслил украсть хотя бы вон то наливное яблоко, которое лежало в блюде и то и дело искушало Кайда. — В этом нет нужды. В саду, стоит отодвинуть ветви яблонь, откроется прекрасный вид. Слуга принесет нам чай из самых лучших трав. Да вот прежде, позвольте полюбопытствовать. Разве вам столь дивно стоять в зловонной толпе, которая лишь и норовит протиснуться поближе и задавить грязными ногами пару детей? — Ох, — Кайд на миг опешил, но быстро собрался с мыслями и уже потянулся к колоде. — Не буду вас утруждать! Я надеюсь, вы помните, о чём я вас просил в своём письме? — Дождавшись кивка Лари, Кайд наконец протянул ему карты. — В таком случае, раздавайте! С лица Лари не сползала улыбка. До чего же чудно было наблюдать, как быстро меняется лицо Кайда. Он хотел бы предложить Лари ещё одну партию, в ходе которой они раз и навсегда выяснят, кто выиграл, а кто проиграл. Но он столь часто упрашивал второй шанс, что сейчас уверен: Лари ему откажет. От того скрепя сердцем сделал последний глоток чая и медленно, надеясь, что Лари всё же предоставит возможность отыграться, поднялся. Но из уст Лари не вылетело ни слова. Тогда Кайд всё же вышел из поместья. Увидал раба своего, который усевшись на пороге вертел, цветок, растущий в маленьком садике у Элистфор. К щекам Кайда прилила кровь, до того он был зол. Кайд ударил раба по рукам. — Кто тебе разрешал по чужим садам лазать да цветы рвать?! А ну, — Кайд схватил его за ошейник. — Сюда иди! Цветок был безжалостно затоптан, а за спиной раба хлопнула дверь с такой силой, что бедняга весь передернулся. Лари всё чинно восседал в кресле да с приподнятой бровью смотрел, как Кайд заставляет раба на колени пасть и челом об пол биться, умоляя не обрушать на него свой гнев из-за сорванного цветка. — Прекратите! — взмолился Лари. — От одного цветка мой сад не обеднеет. Глаз Кайда нервно задёргался. Не верилось ему, что Лари мог быть настолько великодушным. Кайд пнул мальчишку, последний разве что успел руки перед собой выставить, дабы лицом по полу не прочесать. — Ваш выигрыш, — напоследок кинул Кайд и, засунув руки в карманы сюртука, поспешил удалиться из поместья Элистфор. Лари обошел по кругу раба и только после присел на корточки, внимательно всматриваясь в его лицо. Маленькие зелёные глазёнки смотрели в ответ, пытаясь предугадать, что же сейчас сделает Лари. Может в подвал, какой закинет, оставит умирать с голоду, а может и вовсе выпорет. — Как звать-то тебя? — наконец поинтересовался Лари. — Аджи, — его голос дрожал, нервничая, он стал заламывать пальцы. Казалось, Лари и вовсе не заметил этого волнения. Он поднялся и протянул ему руку. В неверии, раб мозолил её взглядом, но всё же не так долго поколебался и робко принял протянутую ладонь. — Время обеда, но за стол в таком виде я тебя не пущу, — от столь спокойного, размеренного голоса, Аджи становилось не по себе. Всю жизнь с ним говорили, резко, с надрывом, а тут впервые проявили милость. — Стефи! — эхом разлился по поместью голос Лари. Спешно по лестнице спустилась женщина. Коричневые ткани одежд не выражали роскоши. На сером переднике, если присмотреться, можно заметить пятна. Коса её была сильно растрёпана. А со лба она только и успевала утереть текущий градом пот. — Да, господин, — Стефи не сильно склонила голову. — Приведи в порядок этого юношу. Ничего не ответив, Стефи схватила за локоть Аджи и потянула, вероятно, всего в купальню.

***

Несмотря на богатое убранство лишнего в столовой нет: картины иностранных художников, вазы с цветами, фарфоровый чайный сервиз. Узоры вышиты на занавесках явно самыми искусными мастерами. Темная поверхность обеденного стола кажется мрачной, но стоит взглянуть на ножки, приходишь в изумление, смелая резьба, изящные изгибы. Всё это говорило о богатстве владельца. Но была тут и некая сдержанность, нет напыщенности. Лари ел жадно, с аппетитом, но при этом не забывал о правилах этикета. Завидев, как в дверях переминается с ноги на ногу Аджи, Лари улыбнулся, приподняв руку, граф приказал Аджи сесть напротив. Он покорно следовал всем приказам Лари, хотя они и казались Аджи преходящими все грани. Разве кто-то усаживает рабов за стол, где обедает сам? Так, в самом деле, не принято! Пользоваться добротой Лари Аджи всё-таки не осмеливался, потому даже не стал тянуться к еде, от которой, казалось, стол скоро переломится. — Почему не ешь? Не нравиться кушанья? Говори, что хочешь испробовать, мой повар приготовит всё, чего пожелает душа! — Нет, что вы! Я уверен, что все стоящие здесь блюда изумительны, но я не голоден, — это была наглая ложь. Аджи и сам уж и не помнит, когда последний раз что-то смаковал во рту. — Как знаешь, я не в праве тебя заставлять, — пожал плечами Лари. — Как тебе моё поместье? — Оно прекрасно. Стоит лишь взглянуть на здание, сразу понимаешь статус человека живущего тут. Правда, мне в новинку вся эта роскошь. Всю жизнь я прожил в старой конюшне рядом с семейным гнездом Кайда, — Аджи хотел ещё что-то добавить, но заметно растеряв весь энтузиазм, умолк, не дело рабу так раскрепощённо разговаривать с хозяином. — Аджи, — лицо Лари в один миг окаменело. — Ответь мне, не желаешь ли ты стать свободным? Сердце Аджи забилось столь сильно, что казалось, оно вырвется из груди. Он так давно грезил, как в один прекрасный день станет обычным крестьянином, будет жить в какой-нибудь небогатой деревушке. Представлял, как носясь по полям, нарвёт букет ромашек, а после сплетёт венок и подарит даме, которой принадлежит его сердце. — Что вы хотите взамен на мою свободу?! — в каждое слово Аджи вкладывал столько решимости, что никто бы не подумал, что лишь пару мгновений назад, он боялся прикоснуться к еде и сказать лишнее слово. — Ты так легко согласился, а ведь и представления не имеешь, что я хочу взамен. — Чего мне страшиться? Я обречен, доживать дни в неволе. Так с чего бы мне не хотеть ощутить хоть мимолётную, ценою в жизнь, но свободу? Одобрительно кивнув Лари, встал из стола. Мягко поднял голову Аджи за подбородок, с минуту поковырялся в ошейники. Понять, что на шею больше ничего не стягивает, у Аджи получилось лишь после того, как застёжка с противным звуком ударилась о пол. — Теперь ты волен сам управлять своей судьбой. — Что вам нужно от меня? — Всему своё время, — вымолвил Лари, будто был мудрецом, прожившем на белом свете больше сотни лет.