Как «Улыбка Императора» двух трусливых дураков свела

      Не то чтобы Минцзюэ не был знаком с причиной, по которой в ордене Лань был настрого запрещён алкоголь. Он узнал об этом ещё в подростковом возрасте, когда вытащил Сичэня погулять в город и поддразниваниями побудил попробовать знаменитую «Улыбку Императора». Чифэн-цзуню хватило этого первого и единственного раза, чтобы навсегда отказаться от идеи пить вместе со своим слабоустойчивым другом. Однако держать Лань Хуаня стабильно в трезвом состоянии мешали различные обстоятельства: то кто-то решил подшутить и подмешать спиртного в напиток, то Сичэнь случайно в спешке или по невнимательности брал чашку с алкоголем вместо чая, то Сичэнь специально выпивал в надежде, что «в этот раз всё должно быть в порядке — тело должно было натренироваться и привыкнуть, ведь должна же формироваться устойчивость, верно?». И Минцзюэ ошибочно и наивно полагал, что если он однажды справился с пьяным Лань, то он уже опытен, знает чего ожидать и как с этим справляться. И каждый раз Сичэнь заставлял его удивляться, усиленно думать, каким образом вернуть друга в постель в сохранности и без свидетелей, и потеть, потому что пьяный друг был очень активным, резвым и по силе не уступавшим главе ордена Не. Лань Хуань каждый раз попадал в новые неприятности или устраивал их кому-то другому, каждый раз нарушал с пару-тройку десятков правил ордена. Однажды Минцзюэ пришёл в голову гениальный, как он считал, план — зачем бегать за Сичэнем, если можно просто не пускать его наружу и связать в крайнем случае? По итогу он всё же отпустил друга на волю, потому что Лань Хуань стал абсолютно несчастным и хнычущим, и переизбыток энергии, который бурлил в нём, не находил выхода. Лучше было позволять Сичэню буянить и носиться вдоволь и просто следить, чтобы он не навредил себе и не переходил границы дозволенного. Лучше, но не легче. Вымотавшийся Чифэн-цзунь не раз ворчал себе под нос о том, что он не соглашался быть нянькой, что он не обязан всё вот это вот делать и терпеть, пока тащил хихикающего или поющего Сичэня, постоянно намеревавшегося куда-то убежать. Если Лань Хуань напивался по собственному желанию, Минцзюэ угрожал, что в следующий раз оставит его одного на произвол судьбы, и все последствия его пьяных похождений будут заслуженными и на его совести. Тем не менее он каждый раз был рядом, бегал за другом, ловил его, возвращал украденное на место, платил случайным ошалевшим прохожим за молчание, пытался спасать вещи и постройки от нанесения ущерба, поддакивал любому пьяному бреду Сичэня, позволял умазывать свою мантию слезами и соплями, разговаривал с другом, как с ребёнком, чтобы отговорить его от чего-либо или наоборот заставить что-то сделать. Минцзюэ казалось, что даже на поле битвы ему не приходилось шевелить мозгами так быстро, как с пьяным Лань Хуанем. Враги были более предсказуемыми. Несмотря на всё ворчание, раздражение, ругательства и угрозы Чифэн-цзунь никогда бы не смог действительно уйти, оставив Сичэня одного. Он любил его, чувствовал за него ответственность, как лучший друг и как старший из них. Его беспокойство не оставило бы его ни на секунду. Где Лань Хуань, в безопасности ли, не подвергся ли нападению, не поранился ли, что уже успел натворить? — вопросы терзали бы его даже во сне. Поэтому Минцзюэ был просто не способен бросить Сичэня в таком уязвимом состоянии. К тому же он нагло соврал бы, если б сказал, что ему абсолютно не нравилось проводить время с пьяным Лань Хуанем. Разумеется, Минцзюэ уставал. Разумеется, он раздражался, когда Сичэню будто не терпелось захлебнуться, сломать ногу, спровоцировать какого-нибудь хищника, выколоть глаз своей же флейтой. Разумеется, он испытывал жуткий стыд, когда случайные люди становились свидетелями пьяных выходок, особенно если в эти моменты Сичэнь начинал говорить о чём-то очень личном или липнуть к другу, как пиявка, и только репутация Чифэн-цзуня и его грозный взгляд заставляли людей поспешно отводить глаза и уходить подальше. И всё же... Пьяный Лань Хуань смеялся так громко и искренне, как не смог бы трезвым даже наедине со своим лучшим другом. Сичэнь доверял Минцзюэ и мог быть с ним самим собой, но многолетняя дисциплинарная выучка и привычка всё равно не давали ему выплёскивать эмоции до конца. Чифэн-цзунь хотел бы слышать этот звонкий, красивый, заразительный смех каждый день. Пьяный Лань Хуань улыбался во весь рот, так широко, что в уголках глаз собирались маленькие морщинки, а его взгляд чуть ли не светился счастьем и энтузиазмом. Минцзюэ едва дышал, не в силах отвести взгляд, и не мог налюбоваться. Каждая ослепительная улыбка заставляла его влюбляться всё больше, хотя больше, казалось, уже некуда. Иногда пьяный Лань Хуань плакал навзрыд: либо по каким-то незначительным мелочам вроде той, что в ясную ночь единственному облачку на небе одиноко, либо из-за воспоминаний из прошлого или усталости от настоящего. Чифэн-цзунь ненавидел слёзы Сичэня, но был рад в такие моменты быть рядом, обнимать, утешать и давать выплакаться вдоволь, потому что он знал — в трезвом состоянии его друг всё держал в себе, и это было плохо. Иногда пьяный Лань Хуань своим поведением едва не доводил Минцзюэ до преждевременного отклонения ци. Сичэнь становился очень тактильным и прилипчивым, как Хуайсан в детстве. На туловище и руках главы ордена Не не осталось ни одного места, которое бы не оказалось жертвой рук чересчур воодушевлённого Лань Хуаня. Чифэн-цзунь мужественно терпел все прикосновения, которые к тому же имели всего лишь дружеский подтекст: хватка на запястье или за локоть, хлопок по спине, шутливый удар кулаком в живот, использование плеча, чтобы не упасть от пошатываний или приступов сильного смеха. Конечно, невинный подтекст не сильно облегчал участь Минцзюэ, который от каждого прикосновения напрягался, желая большего и удерживая себя от ответной тактильности. Всё становилось намного хуже, если пьяное поведение Лань Хуаня переходило на новый уровень, более требовательный к прикосновениям, более шаловливый и похожий на заигрывание. Если Чифэн-цзунь выполнял какой-то каприз Сичэня, тот мог радостно запрыгнуть на его спину и начать тихо говорить на ухо, какой его друг хороший, добрый и заботливый. Упомянутый друг в это время очень старался, чтобы его ноги случайно не подогнулись от тёплых порывов воздуха прямо у его ушной раковины, к которой иногда случайно, совсем мимолётно прикасались губы. Когда Сичэню хотелось срочно рассказать какой-нибудь секрет, он врезался в Минцзюэ, прижимаясь к нему всем телом, клал ладони на его грудь или спину и приближался лицом так близко, что Чифэн-цзунь чувствовал на себе его дыхание. Он замирал, внутренне паникуя, не в силах оторвать взгляд от чужих губ или игнорировать тепло прижатого к нему тела. Ему казалось, что его сердце вот-вот остановится от перегрузки — настолько быстро оно билось. Иногда Сичэнь кружился вокруг него, восхищённо поглаживая то грудь, то живот, то руки и деловито расхваливая, какие у его друга крепкие мышцы, какое статное и сильное тело, какой он вообще сам по себе одарённый и внешностью, и мощным Золотым Ядром, и ростом, и лидерскими качествами, и «Я уверен, что Минцзюэ-сюн также одарён и в других местах». Покрасневшему от шеи до макушки Минцзюэ хотелось просто убежать и запереться в фамильном склепе их ордена. К тому же та самая «одарённость» заинтересованно реагировала на всё происходившее. Тем временем Сичэнь, не подозревавший о страданиях своего друга, беззаботно смеялся и упархивал куда-то, ведомый новой идеей. Однажды Чифэн-цзунь ненадолго упустил Лань Хуаня из виду, а когда нашёл, тот уже вовсю плескался в озере. Завидев своего друга, Сичэнь обрадовался, словно они виделись очень давно, а не несколько минут назад, и выбежал из воды для приветственных объятий. Штаны ситуацию не спасали, потому что они прилипали к ногам и паху, а всё остальное тело поблёскивало в свете солнца от капель воды. Минцзюэ не смел шевелиться, пока Сичэнь пропитывал водой его одежду, и только руки двигались, как у едва восставшего мертвеца, чтобы дать требовательному другу объятия. Чифэн-цзунь пытался абстрагироваться от ощущения кожи под пальцами, от вида тонкой ткани, плотно прилегавшей к телу. У него даже почти получилось уйти в медитативное состояние, когда он почувствовал, как его ноги оторвались от земли, через несколько секунд ощущение полёта — и вот он уже барахтался в озере в тянувших на дно трёх слоях одежды. Каждое сопровождение пьяного Лань Хуаня было испытанием, но в моменты сильной любвеобильности и флирта Минцзюэ мысленно выл в небо. Довольно мучительным был тот факт, что все крепкие объятия и приятные слова, все самые лучезарные улыбки и игривость Сичэнь дарил лишь в неосознанном, неадекватном состоянии. Однако насколько бы печальным не было осознание, что это всё лишь на несколько часов, Минцзюэ не мог не получать удовольствие. Отдельным удовольствием было дразнить друга после пробуждения: давать уклончивые ответы, сохранять интригу, недоговаривать, цокать языком и с ухмылкой качать головой, заставлять думать, будто было совершено что-то очень постыдное, пока Сичэнь краснел, извинялся и паниковал. Чифэн-цзунь понимал, что вёл себя бесчестно по отношению к другу, но не мог удержаться от маленькой мести за пьяное поддразнивание в его сторону. Заодно полчасика паники и неопределённости были наказанием в случае, если опьянение было опять осознанным решением Лань Хуаня. Минцзюэ в любом случае был уверен, что Сичэнь скоро перестанет пугаться после отрезвления, потому что поймёт, что друг никогда не позволит ему совершить что-то действительно плохое и неподобающее, а всё остальное — это просто забавные мелочи. О приставаниях к себе Чифэн-цзунь, конечно, не говорил вообще, потому что не хотел увеличения дистанции между ними, но при этом не обладал смелостью, чтобы признаться в чувствах.       Сегодня Минцзюэ имел право гордиться собой. Он уговорами и небольшой ложью во благо заставил Сичэня отправиться домой в рекордно короткие сроки. Лань Хуань заканючил, что отправится домой только на спине своего друга, и по пути он то слишком сильно сводил руки, надавливая Чифэн-цзуню на горло и мешая дышать, то баловался с украшением в волосах, но это было ничтожной платой за возможность уложить горе-алкоголика спать. И не то чтобы Минцзюэ был сильно против катать его на спине. Возвращение в Облачные Глубины прошло тихо, без свидетелей. Минцзюэ добрался до спальни, закрыл двери и с облегчением усадил главу ордена Лань на кровать. Талисманы тишины были прикреплены к стенам на случай, если упомянутый глава снова войдёт в активную фазу и начнёт буянить. При попытке снять чужую обувь Минцзюэ чуть не получил носком сапога в глаз, потому что Сичэнь болтал ногами, как ребёнок, и помогать явно не собирался. Глава ордена Не ругнулся и мысленно задался вопросом, какое божество он так прогневил, чтобы переживать такие муки, но всё же справился со своей задачей и заставил друга лечь. Чифэн-цзунь сидел на краю кровати с намерением дождаться, когда Сичэнь уснёт, прежде чем возвращаться в свою гостевую комнату. Лань Хуань тем временем смотрел на него с совершенно глупым и неопознаваемым выражением лица. Минцзюэ вздохнул. — Спи. Сичэнь хихикнул, схватил друга за запястье, но послушно закрыл глаза. Глава ордена Не проследил, как всё тело Лань Хуаня через пару минут обмякло, дыхание стихло, черты лица расслабились. Хватка на его запястье ослабла, и он второй рукой погладил тыльную сторону ладони Сичэня, а затем поднялся. Рука Лань Хуаня поднялась вместе с ним, и Минцзюэ ожидал, что пальцы разомкнутся и она вот-вот упадёт обратно на кровать. Чифэн-цзунь едва подавил позорный вскрик, когда совершенно внезапно хватка на запястье стала каменной, и его самого дёрнули обратно с достаточной силой, чтобы он упал прямо сверху на Сичэня. Минцзюэ едва не ударился подбородком о чужую грудь и тут же попытался встать. В то же мгновение две руки легли поперёк его спины и надавили, прижав к телу под ним. — Сичэнь, чтоб тебя!.. — начал возмущаться глава ордена Не, но когда поднял голову, увидел, что на лице его друга ни единого признака бодрствования. Он спал. Чифэн-цзунь расслабился и решил немного подождать, когда сон Лань Хуаня станет крепче, однако со временем ничего не изменилось. Он два раза упирался руками в кровать, чтобы поднять себя, один раз просто попытался выскользнуть в сторону из-под рук, но все три попытки бегства, едва успев начаться, тут же заканчивались провалом. Тело недовольно хныкавшего Сичэня было абсолютно расслаблено, даже руки не дрожали от напряжения или хоть какого-нибудь усилия, но Минцзюэ всё равно не хватало сил выбраться из живой клетки, в которую его заключили. Он вообще-то был далеко не слабым заклинателем, даже если считать чистую физическую силу без мощи Золотого Ядра. И это было не тщеславием, а фактом. Он знал свою силу. Тем не менее руки, плотно лежавшие на нём, даже не дрогнули, когда он действительно старался приподняться. Это была несокрушимая хватка. — Чёртовы руки ордена Лань, — пробурчал Минцзюэ и усмехнулся. — Это твой орден должен сражаться саблями вместо лёгких мечей. Он ещё несколько раз довольно громко позвал Сичэня, чтобы разбудить, но это было бесполезно. Непробиваемый сон. Он сдался. Ему оставалось только расслабиться и разместить свои ноги как-нибудь поудобней для сна. Кровать будет запачкана землёй с его обуви. Минцзюэ рассудил, что это будет виной Сичэня. Смущение, которое ожидает трезвого Сичэня, когда он обнаружит в своей кровати и на своём теле мужчину, тоже будет его виной. Вообще во всей этой ситуации был виноват Сичэнь, потому что он опять напился, ещё даже раньше, чем Чифэн-цзунь пришёл к нему. Он не успел отговорить друга от этой затеи. Опять же, не то чтобы Минцзюэ был против поспать здесь. Тело не такое мягкое, как кровать, спать в трёх слоях одежды было жарковато, наплечники неприятно давили, из-за недвижимых рук невозможно было даже пошевелиться, чтобы поменять положение. Однако это был Сичэнь. Минцзюэ лежал на Сичэне, и этого единственного, но главного фактора ему хватало, чтобы быть довольным и не обращать внимания на минусы. Грудь под ним равномерно двигалась от дыхания, и он положил на неё щёку, закрыв глаза. Его окутал свойственный Лань Хуаню приятный аромат и остаточный запах травы, в которой его друг успел поваляться. Объятия одновременно грели душу и причиняли боль. С одной стороны, Сичэнь даже во сне отказался отпускать Минцзюэ. Лань Хуань не мог в тот момент контролировать своё тело, но его подсознание всё равно как-то знало и чувствовало, и оно требовало присутствия Минцзюэ рядом. С другой стороны, это происходило опять же из-за одурманенного алкоголем сознания. Они никогда не делили одну постель, Сичэнь никогда не просил друга даже просто побыть рядом ночью. Засыпая, Чифэн-цзунь печально подумал о том, что скорее всего проснётся один. Он хотел бы проснуться с Лань Хуанем всё ещё под ним или сбоку. Он хотел бы просыпаться с ним рядом каждое утро, раз уж на то пошло. Возможно, у него всё ещё был шанс, если Сичэнь становился таким нуждающимся в Минцзюэ, когда был пьян? Если верить словам, что алкоголь вытаскивает наружу правду, то у Чифэн-цзуня была надежда.       Внутренние часы Сичэня разбудили его вовремя, несмотря на поздний отход ко сну. Кроме слабой головной боли, его ничто больше не беспокоило. Разве что ему было почему-то тяжело пошевелиться. Когда он сонно прислушался к ощущениям, он почувствовал под руками чьё-то тело. По идее его должно было испугать присутствие чужака в его постели, но шестое чувство молчало, не чуя опасности. Шоюэ, лежавший на столе, тоже не беспокоился. Лань Хуань чувствовал себя комфортно и запах был каким-то родным и знакомым. И ещё почему-то пахло травой. Когда Сичэнь открыл глаза, он тихо ахнул от удивления, уперевшись взглядом в чужую макушку. Минцзюэ посапывал на его груди. Одной рукой он обхватывал его бок, а вторая лежала слабо сжатая в кулак рядом с лицом. Лань Хуань на мгновение улыбнулся, умилившись этому зрелищу, потому что сравнил своего друга с младенцами, которые тоже часто спали с кулачком у рта. Его улыбка быстро померкла от растерянности. Как они оказались вместе в кровати? Сичэнь понимал, что дело в алкоголе, который он принял вечером, потому что слабая головная боль и жажда были характерными, а также он совершенно не помнил, как ложился в постель и что происходило до этого. Они оба в полном облачении, причёски не расплетены, а Чифэн-цзунь был даже в обуви. Что произошло? Он предложил Минцзюэ поспать вместе, и тот согласился? Или он заставил его лечь к нему? Или Минцзюэ сам лёг на него, а он был слишком пьян, чтобы не позволить ему? Сичэнь сразу же отверг последний вариант, как невозможный. Был ли сам Минцзюэ пьян? Тоже вряд ли. Ему для беспамятства нужно было выпить намного больше. Лань Хуань не знал, куда теперь деваться. Он не мог несколько часов ждать, пока Чифэн-цзунь проснётся — дядя бы хватился его. Но и будить своего друга он тоже не хотел. Он должен позволить отдохнуть человеку, который в очередной раз ночью присматривал за ним. К тому же Сичэнь чувствовал себя хорошо. Вес Минцзюэ на нём был приятен, его тепло грело не хуже одеяла. Немного повернув голову, Лань Хуань заметил, что Чифэн-цзунь даже не хмурился во сне. Лежавшая рядом с Шоюэ Бася тоже была спокойна. Казалось, Минцзюэ было комфортно. Главе ордена Лань так и захотелось погладить друга по голове или спине, но он сдержался. Однако некомфортно вдруг стало самому Сичэню, и возникшее утреннее неудобство заставило его покраснеть. В принципе, это всё было естественно, не было поводов для волнения, кроме одного — утреннее неудобство находилось под животом Минцзюэ. Лань Хуань накрыл глаза тыльной стороной ладони, словно устыдившись какого-то невидимого наблюдателя. Это всё было неправильно. К чёрту сон, он должен был спихнуть друга с себя. Вдруг Минцзюэ вообще оказался здесь против воли, но был слишком уставшим, чтобы что-то предпринять? Он проснётся, а на нём нежеланные руки, а в живот упирается... Он проснулся. Сичэнь с замиранием сердца наблюдал, как через несколько мгновений после того, как он убрал со спины друга одну руку, Минцзюэ пошевелился, издал какой-то недовольный звук и начал шевелиться активнее. На него уставились сонные глаза. Затем глаза немного расширились, а на щеках появился слабый румянец. Сичэнь пытался подавить на лице панику, потому что «О боги, он почувствовал». Минцзюэ пытался подавить на лице панику, потому что, чёрт возьми, он почувствовал и начал реагировать в ответ. Они оба отвели взгляды друг от друга, молчаливо придя к единому решению — просто ничего не говорить об этом. Не обращать внимания, конечно, не получится, но можно не акцентировать. — Доброе утро, — первым заговорил Чифэн-цзунь. — Доброе утро. Минцзюэ-сюн... Расскажи, как получилось, что мы спали вместе. Только без твоих обычных увиливаний и шуток. — Ты выпил, мне опять пришлось бегать с тобой по лесу. Я вернул тебя сюда и уложил спать, но ты схватил меня за руку, когда я собирался уйти, и опрокинул на себя. Ты умудрился сделать это, будучи уже во сне. Я пытался выбраться, но твои загребущие руки, знаешь ли, оказались мне не по силам. Минцзюэ усмехнулся, но быстро посерьёзнел, когда вспомнил, что вообще-то всё ещё лежал на своём друге, который наверняка был не в восторге от этого. Он пошевелился, начав подниматься, но почувствовал, что рука всё ещё лежала на его спине. — Могу я подняться? Сичэнь тоже только сейчас опомнился, что всё ещё обнимал Чифэн-цзуня рукой. Чувство вины накатило на него. Конечно Минцзюэ хотел слезть, он ведь заставил его лечь на себя и удерживал там. Почему его друг должен был терпеть это из-за его эгоистичных желаний и глупости? — Да, да, конечно, я всё понимаю, — он поспешно убрал руку, но тут же схватил друга за предплечье. — Извини, что заставил тебя... — Не переживай об этом, всё в порядке, — он не мог выносить этих виноватых глаз. — Я просто знаю, что тебе некомфортно, поэтому не хочу... — Погоди, но тебе некомфортно, признай. Я понимаю почему, я... — перебил он, и следом перебили уже его. — Нет, всё в порядке, не заставляй себя, ты... — Почему ты считаешь, что именно мне некомфортно? — растерянно спросил Лань Хуань. — А тебе разве комфортно? — приподнял брови Минцзюэ, уверенный в отрицательном ответе. — А тебе?.. Чифэн-цзунь, так и не успевший подняться с Лань Хуаня, со вздохом спрятал лицо в ладони. Он запутался. Он ненавидел бессмысленную болтовню на межклановых конференциях, но с другом был более терпелив. Иногда они дурачились таким образом или спорили, но всему был предел. Вопрос, к тому же, на самом деле был серьёзный. Возможно, сейчас настал тот самый момент, когда нужно было набраться решительности и смелости, приготовиться к любому исходу и достойно встретить его. Неопределённость висела между ними довольно долго, и всем стало бы легче, если бы её развеяли. — Два идиота, — подытожил Минцзюэ со смешком и убрал руку от лица, посмотрев на Сичэня. — Мне это немного надоело. Давай проясним кое-что. Лань Хуань нерешительно и всё ещё с виной в глазах кивнул. — Я не злюсь на то, что ты заставил меня использовать тебя в качестве подушки. Я действительно в порядке. Хорошо? Сичэнь издал звук, подозрительно похожий на «мгм» его младшего брата. Это было забавно, и уголок губ главы ордена Не на мгновение дёрнулся вверх. — Сейчас мне важно знать, как отнёсся к этому ты. Вот ты проснулся и увидел меня, спавшего на тебе. И ты не знал, почему это произошло. Было ли желание скинуть меня? Честно. Сичэнь начал понимать, к чему шёл разговор. Он понимал, что эту тему нужно было рано или поздно поднять. И первым её поднял Чифэн-цзунь, что, собственно, не было удивительным. Человек действия. И Лань Хуань запаниковал. Всё, что они сейчас скажут, фактически будет признанием. То, как он ответит сейчас, будет его признанием. Хотел ли он признаться и раскрыть свои чувства? Если чувства окажутся взаимны, то они обретут счастье. Если невзаимными, то они останутся друзьями, конечно, но осадок... Они всегда будут помнить об этом, может быть даже немного увеличат дистанцию, чтобы не смущать друг друга. Он должен быть смелым сейчас. Если Минцзюэ смог решиться начать этот разговор, то Сичэнь должен решиться продолжить. Чифэн-цзунь заметил отразившееся на лице друга волнение и захотел немедленно прикоснуться к его щеке или руке и успокоить, но нельзя было сейчас. Можно или нельзя будет потом — зависит от итогов их разговора. — Я подумал об этом, — наконец-то ответил Сичэнь, — когда осознал, что ты не захотел бы проснуться в подобной ситуации. Но лично мне было комфортно. — Я пытался выбраться по этой же причине. Боялся, что когда ты протрезвеешь, тебе будет неуютно. В их глазах засветилась надежда. Они оба сами не чувствовали никакого отторжения от совместного сна, но думали при этом о благополучии другого. Однако правильный вопрос всё ещё не был задан. Нормальное отношение к близкому телесному контакту ещё не гарантия романтических чувств. Они друзья с детства, в конце концов, почти братья. Сичэнь задумчиво уставился в пустоту, а затем немного нахмурился. — Что такое? — Я подумал, что Минцзюэ-сюн, возможно, чего-то мне не рассказывал, — Лань Хуань посмотрел на своего друга. — Если в этот раз я был таким...приставучим, значит, мог быть и раньше. Я уже делал что-то подобное, верно? — Ну, в кровать ты меня затащил впервые, — хмыкнул Минцзюэ, наблюдая, как щёки Сичэня чуть краснеют. — Но в целом... Да. Не извиняйся. Лучше скажи мне, ты всё ещё в порядке? Мы уже несколько минут так лежим и разговариваем. — Всё хорошо, — заверил Лань Хуань и почувствовал, как его сердце забилось быстрее, предвкушая следующий вопрос. Или это было чужое сердце? Сейчас, когда они были так плотно прижаты друг к другу, сложно было разобрать. — Ты бы... Ты бы хотел, чтобы так было чаще? — Я бы хотел, чтобы так было всегда, — его голос был тихим и немного дрожащим от волнения. Он почувствовал грудью чужой резкий вздох. Слова застряли у Минцзюэ в горле, и ему пришлось приложить усилия, чтобы взять эмоции под контроль и всё же ответить. — Как и я. Они молча смотрели друг на друга долгие секунды, почти не моргая. Их лихорадочное сердцебиение слилось вместе и звучало в унисон, и дыхание у обоих сбилось от шока, волнения и неверия, что происходящее было наяву. Они оба были измучены несколькими годами мыслей о невзаимности чувств, страха испортить дружбу, поисков каких-то намёков в поведении и постоянным одёргиванием себя, когда появлялась слабая надежда: «Не выдумывай лишнего», «Это ничего не значит». Чифэн-цзунь, смело начавший этот разговор, растерял прыть и явно был не в состоянии сказать что-либо ещё. Сичэнь об этом знал и был готов перехватить инициативу, к тому же в глазах его друга всё ещё была тень сомнения. Сердце Лань Хуаня наполнилось жалостью и сожалением. Сколько всего он успел натворить в беспамятстве, чего Минцзюэ желал бы в реальности, но был вынужден каждый раз напоминать себе, что это всего лишь пьяный бред? Конечно, ему сейчас было тяжелее поверить во взаимность. И Сичэнь был просто обязан убедить его. — Да. Я бы хотел засыпать, чувствуя твоё тепло и дыхание, и каждое утро, открывая глаза, видеть твоё лицо. Я бы хотел не выпускать тебя из объятий. Я почти уверен, что действительно имел в виду всё, что мог говорить тебе после «Улыбки Императора». — Сичэнь, но ты ведь даже не представляешь... — Минцзюэ начал краснеть, и это было очаровательным зрелищем для Сичэня. — Я могу предположить. Ты заботливый, добрый, надёжный, красивый, сильный, у тебя приятный голос. Какие ещё твои качества мне перечислить? Я не мог не влюбиться в тебя. Ты лучший для меня, встречи с тобой — моя самая большая радость в жизни, с тобой я искренне улыбаюсь и чувствую себя свободным и счастливым. Признаюсь, ты вызываешь у меня не только приличные мысли, и твои губы... — Чёрт, Сичэнь, — Минцзюэ спрятал лицо в груди Лань Хуаня, — замолчи. Я не справляюсь. Это слишком. Он много чего слышал во время пьяных приключений своего друга, но услышать такое, зная об искренности слов, было чем-то, что он не мог вынести сейчас. Не всё сразу. Его и так уже затапливало любовью, облегчением, радостью и теплом, и этого было слишком много, так ещё и Сичэнь решил добить его словами... И ещё имел наглость тихо засмеяться над ним. — Прости. Я не знал, что тебя можно так легко смутить. В качестве извинения Лань Хуань вернул руки на спину Минцзюэ и начал успокаивать его ласковыми поглаживаниями, предоставив время на привыкание к мысли, что он любим. Чифэн-цзунь успокоился и разомлел под его ладонями очень быстро и чуть не уснул снова. Сичэнь хотел бы лежать с ним целый день, но это было невозможно. — Минцзюэ. — Мм? — Мне нужно привести себя в порядок и прогуляться по территории, иначе меня потеряют. Всё-таки сейчас время подъёма в Облачных Глубинах. Ты можешь остаться здесь и поспать. В спальню никто не зайдёт. — Хорошо, я понял. Чифэн-цзунь нехотя приподнялся на руках, и в этот момент Лань Хуань взял его за предплечья и слабо потянул на себя, предлагая, но не требуя. Разве была в этом мире хоть малейшая вероятность, чтобы Минцзюэ отказался? Он прополз вперёд и навис над лицом Сичэня, удерживая себя на одном локте, а вторую руку использовал, чтобы погладить своего друга и возлюбленного по щеке большим пальцем. Лань Хуань улыбнулся ему и за заднюю сторону шеи притянул ближе. Минцзюэ почувствовал тёплые губы на скуле, кончике носа, а затем и на собственных губах. Не было никакой животной страсти, когда дыхание становилось трудным, переплетались языки и сталкивались зубы. Всё это могло подождать более подходящего времени, а сейчас был спокойный момент для неспешных, коротких прикосновений и мягких, едва ощутимых покусываний. Неторопливое и аккуратное знакомство по-новому, уже в другом качестве друг для друга, возможность проявить нежность. Немного отстранившись, они обменялись взглядами, полными тихого счастья и обожания, и молча прижались лбами. Каждый чувствовал особую атмосферу приятных перемен и завершённости. Они только что перешагнули черту и вышли на другой, долгожданный уровень взаимоотношений. Они проживали этот момент без слов, просто наслаждаясь близостью друг с другом. Через некоторое время Лань Хуань обхватил ладонями лицо Минцзюэ и немного отстранил от себя. — Мне нужно идти. Сичэнь помотал головой из стороны в сторону, потеревшись кончиком носа о нос возлюбленного. Суровый Чифэн-цзунь фыркнул и отвернулся, пытаясь не показать, как это милое и чересчур «слащавое» действие выбило его из колеи и заставило покраснеть. — Иди уже, — буркнул он, тем не менее не сумев до конца сдержать улыбку. — Иначе твой дядя скоро вломится сюда и побьёт меня за то, что я заставляю его племянника нарушать правила. — И он будет отчасти прав, — хохотнул Сичэнь. — Если бы не ты, у меня бы не было причин валяться в постели. — И чья это вина, что я здесь оказался? — возмутился Чифэн-цзунь, отстаивая свою непричастность. По весёлому огоньку в глазах было понятно, что его на самом деле всё устраивало. Лань Хуань прекратил шутливые пререкания внезапным перекатом. Оказавшись сверху, Сичэнь последний раз чмокнул Минцзюэ в губы и пошёл приводить себя в порядок. День начинался отлично.