Ты - все, что мне нужно знать

Зимы в Чикаго обычно суровые. Ветер впивается в кожу и вцепляется в вас, как разъяренное бешеное животное. И даже красивая архитектура домов, которую город предлагает туристам, определённо не помогает и кажется спроектированной так, чтобы максимизировать аэродинамические туннели в каждом квартале. В январе небо остается серым большую часть дня, которого Леви обычно не застает. Солнце еще не восходит, когда он едет на метро на работу, одетый в два слоя одежды и пуховик, доходящий ему до икр. Когда он возвращается домой, уже вечер. Впервые за эту зиму Леви смотрит в пустое серое небо, ожидая на платформе станции, зажатый между другими ожидающими пассажирами, жаждущих тепла переполненных поездов. — А сегодня не так уж холодно, да? — говорит подросток своему другу, перекатываясь на пятках. — Да, в прошлом году было хуже. Двадцать восемь градусов сейчас в принципе вполне терпимо, — отвечает его друг, чье дыхание вырывается густым туманом. Леви бросает на них взгляд искоса. Оба мальчика одеты в толстовки с парками поверх, за спинами висят рюкзаки. Он закатывает глаза и направляется в вагон, когда тот прибывает, чтобы занять место подальше от дверей. Леви приезжает в Мемориальную больницу Троста за двадцать минут до назначенного приема. К тому времени, когда он заканчивает регистрироваться у стойки, на затылке у него собираются капельки пота. Сложив куртку на руках, он ждёт своей очереди в смотровую комнату. Приемная большая, хорошо освещена большими окнами, уставлена стульями для ожидающих пациентов. Леви глубоко вздыхает и улыбается про себя. Больницы для него — отдушина. Они такие чистые, такие стерильные, такие ухоженные. Несколько минут спустя Леви разглядывает себя, одетого в светло-зеленый халат пациента и пару носков, в маленьком зеркале напротив. Он сидит в небольшой смотровой комнате, свесив ноги. В кабинете тепло, и замершие пальцы ног приятно согреваются. Леви вспоминает кабинеты в его родном городе, те самые, в которые его приводили последние 30 или около того лет на ежегодный медосмотр. Они были просто грязными чуланами по сравнению с этим. В них не было ни маленькой стойки с раковиной, ни монитора артериального давления и термометра на стене, ни компьютера, ни даже приличного освещения, при котором он бы не выглядел хуже, чем есть на самом деле. Леви думает, что переезд в новый город, где абсолютно нет знакомых людей — хорошая идея. — Леви? — раздается снаружи глубокий приятный голос после легкого стука. — Да, все в порядке, — говорит Леви, поправляя халат, чтобы убедиться, что врач не увидит его во всей красе в качестве первого впечатления. Он не знает, что за человек этот доктор Эрвин Смит. Он знает только то, что, согласно его профилю на сайте больницы, он принимает страховку Леви, он врач-терапевт, он специализируется на мужском здоровье, и что пациенты оценили его на четыре звезды, что бы это ни значило. Дверь открывается, и входит высокий широкоплечий блондин с волевым подбородком и яркими голубыми глазами. На нем голубая рубашка, красный галстук и белый халат. Очки в тонкой оправе на орлином носу, сидят идеально, пропорционально четкой линии скул, под выдающимися бровями. Эти брови. Леви мог узнать их где угодно. — Доктор Коллинз? — произносит, моргая, Леви. Мужчина моргает в ответ, слегка приоткрыв рот. Он стирает это выражение с лица прежде, чем оно зафиксируется в сознании Леви. — Ох, прощу прощение, вы, должно быть, приняли меня за кого-то другого, — улыбается мужчина. — Я Эрвин Смит. А вы, должно быть, Леви. Леви кивает. Человек, называющий себя Эрвином Смитом, звучит искренне, но Леви знает, что не ошибается. Этот человек — Джеймс Коллинз. Его врач из родного города. Когда он был еще ребенком. Он наблюдает, как Эрвин садится перед компьютером с его картой пациента в руках и начинает вбивать информацию. Леви склоняет голову набок, наблюдая тень улыбки на линии губ Эрвина, как будто тот пытается не выдать веселье. — Итак, Леви, — Эрвин поворачивается к нему, но не сводит глаз с его карты. — Вы здесь для медосмотра. Какие-нибудь боли, дискомфорт или неприятные ощущения беспокоили вас в последнее время? — Нет, — отвечает Леви. Даже голос доктора, глубокий, нежный, словно он всегда улыбается, определенно принадлежит доктору Джеймсу Коллинзу. Этот Эрвин Смит — точная его копия. Эрвин продолжает задавать ему стандартные вопросы. Есть ли у кого-нибудь в вашей семье рак, гипертония, диабет? Нет. Принимаете ли вы какие-либо препараты внутривенно? Нет. Курите? Изредка. Как часто пьете? Раз в неделю. Как часто занимаетесь спортом? Обычно пять раз в неделю. Вы сексуально активны? Да. Вагинальный, оральный или анальный секс? — Оральный и анальный. Эрвин наконец поднимает глаза на ответ Леви и встречает пару ясных серых глаз, прищуренных на него, изучающих каждую линию и изгиб его лица. — Уверяю вас, Леви, насколько я помню, я Смит, а не Коллинз, — ухмыляется он. Та же пара серых глаз следит за ним, когда он берет тонометр из держателя на стене и оборачивает вокруг его руки. Леви не говорит ему, что медсестра, которая провела его в кабинет, уже измерила давление. На самом деле медсестра также задала ему все вопросы, которые только что спросил Эрвин. Но он все равно позволяет доктору измерить давление еще раз, чтобы получше рассмотреть его лицо. Черты точно такие же, как он помнит с тех пор, когда ему было три или четыре года. Мама была рядом с ним, когда он сидел на смотровом столе, а доктор Коллинз делал ему укол в руку и улыбался широко, искренне, в то время как маленький Леви морщил лицо и смотрел, не проронив ни слезинки, на шприц. У него такие же золотисто-светлые волосы, хорошо ухоженные, разделенные на пробор и причесанные волосок к волоску. Даже запах остался таким же, каким он его помнит. Запах чистоты и свежести, без парфюма. У Эрвина все такое же угловатое лицо с сильной линией челюсти и ярко-голубые глаза, которые словно светятся. Те же самые глаза смотрят прямо на него, когда доктор касается его плеча своими большими руками и наклоняется вперед, чтобы приложить стетоскоп к обнаженной спине. Голос Эрвина приятно раздается по комнате, когда он задает Леви новые вопросы. В каждом предложении он произносит имя Леви. Он никогда не считал свое имя каким-то особенно примечательным, но то, как Эрвин произносит его, звучит одновременно и знакомо, и освежающе. Даже привлекательно. И все же он не может убедить себя в том, что это отличный от доктора Коллинза человек. — Леви, — начинает Эрвин. — Я сейчас нагну вас над смотровым столом. Положите руки на стол, пожалуйста. Я начну с обследования простаты. Леви отводит взгляд в сторону, слезая со стола. Он считает, что 35 лет хороший возраст начать беспокоиться о состоянии простаты, несмотря на то, что рекомендуется начинать в 45. Он бы начал даже раньше, но только недавно преодолел всякое смущение и стыд за свою задницу, осознав тот факт, что за всю свою жизнь он никогда особо не увлекался женщинами. Как только он начал спать с мужчинами, то понял, что ничего такого в том, чтобы засунуть палец в его задницу в медицинских целях, нет. Вот только, когда он поворачивается задницей к Эрвину, чувствует, как его лицо мгновенно краснеет. Звук выдавливаемой смазки, должно быть, вызывает у Леви какой-то классический условный рефлекс. Он напоминает ему о том, что обычно происходит дальше, и он изо всех сил старается не представлять себе эту картину, в то время как Эрвин кладет руку на поясницу Леви в предупреждающем жесте. — Хорошо, дайте мне знать, если почувствуете дискомфорт, Леви, — говорит Эрвин. — Нужно нечто большее, чтобы заставить меня чувствовать себя некомфортно, — фыркает Леви, чем вызывает мягкий смешок Эрвина. Леви не может не отметить тёплую и мягкую руку Эрвина, касающеюся его кожи. Его рука достаточно широкая, чтобы накрыть значительную часть поясницы, и становится трудно сдержаться, чтобы не прильнуть в ответ. Или не представлять, как лазурные глаза Эрвина блуждают по его заднице. Стиснет ли он зубы или начнет улыбаться, когда начнет проверку? Леви закрывает глаза и слегка дергается, затаив дыхание, когда чувствует палец Эрвина, толкающийся в его вход. Почти слишком нежно для медицинского обследования, словно любовник, просящий разрешения. Леви отмахивается от этой мысли. Эрвин должно быть просто хороший врач. Но эта мысль ускользает из его головы, когда Эрвин вводит палец, нежный, теплый, толстый, и попадает прямиком в чертову простату. — Мгхм! — Леви краснеет от звука, вырвавшегося из горла, и плотно сжимает губы. — Потерпите еще немного, пожалуйста, Леви, — говорит Эрвин. В его голосе слышится намек на улыбку, но это уже не та добродушная улыбка педиатра доктора Коллинза. Она ровная, словно мимолетная. На этот раз принадлежащая уже доктору Эрвину Смиту. Леви опускает голову между вытянутыми руками, когда Эрвин снова попадает по простате. Сильное смущение окрашивает его лицо в ярко-красный оттенок. Леви, взрослый мужчина, похоже, не может контролировать себя настолько хорошо, чтобы удержаться и не сжаться вокруг пальца доктора, или держать рот закрытым достаточно долго, чтобы остановить очередной стон, пронизанный слишком очевидным удовольствием. К счастью, Эрвин довольно скоро убирает палец от чувствительного места, но все еще не вытаскивает его. У Леви закрадывается сомнение. Рука Эрвина на его спине почти незаметно скользит вверх, и он задается вопросом, законно ли прижиматься в ответ спиной к руке своего доктора. Он бы мог. Если один его палец заставляет его издавать такие звуки, то он представляет, что будет от двух. Или трех. Доктор Смит везде такой пропорциональный? Леви одергивает себя и мысленно спорит сам с собой в голове, что выгибать спину в этот самый момент совершенно неуместно, и, Господи помоги, у него должно быть гораздо больше самоконтроля, чем он демонстрирует. Прежде чем спор в его голове прекращается, Эрвин встает рядом с ним, выбрасывая смазанную перчатку в мусорное ведро рядом со смотровым столом. Он смотрит на Леви, чье лицо раскраснелось, тяжело дышавшего через тонкий нос, чьи костяшки пальцев побелели, вцепившись за край стола, а глаза плотно сжаты. — Вы в порядке, Леви? — А? Да. Да, я в порядке, — Леви открывает глаза и понимает, что у него только что встало на собственного педиатра. Он садится на стол, прижимая руку к паху, и смотрит, как Эрвин что-то вводит в компьютер. — Пока все выглядит хорошо, — говорит он Леви. — Я попрошу Грега взять у вас кровь, когда вы оденетесь, так что, пожалуйста, выходите, когда будете готовы. Мы пришлем результаты анализа крови примерно через неделю через онлайн-систему медицинских карт, в которой, как я вижу, вы уже зарегистрировались. У вас есть ко мне вопросы, Леви? Леви сглатывает. Он не доверяет своему голосу, пока прячет стояк под руками.  — Вы выглядите точь-в-точь как мой доктор. Джеймс Коллинз. Клянусь. Вы словно близнецы. Те же волосы, глаза, брови. Вы его знаете? Эрвин держит карту Леви под мышкой и улыбается ему уже с порога. Та же самая искренняя, слегка удивленная, понимающая улыбка, которой доктор Коллинз одарил Леви, когда он маленьким отказался от конфеты, которую ему предложили после укола. — Я не он, Леви. Кроме того, я очень сомневаюсь, что вы так хорошо помните кого-то из столь юного возраста. Всего хорошего. Леви поднимает руку, чтобы помахать на прощание. Он замирает под звук захлопывающейся двери. Леви никогда не упоминал, что доктор Коллинз был его педиатром.