"Зарисовки о разной любви"

      Аято сегодня явно не в настроении. Тома понял это сразу, еще стоя на пороге, когда слегка встревоженный взгляд его зеленых глаз встретился со взглядом синих, источающих хорошо заметное раздражение.       "Он зол. Ужасно зол," — шевелится с трудом уловимая мысль где-то на задворках сознания. Пальцы будто бы коченеют сами собой. "Блять. Шнурки. Сука! Я же не могу их так развязать. Он не должен заметить. Пожалуйста. Ну не сейчас! Можно мне хотя бы в душ сбегать?" — губы дрожат. Да чего уж там...все его тело бьет дрожь, к счастью, неплохо скрываемая под офисным костюмом. Обычно такой ненавистный и жаркий, он кажется теперь бедолаге защитным коконом, стеной, способной уберечь его от чего-то ужасного.       Время. Тома точно знает, что нужно, просто катастрофически необходимо, потянуть время. Даже несколько секунд — и те могут дать ему чуть-чуть расслабленно выдохнуть под горячими струями в ванной. И плевать, что потом будет ох как нехорошо. Абсолютно плевать. Важнее забыться на минут так десять или пятнадцать.       — Ха-ха, прости, — с опаской сглатывая, Тома быстро разулся и заключил возлюбленного в самые что ни наесть крепкие объятия, на которые только был способен. Голос его едва заметно подрагивал. — Менеджер задержал в офисе. Знаешь же, что мне поручили тот долбанный проект. За него еще должен был зам взяться, но предпочел свалить в командировку в Австрию.       Это вовсе не ложь — чистая правда, и от этого только хуже становится. Если бы он лгал, то это бы могло дать некоторую свободу действий. Во лжи можно было очень даже ловко за что-то зацепиться, ухватиться и выкрутиться. Правда же будто бы такую чудную возможность нагло отбирала и оставляла буквально безоружным.       "Если я скажу, что потом забежал за кофе, то что будет? Какой окажется реакция? Я не могу быть точно уверен в своих предположениях."       Страх такой липкий и ледяной. Возникает впечатление, что он проникает под кожу, растекается по всем венам в теле и вживается в костную ткань. От этого по-настоящему больно и до тошноты мерзко. Хочется просто взять и выблевать все внутренности прямо на до блеска отмытый пол, к ногам напротив стоящего.       — За что ты извиняешься? Все же нормально. Ты пришел домой в любом случае, — с очевидно притворным удивлением возразил Аято, также приобнимая, скользя руками на талию. — Правда, нет ничего такого уж ужасного в том, что ты приходишь поздно. Да, это просто один из минусов твоей работы.       "Руки. Убери их, пожалуйста. Меня в самом деле тошнит от твоих прикосновений."       Сердце бешено бьется где-то не то в горле не то в пятках. Кровь пульсирует в висках. Дыхание становится слишком уж прерывистым. Волна слабости и жара накрывает полностью, заставляет прямо-таки обмякнуть в только на первый взгляд нежных объятиях.       "Ни черта они не нежные! Держу пари, что окажись эти руки на моей шее, я бы уже не дышал совершенно," — сдавленный смешок вырывается из груди несчастного, сопровождается маскирующим покашливанием.       — Ну-ну, я прекрасно вижу, что ты злишься.       Тома смелый. Действительно смелый. Или же немного недалекий. Здесь сложно сказать точно.       "Станешь ли ты опровергать мои слова или решишь подыграть?" — стоять на ногах так сложно. Ожидание отбирает силы.       Взгляд синих глаз под тенью ресниц пугающе смягчается, отдает нотками какого-то доселе неизвестного безумства. Контур губ на мгновение вздрагивает, образует теплую улыбку, которая, вероятно, должна успокоить, однако на деле имеет совершенно обратный тому эффект.       Тома готов упасть на месте, забиться в истерике вот тут же в паре сантиметров от "причины" этой самой истерики, которая с огромной долей вероятности как всегда будет лишь молчаливо ожидать.       "Конечно. Он в какой уже раз скрестит руки на груди и будет смотреть на меня сверху вниз так, будто я какая-то никчемная букашка," — между делом украдкой поднимает взгляд на Аято. В груди что-то сжимается. В горле ком. "Почему ты не можешь меня просто нормально любить? По какой такой причине ты, сука, так издеваешься надо мной?" — слова готовы сорваться с языка, но тот прилипает к небу.       — Злюсь? — хватка усилилась.       — Да, мне мерещится?       "Прошу тебя, просто скажи уже что-нибудь честно! Гораздо хуже томиться в гребанном ожидании. Как ты это не понимаешь? Либо же понимаешь и таким образом смеешься."       — Ха-а-а, — Аято как-то отчасти устало выдохнул. Молча вперил взгляд в уже мокрого от жара бедолагу, отчего внезапно довольно усмехнулся. Боже, какое же блаженство возникло на этом идеальном приятном в своих чертах лице, когда его обладатель теперь окончательно осознал то, насколько же напуган, растерян и дезориентирован перед ним человек.       "Нет, пожалуйста. Пожалуйста! Не молчи же ты, черт тебя дери!" — Тома упирается ладонями в грудь того, безуспешно старается оттолкнуться, высвободиться.       И ему удалось это. Аято неожиданно ослабил хватку, из-за чего активно вырывающийся по инерции "отлетел" на несколько шагов спиной вперед, столкнулся поясницей со стеной.       — Поздравляю, — убрав руки за спину, оппонент неспешно, однако крайне уверенно принялся наступать на того. — Придурок, чего ты добивался всем этим? По-настоящему тупой или прикидывался? Не знаю, что из этого является правдой, но если второе, то ты справился просто превосходно. Мне похлопать тебе? Браво! Так умело вывел меня из себя. Поразительный талант, Тома.       — О, так ты на самом деле взбешен? Пф, ты реально в бешенстве, — нервный смех все же не сумел более покоиться где-то внутри и сорвался с прикушенных до крови губ, разнесся по квартире и замер, упав под ноги двоих.       "Блять. Да ты меня сейчас убьешь. Бля, бля, бля! Я точно буду лохом, если это не подарит мне облегчение тоже."       Аято хмыкнул.       — Разрешишь мне посмеяться тоже? — прикрыв рот рукой, резко сделал еще один шаг и поставил обе руки по бокам от Томы. — А то эгоистично одному кайфовать от ситуации, не думаешь?       — Смейся конечно.       "Пиздец как стремно. Я не подумал о том, что может меня угандошить более чем болезненно."       Смеяться тот, однако, не стал. Наоборот. Всякая прежняя веселость исчезла без следа, уступая место какой-то холодной решимости, откровенно садистичному желанию придушить объект обожания.       "Если я возьму его сейчас за горло, станет ли он молить о пощаде?"       Огонек азартности, интереса вспыхнул в глубине глаз, но тут же потух.       "Нет, он же такой весь гордый и непрошибаемый. Маловероятно, что мне удастся таким образом добиться желаемого." — Аято тяжело дышит. Так мало воздуха вдруг оказывается вокруг. "А что если..." — рассеянный взор скользит по всей рядом находящейся мебели, цепляется за дверь на кухню.       — А пойдем-ка за мной.       И Тома идет — тащится за ним следом. Упирается, свободной рукой силится дотянуться до дверной ручки, но попытка с оглушительным грохотом проваливается. Задевает все по пути: ваза вдребезги, цветочный горшок усыпает пол землей и грязью, стакан воды улетает куда-то под шкаф в паутину и пыль.       Паника с каждой секундой все больше и больше накатывает, вынуждает наконец пойти чуть ли не на крайнюю меру: несчастный с размаху падает на колени, пытается укусить держащую теперь уже оба запястье руку, порывается кричать. Услышит ли его кто-нибудь с такой чудесной шумоизоляцией?       — Да заткнись ты уже.       Алый от пощечины след быстро разливается болью по всему лицу. Очередной крик затихает еще где-то в горле, вырывается же только едва-едва различимый хрип.       — У меня и без того башка раскалывается уже от этого дерьма с тобой, — приложив ко лбу ладонь, Аято опустился на диван, дернул на себя до смерти напуганного. — Вот скажи мне, — одними только кончиками пальцев взялся за блондинистые пряди, притянул поближе, — на кой черт ты устроил этот концерт? Экстрима захотелось? Тупица.       Тот отрицательно качнул головой. Вихрь эмоций все еще не отпускал.        — Ладно. Успокойся уже.       Тишина. Практически полная тишина, нарушаемая одним только мерным ходом часов на стене.       Тома замер. "И это все?" — немой вопрос останавливается на кончике языка. Почему-то от этих трех слов хочется плакать еще больше, нежели когда его тащили до сюда. Вероятно, в тот момент преобладал страх за свою собственную жизнь, а теперь затих, дал свободу прежней горечи от безысходности.       "Блять, все же просто повторяется. Всегда он ограничивается несколькими ударами, а потом говорит успокоиться," — жгучая безвыходность щемит в груди. Нет никакого желания даже взгляд немного поднять, убедиться, что все закончилось на сей раз.