Триада Тьмы

На душе было легко. Может виной тому летний ветерок, что пронзал Аджи. А быть может, с его спины свалился камень, который он нес в гору, сколько себя помнил. Зачем нес сам и не знает, да это не шибко то и важно, сейчас он здесь, на свободе. Свершилось то, о чём Аджи и мечтать не мог, а если даже и мысль закрадывалась, гнал её. Какой смысл грезить о том, что никогда не сбудется? Лучше уж желать чего-то реального. Вот, например, Аджи денно и нощно молился о милости Кайда, что он раздобреет, как бывало, когда он напивался и пожалует Аджи хоть кусочек мяса, хоть косточку кинет, как собаке. С какой же радостью Аджи бы её обглодал! Это ли не счастье? Свобода. Как же приятно смаковать это слово. Только помыслив о нём, Аджи хотелось бегать из стороны в сторону, собирать замечательные цветы, о которых ему поведала одна женщина, когда захворав, он лежал на сене, свернувшись в три погибели. Как её звали, Аджи уже и не помнит, зато помнит, что она говорила о ромашках. «Я слышала там, когда ещё была вольной, — всё из раза в раз повторяла она. — Что ромашки — цветы юности и любви. А что ещё тут скажешь? Они не особо-то примечательны, так белые лепестки да желтая серединка. Цветок, каких пруд пруди. Но как по мне ромашка — это свобода. От чего, спросишь ты у меня? Я сама не ведаю. Просто пахнет от него так, полями и бескрайними просторами». Аджи тогда долго думал о её словах. Никак не мог понять как это так, как цветы могут пахнуть свободой? Он считал это всё выдумкой и скорее признаком слабоумия. Но теперь, когда Аджи здесь, в месте, где гигантские деревья, кажется, пронзают небеса, где куча троп и растений, Аджи ищет именно её, ромашку. Да вот не может и вообразить, как она выглядит. Аджи безграмотен. Оно и понятное дело. Кто будет учить раба писать и считать? Его дело беспрекословно исполнять любые прихоти хозяина, не более. Аджи не знал материнской ласки, отец не учил его никакому ремеслу. Сколько Аджи себя помнит всегда жил у поместья Кайда. Да что там жил, он практически не выходил за его пределы. Что душой кривить, Аджи глуп и несуразен. Он некрасивый, больной, как телом, так и душой. Впрочем, сейчас это всё уже не имеет значения. Быть может он, Аджи, умрет, но что же значит такова его жизнь, судьба. Да даже, если и умрёт, то хоть на воле. И пусть его бренное тело так и останется лежать средь леса, пусть его жрут вороны, пусть черви заберутся в мозг, за то здесь, средь деревьев и кустов. Близилась ночь, а он всё шагал, стараясь не изранить босые ноги, что понятное дело не особо-то и получалось, особенно сейчас, когда уже не видно ни зги. Но Аджи шёл с мыслью, что если остановиться, то его сожрет какая-нибудь страшная тварь. Днём величественны, до того красивый лес, что хотелось остаться в нем жить, сейчас внушал страх, заставлял руки подрагивать, исходить холодным потом. Было откровенно страшно так, что противный ком медленно, но верно подбирался горлу — глядишь, и Аджи расплачется. В голове его бесновался один лишь вопрос: «Что делать?». Ответ у Аджи был один — идти, даже не смотря на то, что он уже готов свалиться ничком и просто лежать. Ноги он всё равно изранил, от чего за ним тянулся практически не заметный, кровавый след. Быть может, на то была милость богов, а может обычная удача. Где-то там, послышался голос, он был грубым, всё кричал о какой-то выловленной поутру рыбе, совершенно свежей и безмерно вкусной. Был ещё один голос, более мягкий, но не менее громкий, о чем он вещал, Аджи и вовсе не понял, это были странные для него слова, которые казались шумом, напоминающим Аджи о слабоумном старике, который до смерти делил с ним конюшню. Он всегда нес околесицу про людей, что страшнее всяких тварей, о магах самых что ни на есть добрых и других — бесчестных. Когда-то Аджи даже подумывал, что старик говорит правду о злобе и завести этого мира. Но Кайд однажды доказал всю неправоту слабоумного, как это было Аджи даже и вспоминать не желает… И вот, когда луна практически сместила солнце, чумазый Аджи вышел в занятное местечко. Его окружали маленькие домики, мужчины, стоявшие за огромными столами, которые успевали говорить с двумя людьми одновременно, забирали из их рук блестящие монетки, а взамен давали что-то другое. Аджи мог разве что кружиться да метаться из стороны в сторону, восхищаясь местом, в котором он очутился. Такую какофонию звуков Аджи ещё никогда не слышал, они его пугали так, что он, было, порывался закрыть уши и убежать обратно, в лес. Да вот только сейчас интерес был сильнее страха и вот, Аджи уже бежит к тем мужикам, осматривает совершенно новые для него вещи, пытается дотронуться, за что его бьют по рукам, но Аджи не сдается, дожидается момента, когда на него перестанут так пристально смотреть и тянет руки. Стоило Аджи коснуться той самой рыбы выловленной поутру, как его тут же больно ударили по рукам так, что Аджи аж подпрыгнул, но не издал ни звука, лишь поднял затравленный взгляд на этого человек. Лучше бы не поднимал. Лицо его исказилось, оно было злым и совершенно неприятным, Аджи даже сделал пару шагов назад, думая, что сейчас разорвут в клочья. Он всё пятился и пятился, а когда отошёл от столика, развернулся и побежал со всей прытью, какая у него только была. Хотя прыть, это слишком громко сказано. Для самого Аджи, безусловно, он бежал быстро, да вот со стороны, казалось, что он дитя, едва научившиеся ходить. За ним не гнался никто. Да и кому вовсе нужен этот жалкий оборванец? Время на него ещё не тратили! У самих вон делов полно. Так думал всякий, кто глядел на него. Но одна дряхлая старуха, никак не могла прекратить смотреть ему в след. Она улыбалась и будь в ней та молодость, наверняка, побежала бы за Аджи. Однако сейчас ей оставалось лишь вздыхать, видя, как этот мальчуган по незнанию отворяет дверь трактира. Воняло жутко, ещё хлеще, чем там, на улице. А душно было так, что Аджи одетый в одну лишь рубаху и ту хотел снять. Он всё шёл вглубь то и дело, оглядываясь по сторонам. Куда себя деть Аджи даже и вообразить не мог, вернуться обратно к мужчине с рыбой, явно не хотелось, да и к тому же ночь всё сгущалась. На улице спать не хотелось. Кто знает что статься с ним может? От того подумалось Аджи, что мог бы он здесь утра дождаться А дальше… Что же дальше Аджи и сам не знал. Да и думать-то ссейчас об этом не особо хотелось. Медленно, но верно его голова начинала пухнуть от этого странного, мерзкого запаха. Мир перед глазами стал кружиться. Аджи повело в сторону так, что он сначала и не понял, что врезался в круглый столик. До того наполненная до краёв кружка подпрыгнула и тут же завалилась набок разливая по полу коричневую жидкость. Аджи ещё долго мог бы наблюдать за тем, как лужа становится всё больше и больше. Мог, если бы не заслышал тяжёлое пыхтение. Он поднял взгляд, на лице застыла нервная улыбка. Что же за день такой-то? Не везло сегодня Аджи. Хотя, когда ему вообще везло? Чудно было бы, если удача была бы на его стороне. Этого же следовало ожидать. За столом сидел мужчина, лицо его было жиром перемазано, а воняло как от свиньи. Рубаха была в стократ грязнее, чем у Аджи. А помимо того мала так, что обтягивала пивное пузо. В глазах, затянутых пеленой прорастало зерно гнева. Аджи всё пальцы заламывал, стал оглядываться, пытаясь найти путь к отступлению. Взоры были обращены к нему. Аджи стало казаться, что если он сейчас сделает хоть один неверный шаг и его прихлопнут не хуже какой-нибудь мошки. — Простите… — разве что смог сказать он, прежде чем понурить голову. Будто так, в чёрством, как думалось Аджи, сердце мужика явится хоть намёк на милость. На деле же, он поднялся, стукнул кулаком по столу, заставив Аджи передёрнуться, да как закричал: — Старик! Неси-ка браги! Да мальца этого не обдели! Глупо моргая, Аджи в непонятках глянул на мужика, только открыл рот, желая что-то сказать, но его в тот же миг схватили за руку, грубо сажая на противоположный стул. — Как же звать тебя? — но Аджи не успел ответить, как он продолжил. — Мал ещё, а уже по местам таким-то расхаживаешь, не боишься ли, что глядишь и тебя за ухо оттаскают, а то чего и похуже. — Боюсь, — кивнул Аджи. — Да вот куда же мне ещё податься? Мужик на это бровь изогнул. Больше он и словом не обмолвился, разве что когда старик браги принёс, придвинул одну кружку к Аджи ближе, мол, пей. Ну а что ему Аджи делать оставалось? Понюхал он, и хоть дурно ему делалось от запаха, всё равно пить стал.

***

Голова гудела, хотя нет, не гудела, раскалывалась не хуже ореха, какие Кайд то и дело заставлял Аджи колоть. Стянув у корней белесые волосы, так будто от этого боль пройдёт, до того лежавший навзничь Аджи чуть приподнялся, с горем пополам открывая глаза. В месте, где он находился, было темно. Ну как… Одна лишь маленькая, узенькая свеча чуть освещала пространство. Да и смотреть-то тут было не на что. Свеча, да и от и до грязная перина, на которой собственно и сидит Аджи. Ах, ну и ещё, конечно, дверь. Такая вся старая, исхудалая, что, кажется, вот толкнешь её, а она раз и в щепки рассыплется. В прочем, чтобы там не казалось Аджи, когда дверь распахнулась, громко ударилась о стену да вот только не сталось с ней ничего. В комнатку, вскинув голову так гордо, как барышни из богатых семей вскидывают, вплыла старушка. Вот прямо и вплыла. Шагала она быстро, что если бы Аджи не видел её седые волосы и морщинистое лицо, то точно принял за молодуху. В руках она сжимала глиняный, потрескавшийся стакан и как только подошла к Аджи, чуть наклонилась, буквально впихивая его ему в руки. Брови Аджи удивлённо взмыли вверх, он понюхал непонятную жидкость, да его лицо тут же скривилось, он, было, хотел поставить стакан на пол, однако у старушки были другие планы, она тут же схватила Аджи за запястье, поднося ближе к его губам стакан. — Пей, — наказала старушка. — Дрянь всякую в трактирах распиваешь, а тут нос воротишь. Аджи ничего не ответил, косясь на старушку, сделал неуверенный глоток. Он закашлялся, прикрыв рот ладонью. Было, снова заторопился, поставить стакан, но лицо старушки стало таким грозным, что Аджи выпил всё до последней капли одним глотком. — Полегчало? — спросила она, забирая из рук Аджи стакан. И правда, стоило задать старушке вопрос, как головная боль медленно, но очень даже верно стала отступать. От чего Аджи покорно кивнул: — Спасибо. Только скажите, как я тут очутился? Что произошло? — В гостях ты у меня. Кинул тебя прямо на пороге трактира собутыльник твой, а сам ушёл даже не обернулся, не полюбопытствовал, жив ли, мёртв ли ты, — Аджи внимал каждому её слову, а вот что сказать не знал. Да и вообще что он скажет? Что тот, как там она его назвала собутыльник (?), гад, раз оставил его? Но какая уж тут разница, оставил да оставил ничего не поделаешь. — Как звать тебя хоть? — мимоходом кинула старушка. — Аджи. Заслышав имя, старушка замерла, глаза её забегали из стороны в сторону. Побарабанив пальцами по стакану, она повернулась к двери, уже готовая открыть её, выйти из комнатушки, но остановилась. — Уходи и поскорее. Нечего тебе здесь делать. В города да деревня не захаживай. Лес да степи — вот твои товарищи. Всё, не сиди, глазами не хлопай. Иди, — сказала и была такова. Совершенно обескураженный Аджи и впрямь остался сидеть, совершенно глупо хлопая глазами.