защити меня

      аято со слишком уж нервным видом докуривал на балконе крепкую сигарету. он, на самом деле, никотиновой зависимости не имел, но порой того требовала ситуация даже не столько ради снятия стресса, сколько ради пары минут на уединение и размышление. конкретно сейчас виной всему были приближающиеся экзамены томы.       нет, он переживал отнюдь не за результаты. напротив, был уверен, что мальчишка справится безупречно: тот целыми днями сидит за книжками и тренировочными тестами, трудится не покладая рук, освобождаясь лишь ближе к ночи. и вот тогда-то камисато напрягается.       тома напрямую не говорил, что ему волнительно или тревожно, но поведением своим будто просил ненавязчиво, чтобы его пожалели, поддержали. он с аято стал чуть более открытым, научился показывать, если хочет внимания. пусть робко, отчаянно краснея, но для мужчины это было ценнее любого из его достижений: некогда нелюдимый, как брошенная дворняжка, его мальчик заново учился доверять и выражать привязанность. и казалось бы, что тут может напрягать?       аято думал, что он к этому всему готов, но, по-видимому, где-то просчитался. возможно, проблема в простой неопределенности: их взаимоотношения все еще не вписывались в рамки хотя бы чего-то конкретного. они явно не были друзьями, как не были и простыми сожителями; между ними было что-то большее, но настолько призрачное и хрупкое, что едва ли ему хватит смелости дать этому название.       нельзя отрицать, что тома в каком-то смысле видел в нем отцовскую фигуру. как нельзя отрицать и то, что поначалу он к мужчине тянулся в основном из-за этого. но только вот проснувшиеся однажды бабочки в животе навели на мысль о том, что, кажется, аято он хотел бы видеть в абсолютно другой ипостаси. конечно, это было лишь его несбыточной мечтой.       камисато тушит сигарету. напряжение ни капельки не спало, мысли не удалось привести в порядок, а в комнате его наверняка уже ждет покончивший с тестами и уставший, но такой теплый и нуждающийся в нем тома, который вновь будет доверчиво к нему прижиматься, потираясь нежной щечкой о крепкую грудь. каждый такой вечер буквально становился тестом на выдержку вот уже неделю, потому что пока мальчишка в его руках расслабляется и ластится наивно, пытаясь восстановить силы, аято судорожно ищет, на что бы себя отвлечь, лишь бы не поддаться влиянию момента. до боли простой и чистый тома наверняка не будет в восторге, если обнаружит, как на него реагирует чужое тело.       камисато стыдно признавать, что он вожделеет кого-то столь беззащитного и уязвимого: есть ощущение, что это не слишком-то здорóво. ему проще отрицать, списав все на отсутствие половой активности.

***

      случай. все, как это чаще всего бывает, решает случай.       у аято был подозрительно хороший день: утро его началось ближе часам к девяти, завтрак ждал на столе, к тому же в планах было сравнительно мало работы, последний клиент и вовсе отменил запись по причине внезапно нарисовавшегося форсмажора, так что домой он возвращался раньше ожидаемого срока часа эдак на два с половиной.       квартира встречает его привычной тишиной. тома обращал на него мало внимания, когда концентрировался на учебе, камисато относился к этому с пониманием и уважением, хотя и ловил себя на мысли, что успел соскучиться по радостной улыбке мальчика, обычно ждущего его в прихожей.       где-то внутри возникло странное чувство. мимолетное, но тревожащее. или волнующее?       нечто нашептывает ему быть тише. осторожнее. аято неторопливо проходит вглубь квартиры, поддаваясь странному трепету. незнакомый звук касается его слуха — сердце само собой ухает прямиком в пятки. ему же показалось?       дверь в его комнату прикрыта, но не захлопнута до конца. маленькой щели оказывается достаточно, чтобы возыметь представление о происходящем внутри, и, камисато готов поклясться, он предпочел бы жить без этого представления.       тома сидит на кровати спиной к двери, домашняя футболка аято, что была в тот момент на нем, сползла с острого плеча. дыхание его было достаточно громким, чтобы тяжелые вздохи доходили до ушей мужчины, и понять, чем именно они обусловлены, к счастью или сожалению, оказалось слишком легко. камисато обомлел.       в голове не было ни единой мысли о том, что он должен сделать. ведь не было и верного выхода из настолько неожиданной, смущающей и сложной для понимания ситуации.       «аято» — сиплый шепот звучит зовуще, умоляюще. так, что названного ударяет током. вмиг озаряет, пронизывает пониманием взаимности, влечением и чем-то более привычным, похожим на желание позаботиться. как же хочется сорваться с места, оказать участие, приласкать и дать почувствовать себя желанным, любимым, нужным.       «так нельзя» бессовестно подменяется искаженным сознанием на «иначе просто невозможно».       тома даже не успевает испугаться присутствия, камисато действует молниеносно и оказывается сидящим позади него и обхватывающим изящное тельце поперек живота слишком скоро. прежде чем услышать задавленный писк, он успевает почувствовать, что кожа мальчишки аномально горячая.       стыд и сожаление охватывает тому, заставляя прикрыться и сразу застыть, напрячься. мечущийся взгляд, оглядев все окружение в поисках путей отступления, останавливается на ненавязчиво придерживающей его руке. не успев оценить, насколько эта идея плоха или хороша, он предпринимает попытку освободиться, пинается, толкается, но все бестолку: хватка только усиливается.       попыток оставлять он будто не собирается, отчаянно дергается, слабыми, дрожащими руками бьет по предплечью. аято растерян, но чтобы собраться, ему хватает лишь услышанного обиженного всхлипа. он, однако, не уступает, притягивает мальчишку спиной к своей груди и наклоняется к красному-красному ушку:       — прошу, маленький, не бойся, — самым вкрадчивым, осторожным, но в то же время ласковым тоном шепчет мужчина. а в груди болит: сложно представить, что испытывает тома, но этот случай нельзя было упускать, кажется, это что-то судьбоносное, что недомолвки между ними может разрешить. главное сделать все правильно. но как это — правильно?       слова на тому явно не действуют: хотя он не вырывается более — его бьет крупной дрожью, он просто в ужасе. невозможно вытерпеть.       мужчина решает идти по протоптанной дорожке. целует в шею, оголившееся плечико и прокладывает дорожку аккуратных касаний губами между ними. «это всего лишь я». тома, кажется, наконец его слышит. но не реагирует. боится.       рукам аято больше не требуется его удерживать, от них требуется лишь ласкать трепетными касаниями живот и грудь: конечно, через одежду, через его, аято, одежду, чтобы не шокировать пуще. «ты в безопасности» — и мальчишка отзывается каким-то бессильным всхлипом, сдается окончательно. у него не остается выбора, кроме как довериться в очередной раз.       — умница, какой же ты умница, — тома откидывает на его плечо голову, и камисато обнаруживает, как плотно зажмурены глаза, и как покраснели щеки, раздраженные непрошенной соленой влагой и всеобъемлющим чувством стыда. — верь мне, пожалуйста, я не сделаю ничего, что принесло бы тебе вред.       мальчишка обнаруживает, что как только к нему возвращается способность слышать, а не пропускать фоном адресованные ему слова, голос камисато, такой уверенный, твердый и надежный, убеждает его с легкостью. обуздать эмоции все еще сложно: он сделал такую некрасивую вещь и попался с поличным, но вместо разочарования и отвращения в свою сторону он получает лишь тепло. как и всегда. он должен верить аято хотя бы из благодарности.       изящная ладонь скользит по худому бедру, наслаждаясь ощущением разогретой нежной кожи. ноги томы сведены, нет, даже скорее плотно сжаты: настолько он не хотел допустить того, чтобы его возбуждение, хоть и заметно спавшее, было обнаружено. но аято жаждал. и при том понимал, что нельзя так сразу, соглашаясь действовать постепенно, так, чтобы мальчику было комфортно настолько, насколько это возможно.       — я знаю, знаю. тебе очень стыдно. ты чувствуешь себя грязным, правда? — снисходительно спрашивает камисато, зная ответ наверняка. от томы следует лишь нерешительный кивок и взгляд, полный раскаяния. — но разве произошло что-то страшное? я не осуждаю тебя, клянусь. это издержка возраста и, полагаю... неразрешенного напряжения между нами.       не нужно было уточнений, чтобы каждый из них все понял.       когда аято тянется за поцелуем, мальчишка покорно приоткрывает рот и тем самым передает все права на владение. камисато этим пользуется с нескрываемой жадностью, напирая, быть может, чуть сильнее, чем стоило. но тому ведет, и он отдается процессу, отдаётся этому невероятному мужчине во всех возможных смыслах.       обласканный сквозь одежду, тома теряется. чувствительность мальчишки концентрируется где-то внизу, на тепле от чужой ладони, скользнувшей меж бёдер. потеряв бдительность, он пропустил момент того, как их ненавязчиво начали разводить, но, спохватившись, вновь зажался.       — что такое, мой хороший? — мальчишка вторит тихое «нет, нет, только не там», стесняется, нет, скорее стыдится. — я сейчас ни на что не посягаю. просто хочу помочь. пожалуйста, радость, не бойся.       с небольшим усилием ему удается раздвинуть стройные ножки, тома не выдерживает позора и прячет лицо в ладонях, не смея оставить даже щелей меж пальцами: ему совести не хватит за этим смотреть.       аято вновь целует его шею. как-то совсем иначе, влажно, не стесняясь чуть втянуть кожу. отвлекающий маневр, примитивный, но всегда срабатывающий.       мужчина наконец задирает футболку, обнажая самое сокровенное и в придачу участок впалого живота. тома влажный, и аято улыбается победоносно: ему все же приятно, ему нравится.       — ну же, позволь мне приласкать тебя, кроха, — с убедительной ноткой шепчет аято, когда в ответ на прикосновение к аккуратному члену тому подкидывает на кровати, а сам он вцепляется в отчаянно пытающуюся подарить ему удовольствие руку. — будь умницей, дай мне продолжить.       тому снова пробирает на дрожь: к счастью, на сей раз от перевозбуждения, отнюдь не от испуга. камисато двигает рукой дразняще медленно, ведь, впервые заслышав напоминающий поскуливание полустон, он принял для себя, как необходимость: этим нужно насытиться. вероятно, это слишком жестоко для пережившего столько всего ради простой разрядки мальчишки, но аято оттягивал оргазм, как мог. то пережмет у основания, выбивая изо рта искренние слезливые мольбы, то остановится, на пару секунд убирая руку и заставляя метаться в поиске прежней ласки.       тома изливается в его руку с каким-то до ужаса трогательным звуком, и аято нужно время на осознание того, что он только что заставил своего мальчика кончить.       на его грудь обессиленно рушится мальчишеское тело, но мужчина решает, что на мягких подушках ему будет куда удобнее. по-хорошему аято следовало бы уединиться с собой на какое-то время, но он, однако, ощущает острую необходимость быть здесь, быть рядом. он отвлекается от созерцания сраженного негой томы лишь чтобы обтереть руку, сразу после ложась с ним рядом.       они просто целуются: долго, лениво, но так сладко. и никто не смеет распускать руки смелее, чем до мягких поглаживаний по щекам. будто через этот необходимый жизненно поцелуй транслируется все, что не было сказано. оба слишком легко мирятся с тем, что что-то между ними резко поменялось — это читается во взглядах глаза в глаза, стоит влюбленным отпрянуть друг от друга.       тома мальчик аято. его радость, нежность и главное сокровище.