Ты - все, что мне нужно знать

Леви стоит на платформе голубой ветки метро, в -5 градусов и ждет, пока отправится на работу. Несмотря на тепловую лампу прямо над ним и окружающих ожидающих пассажиров, он дрожит. Он устал, и нервы у него на пределе. Когда ему было 21, Леви был идеалистом и отчаянно нуждался в знаке свыше — таком случайном знамении, о котором просят люди, сбившиеся с пути или потерявшие свою цель. Вот только Леви не сбивался с пути. У него просто никогда его не было. Он гонялся за призрачными музами в своей комнате в общежитии до самого утра, предаваясь романтике писательской профессии будучи филологом. Он просиживался с другими студентами с чаем в руке и уверенностью в сердце, и все же в конце концов едва ли понял, ради чего все это было. Окончив колледж, он работал в библиотеке, писал и публиковался под псевдонимом в каком-то тихом уголке Интернета, платил по счетам, променяв идеализм на то, что считал взрослой жизнью, и почему-то перестал искать знак свыше. Случайные знаки предназначены для людей, которые молятся. Леви не молился. Его жизнь проходила спокойно, пока все его друзья переезжали в другие города, ища свои пути и следуя за своими знаками. Он же остался и чувствовал себя комфортно в обществе самого себя. Он никогда не задавался вопросом, одиноко ли ему в своей маленькой квартире и иногда согреваемой незнакомым мужчиной или женщиной кровати, или же ему действительно нравится быть одному. Потом ему исполнилось 29 лет. Он посмотрел в зеркало своей маленькой ванной комнаты и обнаружил, что серовато-лавандовые мешки под глазами стали постоянными обитателями его лица и что в свои 29 он так ничего и не добился. Впервые с тех пор, как он учился в колледже, он почувствовал, что ему нужен знак. Поэтому он переехал в Чикаго, чтобы найти оный. И вскоре он снова оказался в маленькой квартире, в постели, время от времени согреваемой незнакомым мужчиной, похоронив псевдоним под сотней других в более шумном уголке Интернета. Снова платил по счетам и наслаждался обществом самого себя. Он забыл, что когда-то просил о знаке — просил, а не молился, — пока не пошел на ежегодный медицинский осмотр и не встретил доктора Эрвина Смита. Или Джеймса Коллинза, не постаревшего за 30 лет. — Здравствуйте, клиника Троста, чем могу помочь? Леви прикрывает лицо рукой в перчатке, чтобы защитить кожу от пронизывающего холода. — Я хотел бы договориться о встрече с доктором Эрвином Смитом. — Хорошо, я соединю вас с его помощником Грегом. Одну минуту, пожалуйста. Холод все равно проникает через перчатки, под кожу, до костей. Он наблюдает, как привычный поезд останавливается и загружает пассажиров, некоторых он даже узнает, так как постоянно видит их во время утренних поездок на работу. Каким-то образом он знает, что его сердце забьется не так быстро, как забилось бы раньше из-за опоздания на поезд, а возможно и на работу. — Это Леви Аккерман, — говорит Леви Грегу, когда тот берет трубку, слегка запыхавшись. — Я хочу договориться о встрече. Как можно скорее. Грег издает непонятный звук, и Леви слышит, как на другом конце провода шепчут его имя. Потом раздается какой-то шорох. — Леви. Это Эрвин Смит. Выжидающе. Улыбается. — Нам нужно поговорить, — говорит Леви. — Конечно, Леви, — отвечает Эрвин. Леви приходится вдыхать полные легкие ледяного воздуха, чтобы не скрипнуть зубами, потому что его имя звучит как насмешка на другом конце провода. — Не хотите ли встретиться сегодня после обеда за чашечкой кофе? У нас в больнице есть кафетерий. Если только вы не предпочитаете подождать, пока моя смена закончится в…  — В пять, нормально?

***

В пять нормально. В шесть нет. Дрожь снова пробирает Леви до самых костей, но на этот раз он сидит в кафетерии Мемориальной больницы Троста с пустой чашкой чая на столе и крепким блондином, сидящим напротив. О каком бы знаке он ни просил, сейчас он определенно об этом жалеет. — С тобой все в порядке, Леви? — спрашивает Эрвин, опершись подбородком на кулак и одаривая Леви ленивым, но заинтересованным взглядом. — Ты давно молчишь. Леви отрывает взгляд от своих рук, лежащих на коленях, и внезапно чувствует себя раздраженным и глупым одновременно. Ему кажется, что ему снова четыре года, и он играет в игру, которую не понимает, в то время как Эрвин знает все правила. — Ты издеваешься надо мной, да? — А ты как думаешь, Леви? — голос явно насмешливый, снисходительный. Леви подыгрывает, потому что если то, что Эрвин только что открыл ему, не знак, то тогда он не знает, что это еще может быть. Даже если это откровение действительно является правдой или же просто доказательством того, что его медицинский работник сам нуждается в профессиональной помощи. - Вампир, — неохотно отвечает Леви. — Ты вампир. И… Эрвин бросает на него взгляд, побуждающий продолжить. Он хмурит брови, но все же умудряется приподнять бровь в ответ на его слова. — И ты вампир. — Ты уже это говорил, — Эрвин широко улыбается, показывая ровные белые зубы. Ровные. К разочарованию Леви, никаких торчащих клыков. Это разочарование застает Леви врасплох. Он хочет, чтобы этот знак был правдой, потому что он чувствует, будто ему снова 21, и он снова безрассудно оптимистичен. Но, похоже, у его доктора просто не все дома. Но это не объясняет доктора Коллинза. Или почему Эрвин знает о нем. Или почему имя Леви звучит как нечто запретное в устах вампира Эрвина. Леви открывает рот, чтобы заговорить, но снова закрывает, пока уголки рта не опускаются вниз. Он задается вопросом, не чувствовали ли себя его друзья также, получив знак, о котором молились, — подозрительно. Может быть, именно здесь он и ошибся. Они молились, и кто бы ни был их Бог, он дал им благословение. Он же только просил, поэтому вот то, что он получил. Доктора-вампира с самыми ясными голубыми глазами, терпеливо смотрящими на него сверху вниз. - Что теперь? — наконец говорит Леви, потому что как им теперь себя вести? — А теперь ты никому не расскажешь, — говорит Эрвин скорее ласково, чем угрожающе. — И пойдешь со мной ужинать. Серые глаза Леви расширяются, и Эрвин на мгновение забывает об осторожном разговоре, который они ведут. Он полностью теряет самообладание, когда Леви издает смешок, слишком мягкий для этого жесткого взгляда, которым он смотрел на Эрвина в течение последнего часа. Они оба чувствуют себя так, словно только что сломали невидимую стену, но все еще играют в эту игру. - Серьёзно? Так это ты так подкатываешь? — говорит Леви. Его накрывает волной облегчения, сгорбленные плечи распрямляются. Он позволяет вырваться еще нескольким раздраженным вздохам. Ну, может быть, Эрвин Смит и не сумасшедший. Просто не в курсе о более приемлемых способах пригласить своего пациента на свидание. Неважно, что это не объясняет Джеймса Коллинза. Но когда тот смеется так, как смеется Эрвин Смит — ровно и загадочно, — Леви не так уж сильно возражает. — Серебро можно надеть? — дразнит он. — Да, Леви, — Эрвин ухмыляется, произнося его имя, и слегка дрожит, но на этот раз совсем по другой причине. — Если хочешь, можешь даже заказать чесночный хлеб. И он заказывает. Они идут в Кондитерскую на углу, в квартале от больницы, потому что через час Эрвину нужно возвращаться на работу. Леви заказывает то же самое, что и Эрвин, — куриную карбонару, и когда они садятся, то встречаются взглядами. Они оба заказывают по куску чесночного хлеба. Леви думает, что было бы глупо предполагать, что настоящие вампиры умирают от чеснока. То есть в первую очередь глупо предполагать, что настоящие вампиры в принципе существуют, и что Кондитерская на углу использует настоящий чеснок в своем хлебе. Эрвин смотрит на него, но скорее игриво, когда они оба тянутся за хлебом, как в безвкусном вестерне, чтобы посмотреть, кто упадет замертво при первом же укусе. Эрвин щедро откусывает кусок хлеба идеально ровными зубами, без клыков, и Леви решает, что тот был прав. Джеймс Коллинз, наверное, так не выглядел. Он скорее всего действительно не мог вспомнить, как в точности выглядел этот человек 30 лет назад, когда ему было четыре года. А признание Эрвина Смита — это не знак. Это просто плохой подкат. Он издает еще один смешок, вгрызаясь в свой хлеб. Эрвин поднимает густую бровь и уголок губ. — Я думал, ты имеешь в виду, что ужин это я, — говорит Леви. Он улыбается, радуясь, что впервые чувствует себя нормальным с тех пор, как Эрвин закрыл за собой дверь в смотровой. — Это заманчиво. Но я не кусаюсь на первом свидании, — он снова подносит чесночный хлеб к губам, не сводя глаз с Леви, и открывает улыбающийся рот. И вот она: беспричинно широкая улыбка, зубастая, белая, соблазнительная. С клыками. Лицо Эрвина словно изгибается во что-то настолько злое и прекрасное одновременно, что Леви застывает, широко раскрыв глаза, в шоке от длинных клыков. Когда он поднимает глаза, то замечает, что голубизна глаз Эрвина исчезает, словно шарики, тонущие в черных чернилах. Это должно выглядеть как что-то ужасающее, но, несмотря на это, губы Леви кривятся в улыбке. Эрвин откусывает кусок хлеба. Его глаза снова становятся голубыми, но уже немного неуверенными. Теперь он осторожный игрок в этой игре, и настала очередь Леви вести. — Ладно. — Ладно? — эхом отзывается Эрвин. — Ладно, ты вампир, — Леви натягивает улыбку. — С плохими попытками подкатить. Ты, должно быть, очень старый. Он чувствует себя так, словно ему 35 лет, и он получил свой знак. Не тот, который ведет к далекому личному успеху, как большинство знаков. Это просто знак, ничего божественного, но он готов следовать за ним, потому что чувствует, что это может вывести его из его маленькой квартиры, из его почти всегда холодной постели и, возможно, привести в компанию Эрвина Смита, вампира. — Не могу поверить, что позволил тебе засунуть палец мне в задницу.