между нами давно есть прямая линия
16 апреля 2022 г., 23:22
Мы прошли через всё с тобой пару раз — И вместе дальше пойдём, ещё раз пройдя. Пусть сломалось перо, струна порвалась: Если песня — о любви, значит, про тебя.
Запланированная съёмка с Лёшей проходит как никогда замечательно — Арсений даже сам себе удивляется, когда возвращается домой, не заработавшись и не по пустым улицам. Обычно его захватывает сам процесс — ему не столько нравится смотреть на получившиеся фотографии, сколько погружаться в ситуации, работать со светом, жить перед объективом. Подумать только, а ведь когда-то он и не представлял, что это можно любить так сильно. И тем не менее сейчас за окном уже темно, заснеженные улицы становятся опаснее из-за неубранных сугробов на окраине города, и до центра ехать приходится в три раза внимательнее. Лёха на пассажирском увлечён телефоном, и Арсений с лёгким уколом сердца думает, как, наверное, здорово, не оглядываясь и не пряча экран, переписываться с любимым человеком. Впрочем, он тут же себя одёргивает — ну кто будет в его телефон всё время лезть, это просто его внутренняя паранойя, развившаяся ‘благодаря’ особенно активным поклонникам, заставляет прятать экран и уменьшать яркость. Антон вот подобным не занимается, насколько Арс может судить… Кстати об этом… Он тормозит на очередном светофоре и бросает взгляд на приборную панель. Семь вечера. Они и правда досняли раньше, чем он планировал — в изначальной задумке он возвращался домой не раньше девяти и, заёбанный, падал в кровать, сонно ожидая сообщения «закончили» от Антона. Корзов отрывается от телефона и мельком оглядывает местность, проверяя, сколько времени ещё ехать — Арсений видит это краем глаза, не фокусируется даже, погружённый в расслабленно-напряжённое состояние. Так бывает после продуктивной работы или удачно исполненной задумки — мысли плавают, не особенно цепляясь и не оформляясь ни во что конкретное. Где-то внутри медленно поднимается что-то неуютное, и Арсений отгоняет это от себя, стараясь удержаться в спокойствии подольше. Он и так постоянно нервный и дёрганный, не хочется погружаться в это снова. — На перекрёстке тормозни, ладно? — подаёт голос Лёша, слабо отмахиваясь в нужную сторону. — Аня погулять собралась, встречу. — С аппаратурой-то? — Арсений косит глаза, но спрашивает не с осуждением и даже не с сомнением — просто любопытство, он же знает, что всё, с чем Лёха таскается на МК и съёмки весит как добрая дорожная сумка на недельку. — Да чё там, мы привыкшие, — улыбается Лёша и Арс не может не усмехнуться в ответ, сворачивая к обочине в нужном месте. — Давай, до встречи. Пиши, чё как. — Да, пока, Лёх. Ане привет. Тот только легко салютует, вытаскивая сумку с заднего сидения, жмёт руку и теряется за огромным сугробом чёрной тенью, исчезая где-то за фонарём. Арсений мельком недовольно думает о том, что снег для пешеходов можно было бы и почистить — чисто бытовая мысль, с которой и не сделать ничего, она просто есть где-то фоном. Куда занимательнее оказывается бороться со стукнувшей на почве лёгкой зависти идеей приехать в Москву на сутки раньше запланированного. По большому счёту дела у него в Питере есть всегда, но в данный момент приехать снегом на голову зудит в кончиках пальцев — ещё слабо, но Арсений себя знает, уже через час будет буквально держать себя в руках. А стоит ли? Возможно да. Возможно он там сейчас Антону в целом нахуй не сдался — он знает, как тот горит проектом, как зажигается и крутится в работе, лишь бы сделать круто, сделать быстрее и наконец-то всем показать. Ближайшие несколько дней Шаст будет выкладываться также, как и команды — полностью всего себя отдаст, до капли выжмет. Это потом уже Арсений будет сидеть рядом с молчащим Антоном, аккуратно касаться и тоже молчать — после сильных встрясок, после большой отдачи эмоций хочется тишины, они все это знают уже достаточно давно. А Антон же сам по себе спокойный очень — это на сцене он зажигалка, подпаляет всех вокруг легко, словно колёсиком чиркает, сам зажигается и других греет. Потом он будто в энергосберегающем режиме всё время — от сцены до сцены, от проекта до проекта, от игры до игры. И вот в это самое «от и до» Шаст по большому счёту уязвимее всего. Потому что в это время включать профессионала не хочется, потому что ограждать себя от камер и людей улыбкой и шутками нет сил. И в такие моменты Арсений особенно сильно ценит, что ему доверяют быть рядом. Но пока Антон там, в Москве своей, горит, Арс почти чувствует его энергию через километры — наверняка же они там гоняют форматы на школе вотпрямщас. Мешать не хочется. Мешать-то не хочется, а приехать хочется — до покалывания в кончиках пальцев. В номер отеля же Шаст вернётся сто процентов заполночь, последний день всё-таки, команды утверждаются, финальные прогоны идут, работа кипит. Последние двадцать часов перед съёмками обычно самые мандражные и одновременно муторные — куча деталей вдруг оказывается неучтённой, что-то не работает, чего-то нет, кто-то тормозит, кто-то летит вперёд паровоза. Арсений знает — ещё бы не знать. И Антон там наверняка нервный будет ходить завтра утром, а вернётся в номер, так и вовсе померкнет, сохраняя энергию для целого дня съёмок. И его бы не трогать в таком-то состоянии, не тормошить, чтобы выспался и завтра свежий-здоровый работать смог. Арсений постукивает пальцами по рулю, слушая мерное тикание поворотника. Последний Сапсан уйдёт без десяти девять, но на Ленинградском он будет только в половине первого, а значит до отеля доберётся к часу. Вероятность, что Антон будет спать не такая уж большая — скорее всего от напряжения и постоянного физического выматывания просто не сможет уснуть, опять будет до трёх часов сидеть в телефоне, а потом слушать тихое цокание визажистов. Может всё-таки стоит приехать? Если он приедет, то Антон точно ляжет с ним вместе спать, потому что не упустит шанса получить свою внеплановую дозу тактильности. Арсений знает, что Антон тактильный. Иногда тактильный сверх меры, настолько, что в порыве может не заметить, как перейдёт с кем-нибудь где-нибудь границы. Тогда уже после, анализируя произошедшее, Антон медленно начинает себя за это грызть. Поначалу Арсений злился — на саму тактильность, на её внезапные проявления, порождающие слухи. Стереотипы в голове сидели слишком прочно, и лишнее прикосновение, задержавшееся дольше нужного и вызывающее кучу эмоций не только у них, но и у поклонников, раздражали. И Арсений срывался — на Антоне. Черт его знает, как они смогли это преодолеть — иногда Арсу кажется, что он бы, наверное, не смог довериться человеку, который отталкивал его сразу после проявленных эмоций. А Антон сделал — иногда Арсений воскрешает в голове эти мысли, и едва держится, чтобы не пойти извиняться за прошедшее. А ещё у Антона бывают дни, когда он тактильный отчаянно. Во время истощения, которое вот ещё немножко и легко может стать хроническим, во время навалившейся работы. После долгого расставания. В голове у Арса это всё ещё звучит как что-то нереальное, особенно по отношению к ним двоим, но он себя одёргивает, не позволяя обесценивать чужие необходимости. Он и сам скучает — сильно и всегда. Только если по нему сложно что-то сказать по-настоящему, он же крутится вечно словно вокруг своей оси, создаёт вокруг шум и хаос, стараясь скрыть за этим себя реального, то Антон другой. Антон спокойный — Арсений до сих пор удивляется сочетанию несочетаемого в этом человеке. Антон немного хмурится, листая ленту в инсте, пустым взглядом скользит по постам, зарывается глубже носом в ворот собственного худи. А потом замечает Арсения — и свежеет. Не как на сцене, не широко и не на публику, а как-то тихо, что ли. А ещё немного тускло, будто фонарик, работающий на последнем издыхании. Антон даже не улыбается, он просто смотрит — и этого достаточно, чтобы заметить разницу. И стоит Арсу оказаться на расстоянии вытянутой руки, Антон его касается — как может, как дотянется, но касается обязательно. Цепляет мизинцем, тянет к себе немного, обнимает и утыкается носом, куда придётся. Антон в нём будто прячется — и непонятно, от мира или от самого себя. И вот до такого, честно говоря, доводить ужасно не хочется. Арсений выбирается из машины, тихо чертыхаясь на скрытый под рыхлым снегом лёд во дворе, и, подхватив сумку, пробирается к парадной. Недавно опять были три тёплых дня с температурой выше нуля, и всё растаявшее замёрзло безумными волнами. — Море волнуется два… блядь! — бормочет он себе под нос, снова поскальзываясь и только на рефлексе цепляясь за свисающую слишком уж низко ветку совсем рядом. Фонарь над дверью установили совсем недавно, Арсения тогда даже в городе не было — ну сделали и сделали. Он только потом понял, почему Лада так возмущалась — фонарь установили с датчиком движения, что при постоянном мельтешении дерева совсем рядом с дверью было абсолютно бесполезным, и включался он только, когда человек уже открыл дверь и шагнул внутрь. Вот и теперь Арсений уже оказался в относительном тепле лестницы, как фонарь зажёгся и радостно осветил поблёскивающий лёд в том месте, где в остальные десять месяцев сверкала большая лужа. Когда он добирается до спальни, часы на стене показывают чуть больше, чем половину восьмого. На принятие решения остаётся ну совсем немножко времени, хотя внутри себя Арсений давно уже решение принял. Точнее, он чувствует, чего ему хочется больше всего, и теперь изо всех сил ищет в собственной голове аргументы за, делая все аргументы против несущественными. «как ты? долго будете ещё?» Арсений вообще-то не такой уж фанат постоянного информирования о происходящем, так что такие вопросы вполне можно прочитать с подтекстом «я что-то задумал», но он очень надеется на то, что Антон слишком сильно увлечён происходящим. На последний Сапсан очень удачно остаётся два последних билета не по драконовской цене. Уже освободив небольшую дорожную сумку и собирая её заново, Арс слышит короткий звук приходящего сообщения. По факту его содержание уже никак не может повлиять на Арсово решение, но всё же интересно — они не то чтобы часто вот так списываются, оба предпочитают личное общение буковкам в сети. Когда-то Арсений думал, что это старость. Сейчас, глядя на Шаста, проводящего в телефоне половину жизни, он думает — нет, это чувство и желание чувствовать. — Да нормально. Перекур пока, ребята наверху тоже отдыхают. Ты бы видел их, Арс, растекаются по стульям просто, Бобков на моих глазах минут пять на Грише спал, пока его девочки не пнули, чтобы хоть послушал. Никогда не думал, что он бывает таким спокойным, — голос Антона заполняет тишину комнаты, пока Арс складывает вещи, и он, на самом деле, уже рад Антона слушать. — А долго ли… Да как обычно, Арс. Как обычно, наверно. Вчера до полуночи почти сидели, сегодня, может, даже дольше выйдет. Пиздец, смотрю, как они там все зевают, и тоже спать хочу. Они ж половину энергетиков в первый же день выхлестали, теперь отходят. Шаст в голосовом молчит немного, благо не ограничен минутой, и Арсений поднимает взгляд, вслушиваясь в слабый гул машин на фоне. Антон и правда курит, он даже может себе представить эти медленные затяжки и плотный белёсый дым. Арсений не то чтобы любит курящих людей, но курящий Антон его завораживает почти всегда. Потом, правда, Шаст ворчит, что с Арсом больше вдвоём курить никогда не пойдёт, а то сигареты в пустую пропадают, но Арсений в шалости не сознается, неа. — А мне уже нихуя не помогает даже, — наконец роняет Антон, и Арсению кажется, что он кусает губы. — Вроде отпуск был — ни работы, ни обязанностей. А однохуйственно в кровать тянет. Арсений вздыхает, прикрывая глаза. Голосовое заканчивается, и у него не так уж много времени, чтобы тратить его на разговоры, нужно ещё на поезд успеть и не выдать собственные намерения. Но на один ответ время у него всё же есть. — М, хочешь после съёмок в квартире закроемся, — Арсений немного тянет буквы, будто уже в полусонном состоянии. — Отдых после отдыха нужен обязательно, Шаст. И энергетиков много не пей! Будет тебя потом колошматить, как на электрическом стуле, я тебя как обнимать буду? Он отпускает значок голосового, тут же видя, как его начинают слушать, и блокирует телефон. Иногда ему очень многое хочется сказать относительно готовности Антона в ущерб себе делать людей вокруг счастливыми, но он молчит. Потому что это ни к чему не приведёт, а ещё потому, что Антон взрослый человек. Но смотреть, как он заторможенно моргает и виснет посреди предложений, Арсению почти физически тяжело. Хотя даже при таких не самых весёлых мыслях он рад Антона слышать. Он вообще ему рад практически всегда, а родной голос из динамика гораздо лучше глухих текстовых сообщений — даже уставший, его голос Арс действительно готов слушать всегда. Даже если Антон бормочет что-то совершенно несвязное, наполовину уже находясь во сне. Телефон на тумбочке снова вибрирует, и Арсений подхватывает его, направляясь к прихожей. — После съёмок ты имеешь в виду после каких… — Арс очень живо представляет себе, как Антон хмурится, рассуждая вслух. — После команд? Не, там ещё работы не переделать. Стас всё вертится, у него уже круги под глазами больше, чем у нас с тобой. Может ближе к февралю получится, хотя там тоже съёмки же… Не знаю, Арс. Посмотрим. Арсений озадаченно глядит на экран. Он вообще сказал это наполовину в шутку, даже не думал, что Антон воспримет предложение всерьёз. Никогда не воспринимал — это Арсения иногда злило, но он не настаивал. Антон поначалу то ли боялся чего-то, то ли в самом деле не хотел — Арс предлагал пару раз угнать в отпуск вдвоём, но как-то не выходило. Честно говоря, прямо сейчас кажется, что и это Антоново «посмотрим» носит скорее характер «однажды не в этой жизни» — но Антон начал всерьёз перебирать варианты, и это вселяет надежду. И теперь как будто даже не иллюзорную. — Хорошо, Тох, — выдыхает он в трубку, обуваясь. — Посмотрим. Можем даже графики совместить специально. До поезда чуть меньше часа, и перехватить кофе с бутербродом Арсений решает уже на вокзале, благо Cofix есть буквально в том же здании. Телу немного зябко, и он, кутаясь в объёмный свитер, думает о том, что уже через пять часов будет рядом с Антоном — и будет тепло. Парадоксально собственная квартира не особенно манит остаться и улечься в кровать, гораздо больше тянет поскорее сесть в поезд и уткнуться в тёмное окно, надеясь, что никто не узнает и не доебётся. Арсений очень любит поклонников, вот правда, но временами отсутствие личного пространства бесит слишком сильно. Он невесело усмехается, вызывая такси и думая, с какой периодичностью его бесит нарушение его личного пространства в сравнении с нарушением Антонова. По большому счёту за Шаста он переживает едва ли не больше, чем за себя, и всё же не до такой степени, чтобы совсем уж про себя забывать. Может его и назовут агрессивным и не умеющим любить после того, как он откажет кому-нибудь в фотографии, но хоть душевное спокойствие он сохранит — да и у людей в другой раз будут фотографии, где он улыбается более или менее искренне, а не кривится, точно от зубной боли. Антон же… Антон другой. Антон не хочет иметь такую бешеную популярность, не хочет стараться ради этой аудитории сверх того, что уже делает — и это не плохо, Арсений даже не укоряет его за это, да и не смог бы. Изредка только рассказывает, как радостно самому получать отклик, слышать тихое «спасибо» от людей, видеть, как кого-то он мотивирует. И всё же Антон другой — более спокойный, наверное, даже более флегматичный в чём-то. Только Арсения всегда будут поражать те лёгкость и непробиваемость, с которыми Антон защищает свою личную жизнь — как он с неизменной улыбкой и без увёрток молчит об отношениях, семье, тысяче личных вещей. И на контрасте — также легко показывает свои эмоции относительно людей и ситуаций. Восхищение, смущение, радость, непонимание — Антон и правда палитра. Вот только перед камерами он как палетка с шиммерами — блестит, светится, переливается всеми цветами. А за кадром, наедине или в туре — нюдовые тени, светлые, почти сливающиеся с кожей, но всё же оттеняющие. В Антоне много оттенков и красок, и Арсений соврёт, если скажет, что тот не понимает, кому и что показывает. Шаст прекрасно всё понимает — и намеренно поворачивается разными сторонами к разным людям. Иногда Арсений даже не уверен, видел ли он всё, что есть в Антоне — потому что как ни крути, а актёр тот хороший. Не без грустной гордости Арсений признаёт, что приложил к этому руку — теперь Антон играет всё чаще, и наедине это становится особенно заметно, когда он стаскивает вместе с футболкой с себя все выражения, словно смывает акварель, оставляя тени улыбок. Иногда в таком состоянии он даже не делает ничего — просто лежит на кровати, раскинув руки, и смотрит в потолок. Арсению очень хочется делать количество таких ситуаций меньше — не потому, что не хочется быть рядом с безэмоциональным Антоном, а потому, что это пугает и заставляет беспокоиться о нём ещё сильнее. Уже сидя в машине, он моделирует в голове их встречу, представляет, как всеми правдами и неправдами отберёт у Шаста телефон. Ощущение дома затапливает уже от фантазий, помноженных на воспоминания — столько времени отношений сказываются на восприятии, и теперь что угодно сопровождается фантомными чувствами. Арсению нравится.***
В этот раз всё как-то совсем иначе — Антон смотрит на Стаса в первом ряду стульев, ловит его взгляд и видит отражение своих мыслей. Почему-то в этот раз школа ощущается по-новому. То ли дело в количестве команд, то ли в их качестве — Антон не уверен. Но за эти пару дней он убедился, что раньше такого не было. Была первая школа, где он переживал едва ли не больше самих команд — там всё было немного неловко, заторможенно и нервновато, но всё равно круто. Была вторая, где он чувствовал себя уже увереннее, но всё ещё как маленький мальчик у кассы, когда мама пообещала вернуться через пару минут — вроде и люди те же, и видел он их почти всех раньше на региональных сценах и в прошлом сезоне, а всё равно было жутковато. И было странное ощущение, которое настигает его каждый раз перед съёмками или большими концертами — это они сделали. Вот это всё, эти люди сейчас здесь сидят, потому что он когда-то загорелся идеей и ебашил без сна вместе с креативной командой. Тут же с мягким едва заметным теплом вспоминается, как Арс поджимает губы, когда он заползает в съёмную квартиру после часа ночи и рассказывает про будильник на пять утра — они не то чтобы часто бывают в одном городе, на самом деле, сколько бы Антон ни язвил, что Арсений живёт в Сапсанах вместо того, чтобы жить с ним, и когда выдаётся такая возможность, оба стараются быть поближе друг к другу. Обычно подтекста в этом «поближе» нет совсем — уткнуться носом в тёмный висок в такие моменты гораздо ценнее, чем потыкаться членом в руки. Антон когда-то даже загонялся на эту тему — сейчас и вспоминать странно, но слова Арсения тогда как-то разом его успокоили и отпечатались в голове. Антон же помнит, когда они только пытались разобраться — в себе и друг в друге, — они оставались в одной квартире ещё реже, чем сейчас, и моменты эти были драгоценными, о них думалось постоянно. Но работа же тоже никуда не девалась — Шаст помнит, как получал утром сообщение от Арса, думал весь день о том, как вечером вернётся не в свою квартиру, а прям с порога попадёт в кольцо рук, думал, как сможет прижать Арсения к стене прямо там, в прихожей, и не оторвётся долгие несколько минут, пока сам Арс не толкнёт плавно в плечи и не посмотрит укоризненно, мол куда ты, руки сперва помой, разденься, а там и лапай, сколько влезет. И весь день эти мысли крутились в голове, будоражили, заставляли вариться в томительном ожидании — но, приходя в квартиру и разуваясь, Антон мог разве что сухо ткнуться Арсению губами в щёку и наконец позволить себе расслабиться. И так происходило из раза в раз — усталость попросту брала своё, и Антон чувствовал себя ну просто отвратительно от мысли, что возможно Арсению хотелось совсем другого. Нет, конечно, были и выходные вместе, и отдых, но короткие часы посреди недели, которые можно было бы провести вдвоём, от которых можно было взять всё, съедали совместный сон и ласковые поглаживания тёплой кожи. Сейчас эти мысли вызывают только усмешку — и у него, и у Арса, но тогда они терзали Антона по-настоящему. И довели они до того, что Антон стал отказываться от этого времени вместе — какая разница, где он просто поспит, а Арсения хоть ложными надеждами кормить не будет. Арс тогда сначала не понял причин, на второй и третий отказы заметно забеспокоился, на четвёртый молча привёл за руку в квартиру и усадил на табурет на кухне. Антон не сопротивлялся — всяко лучше, чем в офисе отношения выяснять, а так он рядом с Арсением ещё немного побудет. Он быстро понял, что поступил как идиот, только другого пути не видел совсем — настолько червяк мысли пробрался ему в голову, что он сам себя убедил в том, что Арсу он не нужен, если не может дать чего-то большего, чем просто пальцы в волосах. — Вот вроде взрослый человек, — сказал тогда Арсений с непередаваемым выражением. — А глупости делаешь сущие. — А что, не прав я? — взвился Шаст, чувствуя, как гнев, обида и вина перемешиваются внутри в безумный коктейль. — Ну, не прав? Ты этого разве хотел? Чтобы как в доме престарелых — увиделись, обнялись и по кроватям? Я ж… Я ж иногда даже раздеться сил не нахожу, на кой тебе такие отношения? С человеком, который и дать-то тебе ничего не может. Ни чего-то, ни просто дать. — Дурак ты, Шаст, — Арсений тогда не кричал даже, выслушал его и сам заговорил ровно, хоть в глазах на секунду мелькнул лёд, от которого Антон съёжился и отвёл глаза. — По-твоему, я ради секса с тобой? Или ради красивой картинки, как в ромкомах, где парочка неразлучна круглые сутки? Антон молчал тогда. Он до сих пор вообще-то помнит странную тяжесть внутри, которая дышать не позволяла, невозможность поднять на Арса взгляд и тянущее чувство в животе. Он ведь анализировал — себя, Арса, их. В какой-то момент ругал себя, мол не ради же потрахушек Арсений карьеру на кон ставит — и его, и собственную. А потом задумался — а почему вообще? Мысли-то не поймаешь, если думать начнёшь, вот и Антон не удержал — одно за другим размышления простреливали голову, и в этом-то состоянии сам себе он стал казаться совсем ужасным человеком. А сейчас Арсений так спрашивал его, так смотрел, что становилось стыдно. Хотелось отчаянно кивнуть, хотя тон вопросов подразумевал отрицательный ответ. И, видимо, молчал Антон слишком долго, потому что следующее, что он помнит — чуть прохладные пальцы в собственных волосах и мягкость арсеньевской футболки. А ещё его голос — немного приглушённый, но тёплый и спокойный. — Я с тобой ради тебя, Антон, — он даже вздрогнул тогда от звука своего имени, Арсений не особенно часто его так звал. — Из-за твоих мыслей, рассуждений. Из-за романтики, которая сидит внутри тебя и которую ты так редко сам показываешь. Я с тобой потому, что чувствую к тебе больше, чем могу выразить словами. А секс скорее приятный бонус где-нибудь в выходной, когда ты сам будешь к нему готов и будешь хотеть. Ты не представляешь, насколько мне нравится видеть, как тебя распирает от желания — но ровно настолько же мне нравится быть рядом с тобой, когда ты хочешь просто обнять меня и уснуть. Сейчас вспоминать те Арсовы слова одновременно хорошо и плохо — Антон старается делать это пореже, потому что тогда его настигает такое огромное чувство, что деваться от него просто некуда. Точно так же, как и тогда он не знал, что делать с переполнявшими его эмоциями. Телефон в кармане вибрирует, и Антон искренне удивляется, когда чувствует это — обычно он находит кучу непрочитанных уже ночью, когда заваливается в номер. Пока у команд перерыв — и у больших начальников тоже — ещё можно отвлечься, есть время. Без таких вот свободных минут Антон бы, наверное, даже со всей своей любовью к этому проекту, ёбнулся. А так он берёт законные десять минут на перекур, машет Шевелеву и тихо съёбывает сперва к себе за курткой, потом на улицу. Телефон он достаёт только, когда делает первую затяжку, чувствуя, как всё тело пробирает январский холод. Сообщения от Арсения кажутся странным — не в смысле, что они совсем не переписываются, просто чаще это носит подъёбывательный характер, а всё важное оба как-то решают оставлять на личные встречи. Но прямо сейчас, стоя под редкими снежинками в расстёгнутой куртке, Антон думает, что очень сильно скучает. Это чувство сидит внутри и разрастается, окутывает его всего — даже пальцы перестают подрагивать, и огонёк сигареты больше не размывается перед глазами. И, уже нажав на значок голосового, Антон вдруг понимает, что не представляет, что Арсу говорить. Это не сценическая пустота, не привычная, сменяющаяся ворохом мыслей — нет, в этот раз он просто не знает, что именно хочет сказать из всего, что вертится в голове. От холода начинает тянуть в сон ещё сильнее, и Антон кутается в куртку, докуривая, напрягает мышцы в теле по очереди — все, какие получается, чтобы проснуться хоть немного. Помогает ненадолго, и наверх он поднимается всё равно чуть заторможенным. В большой шумной комнате он успевает заметить пританцовывающих рядом Самата и паренька, которого, кажется, зовут тоже Антоном. Шаст ловит себя на мысли, что некоторых людей в комнате знает по лицам, может даже дать какую-никакую краткую характеристику по юмору, но в упор не помнит их имён. С его появлением все как-то сразу оживляются, Стас подскакивает с места и тащит в центр пустого пространства одинокий стул. Антон успевает выдать какую-то не особенно смешную шутку про то, что они ждут от него то ли доклада, то ли стриптиза, но общая весёлая атмосфера способствует тёплому приёму даже таких сомнительных вещей. Последний день школы отчего-то одновременно лёгкий и сложный — для всех, Антон видит. И чувствует — в такие моменты внутри взрываются не только свои эмоции, но и людей вокруг. Настигает огромное осознание происходящего — почему-то сейчас, а не в Main Stage, не на Харде и не в первый день, а вот сейчас, когда почти пятьдесят человек прыгают по стульям и орут про другую семью. Антон уже и не помнит, почему именно другая семья, но сам факт, что кто-то из этих людей уже скоро окажется рядом с ним на сцене — и во многом благодаря ему — появится на федеральном канале, покажется зрителям… Пробирает — насквозь, до какой-то странной внутренней дрожи, хотя сам-то уже взрослый дядька, не должен бы. Нет, думается Антону. Почему же не должен, если хочется — Арс за всё время научил его, что если хочется, то можно. Можно показывать эмоции, можно испытывать их — даже если они это их отсутствие. Мысли в голове начинают смешиваться, Антон успевает только глянуть на часы, когда все потихоньку расползаются по номерам — почти половина первого. Только теперь он понимает, как сильно ему хочется спать и есть. Ещё хочется прикоснуться к Арсу, но это опционально и может подождать. Постепенно телу возвращается чувствительность — до этого он не замечал ничего, всё вытесняли радость и азарт, эмоциональный подъём давал силы прыгать и смеяться вместе со всеми, а теперь отходняк накрывает с головой. Теперь Антон чувствует, как мышцы в теле сковывает напряжение, как пальцы слегка подрагивают, а в горле немного саднит — последнее вообще-то не очень хорошо, и Арсений потом обязательно отчитает его за то, что так и не научился правильно использовать голос, чтобы не хрипеть спустя пару часов. Вот только до Арсения ещё целые сутки как минимум — вечность до ласкового взгляда и тёплого рукопожатия в толпе. То, как Антона к Арсению тянет постоянно, должно бы вызывать тревогу — делать своим якорем человека прямо-таки не лучшая идея. Однако сделать с собой он ничего не может — или не хочет, это как посмотреть — и продолжает к Арсению тянуться, тыкаться носом ему в волосы и смеяться над его шутками первее всех. Таблетка пенталгина, выпитая ещё днём, понемногу прекращает действовать, и Антон прекрасно знает, что если промедлит ещё хоть минут десять, то потом заснёт только к пяти утра от головной боли, так что первым делом он ищет взглядом Марину. У той наверняка есть обезбол — Антон по опыту понял, что большинство девушек его с собой носят как кошелёк или паспорт, и он им искренне сочувствует, честно, но прямо сейчас его сочувствие скорее меркантильное. Марина находится быстро — собирает пустые и полупустые бутылки воды, помогая убирать весь тот пиздец, который они оставили. Вместо одной таблетки она зачем-то впихивает ему в руки весь блистер, хотя в нём ещё штуки четыре есть, но Антон не возражает — улыбается Марина настолько хитроковарно, что становится немного не по себе, но он решает не уточнять. Лифт едет ну слишком размеренно — Шаст уже чувствует, как его начинает клонить в сон с удвоенной силой, хотя буквально двадцать минут назад он пританцовывал, глядя на вспрыгнувшую на стул Мартыненко, и даже не думал о сне. Всё же вспышки активности съедают очень много сил, и с этим явно надо что-то делать, тем более, что отпуска в ближайшие пару месяцев не предвидится совершенно точно. В номер он заходит, зевая на ходу, захлопывает дверь и сразу щёлкает выключателем. В комнате тепло и чисто — он же сюда только спать приходит, естественно тут ничего не меняется. Он вообще мог бы и домой ездить, и первую школу он так и делал, но потом быстро стало понятно, что легче заплатить чуть больше и жить прямо в этом же здании, чем таскаться в квартиру, чтобы полежать там четыре часа и вернуться обратно. А так и проблем с пропусками в отель нет, и спать он может на два часа дольше — сомнительное достижение, но всяко лучше. Когда он проходит дальше, направляясь к кровати, и запинается о брошенную посреди прохода сумку, первая его мысль: какого хуя. Вторая, уже более оформившаяся: всё ещё какого хуя, но уже осознаннее. Он не разбирал вещи. Да что там, его вещи поместились в небольшой рюкзак, который даже так не был заполнен — всего-то свитер, щётка и запасные трусы. И он совершенно точно не оставлял спортивную сумку в номере. Третьей мыслью приходит осознание, что со стороны ванной доносится весьма однозначный шум воды, а из-за неплотно прикрытой двери заметно, что там горит свет. Антон вообще перестаёт что-либо понимать — да и не особенно сильно пытается, если уж быть с самим собой честным. Тяжёлая и уже настроившаяся на сон голова с трудом обрабатывает быстро поступающую информацию. Кроме всего прочего в Антоне вдруг поднимается желание сделать вид, что ничего не происходит, и просто лечь спать — мало ли, маньяк или не маньяк, он устал. Он даже на какое-то мгновение думает, что по ошибке взял чужую ключ-карту от номера, но у кровати мирно лежит его рюкзак, и это предположение становится несостоятельным. Антону вспоминается ухмылка Марины, и в голову закрадывается предположение о том, кто мог нагрянуть к нему в гости, да ещё и раздобыть ключ от номера, но само по себе это предположение кажется бредовым. Нет, он помнил, что у Арсения в Питере съёмка должна была быть как раз сегодня — тот рассказывал о задумке настолько радостно, что не было сомнений в том, что дело затянется. Обычно Арс погружался в работу с головой, забывая о еде, сне и людях. Неужели съёмка сорвалась? Нет, они же говорили всего часов шесть назад, Антон бы заметил, если бы что-то было не так — Арсений хороший актёр, в жизни в том числе, но зачем было бы скрывать то, о чём расскажешь при встрече… Антон бросает взгляд на сумку с чужими вещами. Та приоткрыта, и внутри виднеется край определённо Арсовой толстовки — расцветка подозрительно похожа на ту, которую Арсений стащил у Шаста прямо из шкафа в прошлый визит. По всему выходит, Арсений приехал на день раньше — звучит слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, и внутри всё сжимается в пружинку в ожидании. Можно, конечно, пойти в ванную и посмотреть, но это отчего-то кажется неправильным. А правильным — дождаться так, сидя на кровати и покусывая губы. Вода в душе выключается почти в тот же момент, и Антон вздрагивает от внезапно наступившей тишины. Он замечает рядом с собой Арсов телефон, повёрнутый экраном вниз — сомнений совсем не остаётся, но остаётся будоражащая сознание мысль, которую Антон совершенно по-детски боится подумать. Сидит, разглядывает переливающиеся блёстки на чехле Арсова айфона — не трогает даже, просто смотрит, будто загипнотизированный. Арсений, когда стал осознанно избавляться от убеждений в стиле «мужики пьют только чёрный как нефть кофе без сахара», стал таскать всякие милые вещи, которые просто так ему понравились. Антон сам для себя такое принял не сразу — казалось бы, человек, который по убеждениям многих таскал на себе украшения, как баба, должен быть меньше подобному подвержен, однако же. И даже так Антон просто наблюдал за тем, как Арсений постепенно отпускал себя — стал пробовать новое, носить странные, порой немного нелепые вещи, участвовать в необычных фотосетах, даже стал позволять, кроме привычного для них грима, подводить себе глаза. Последнее, по скромному мнению Антона, выглядело сумасводяще. Хотя, если подумать, для Антона весь Арс выглядит сумасводяще, в любом его виде и кондиции, даже уставшим до закрывающихся глаз, когда они в туре живут от дороги до дороги. Особенно сейчас, когда дверь ванной наконец распахивается, и Арсений выплывает оттуда в одной футболке и белье, неся в руках стопку уличной одежды. Антон смотрит на него одновременно жадно и неверяще — гладит взглядом каждый изгиб, каждую деталь, которую может заметить, не моргает почти. Арсений же чуть щурится, замирая на мгновение, затем медленно двигается к Антону, осторожно обходя брошенную им же самим сумку. Кидать вещи туда не решается, явно не желая случайно вывалять их на полу, хотя тот и пылесосили буквально сегодня днём, пока Антона не было в номере. Антон замечает в его руке небольшой коробок для линз. Арсений перестаёт щуриться только, когда подходит к Антону почти вплотную. Он откладывает вещи рядом, а сам подходит ближе, тут же запуская пальцы в Антоновы волосы, путая их ещё больше и легко почёсывая кожу голову. Шаст выдыхает, чувствуя, как напряжение медленно отпускает, пружина внутри расправляется, выталкивая тяжесть этого дня наружу — он смотрит снизу вверх и плавно притягивает Арсения к себе, утыкаясь лбом куда-то чуть выше живота и прикрывая глаза. Молчат оба, Антон только тихонько млеет от ласковых касаний, ощущая жар разгорячённой после душа кожи под чужой футболкой. Стащить её с Арса поскорее не хочется, а хочется вплавиться в него и остаться так насовсем, слушая ровное дыхание и чувствуя, как Арсова грудь плавно поднимается и опускается. Сам Арсений едва заметно вздрагивает, когда Антон всё же слегка поддевает его футболку и оставляет прохладные ладони на пояснице — просто, чтобы чувствовать. Тело снова затапливают эмоции, Антон прижимается щекой ближе, жмурясь. — Ну чего ты, — негромко выдыхает Арсений, Антон коротко мотает головой. — Устал? — Устал, — хрипло роняет Шаст, медленно отстраняясь, хотя терять это тепло совершенно не хочется. — Тогда в душ и спать, да? — понятливо улыбается Арс, и Антон тонет — в который уж раз за жизнь. — Ты приехал, — он немного совсем хмурится, но смотрит на Арсения всё тем же взглядом, и тот присаживается рядом. — Мы закончили пораньше, — объясняет он, легко поглаживая Антоново бедро, чтобы не терять контакт, и смущённо улыбается. — Я подумал, ты против не будешь. — Нет, — Антон кусает губу и тычется носом в Арсово плечо. — Нет, не буду. Я рад, что ты здесь. Для них такие признания стали частыми не так уж давно, и Антон всё ещё ощущает странность от этих слов — но не потому, что они ложные, а потому, что говорить их не привык ещё. Он как-то никогда не выражал эмоции, ну, словами. Обычно он больше делал, чем говорил, искренне считал, что словами люди слишком часто врут. А теперь вон как — сидит рядом с человеком, который его столькому научил, что страшно становится, и не хочет отпускать, не знает, как выразить всё, что вертится. Арсений его обнимает за плечо, легко притискивает к себе, но всё же почти сразу отстраняет и смотрит уже чуть строго. Антон знает этот взгляд, столько раз уже его видел, так что только смазанно кивает, прижимаясь губами к чужой чуть царапающей щеке, и уходит в душ. И только стоя под резкими каплями, выбивающими усталость из тела, вспоминает, что по дороге так и не взял сменную футболку из рюкзака. Проблемой это в целом не является, разве что колет мысль о том, каким он становится рассеянным рядом с Арсом. Будто доверяет настолько сильно, что и не думает продолжать что-то контролировать. Они в этом вообще-то похожи, как оказалось. Поначалу Антон всё сетовал, что весь из себя такой забывчивый и глуповатый, а потом заметил — Арсений-то рядом с ним тоже ведёт себя как школьница. Наблюдение это было весьма забавное, особенно с учётом того, что обычно Антон подобные вещи в свою сторону не замечал. Но Арс периодически тоже становился тем ещё потеряшкой — то кейс для линз забудет в сумку положить, то зарядку случайно возьмёт не свою, а антонову. Это было забавным, потому что в такие моменты Антон становился тем человеком, кто всё помнит и подмечает. Это так сопливо, думается Антону, пока он греется под тёплой водой, они как в каком-нибудь женском романе друг друга дополняют. Не без ссор, конечно, и всё же звучит это слишком утопично, чтобы быть правдой. Точно так же, как утопичным звучало для Антона несколько лет назад арсово желание. Сейчас, выходя из ванной и шлёпая к рюкзаку за футболкой и сменными трусами, он об этом не думает, хотя и ловит арсеньевский взгляд ещё на пороге. Оба ведь прекрасно знают, что ничего не будет — Шаст не в том состоянии, чтобы оставшиеся часы сна потратить на секс даже при условии собственного минимального участия. Впрочем с Арсом он бы себе не позволил не участвовать, хотя тот пару раз и предлагал такой эксперимент, они даже пробовали. Получалось с переменным успехом, потому что иногда в Антоне выдержки ни на грош. Арсений уже убрал сумку с прохода и бросил её с другой стороны кровати, выключил общий свет, оставив только бра у изголовья, а сам растянулся на кровати прямо поверх одеяла. Полумрак номера когда-то у Антона ассоциировался с тем самым вечером, который резко перестаёт быть томным, но спустя годы туров и работы ассоциации поменялись. Даже лежащий на широкой кровати Арсений по большому счёту довольно привычен — сколько раз они вот так вваливались в номера различной степени всратости, чтобы по очереди выползти из душа, завернуться в одеяло и уснуть до будильников. Сейчас Шаст, глядя на собственного полуголого мужика, думает только о том, как хорошо, что здесь кровати в одноместных номерах такие, чтобы при желании можно было спать вдвоём. Он вообще относительно сильно удивился, когда ему выдали ключ от персонального номера — они обычно даже в турах живут с парнями вместе, разбираясь по двое на номер, и более ожидаемым был бы один со Стасом на двоих. Но вот в этот момент, когда он ужом заползает под одеяло под сопение скинутого с кровати Арсения (Аккуратнее нельзя? — А хули ты сверху лежишь, иди сюда), он радуется этому стечению обстоятельств. Возможно, конечно, Арс заранее договорился, но почему-то в это не особенно верится. Тёплый Арсений подкатывается совсем близко, позволяя обвить себя конечностями, заранее устраивает одеяло так, чтобы не было слишком жарко, и тычется губами куда-то в подбородок. Пальцы у Антона прохладные — как и всегда в целом — но быстро согреваются в этом уютном коконе. — Как ты в номер попал вообще? — негромко спрашивает Антон, чувствуя в себе силы на разговоры. — Марина? — Почти, — отзывается Арс и немного отстраняется, чтобы глядеть в глаза — свет они не выключали пока. — Она помогла, но без той очаровательной девушки на ресепшене я бы сидел у тебя под дверью и ждал верной овчаркой. — Долго бы ждать, наверное, пришлось, — хмыкает Антон. — Да не особенно, — Арсений умудряется даже в таком положении пожать плечами. — Полчаса, может, просидел бы. — Так ты на последнем Сапсане, что ли? — Антон даже приподнимается на локте, но снова укладывается обратно, щуря глаза. — Стой. То есть вот когда ты мне написал, это ты просто информацию из меня вытаскивал. Арсений прячет улыбку, но глазами-то сверкает, снова пожимает плечами, зараза такая. Антон, кажется, сейчас вот прям тут сдохнет от нежности. — Какой же ты, — он не может удержать улыбку, пытается глядеть строго, но сам трескается и хихикает, сползая по кровати и утыкаясь носом Арсению в ключицы. — А-а-арс. — Что? — тянет тот довольным тоном, а сам тут же зарывается пальцами в едва влажные волосы у Антона на затылке, ощущая, как кожу щекочут чужие дыхание и разросшаяся щетина, уже больше похожая на бороду. К такому Антону Арсений испытывает как будто ещё большую нежность, чем обычно — а если вспомнить, что обычно он не всегда находит слова для описания этих чувств, то сейчас происходит форменный пиздец. Арсений просто очень надеется это вывезти и не умереть от разрыва сердца — интересно, в жизни люди могут умереть от любви в прямом смысле. Антон так и зависает, прижимаясь к Арсению, мягко целуя тёплую кожу и иногда проводя по ней самым кончиком носа. Арсений от этих прикосновений едва заметно вздрагивает и продолжает гладить его по волосам, иногда спускаясь чуть ниже, почёсывая затылок и за ушами. Антон знает, что тот любит его кудряшки — когда-то совсем давно, когда они собирались на технички в самом начале шоу, Арс, попривыкший уже нарушать личное пространство коллег, при любом удобном случае его за эти завитушки на голове подёргивал. Не сильно, даже не больно, а просто так, в качестве шутки — что это за шутка, не понимал тогда никто, честно говоря. Кажется, даже сам Арс не понимал. Но теперь у Арсения есть полное право путать пальцы в Антоновых волосах, и, справедливости ради, он использует это право так часто, как может, и для тактильности Антона это просто подарок. От очередного движения Антонова подбородка, Арсений несдержанно хихикает, и Шаст поднимает голову. Глаза у Арса лучатся мягкостью, а его касания к спине и затылку успокаивают и расслабляют, и на часах почти половина второго ночи, а он снова ощущает в себе силы любоваться Арсом. Тот красивый — даже с такого ракурса, косящий глаза и заросший трёхдневной щетиной. Особенно красивый — потому что свой, домашний до щемящего сердца, ласковый и ласкающий. И Антон его разглядывает. Подмечает красные глаза — тихо поджимает губы и щурится. Думает о том, что скоро эту красноту опять замажут тоналкой, загримируют по самое не могу, отчего раздражение появится снова, и Арс не сможет пару дней носить линзы. Антон всё-таки фыркает и тянется выключить свет — прямо так через Арсения, едва не придавливая того своим весом. Хотя придавить Арса он сможет только, если сильно постарается, тот его даже на руки в состоянии поднять, даром что весят одинаково. — Что такое? — спрашивает Арсений, привыкая к темноте. — Глаза твои разглядел, — бурчит Шаст, укладываясь рядом, и чувствует, как Арсений в свою очередь закидывает на него ногу. — М-м, красивые? — мурчит тот, но Антон только вздыхает. — Очень, Арс, — он вслепую целует подставленную макушку. — Ты очки взял? — Взял. — Хорошо, — Антон молчит несколько секунд. — Может в них сниматься будешь? — Вот ещё, — фыркает Арсений ему в кожу. — Уж пару дней переживу. — Потом больно будет, — замечает Антон, поглаживая Арса по спине. — Я знаю, Тох. В очках неудобно, ты же в курсе. — В курсе, — эхом отзывается он. — Дима снимался. — Ну, а я не хочу, — Антон даже может себе представить, как тот закатывает глаза. — Ладно, ладно, — примирительно бормочет он. — Но пообещай, что сходишь в клинику. Арсений бурчит что-то неразборчивое, ощутимо то ли пожимая плечами, то ли просто ёрзая. Антон грустно улыбается. — Нет, Арсень, пообещай, — он легко давит ему меж лопаток, снова поглаживая. — Я же знаю, ты не сделаешь, пока не припрёт. А глаза штука важная. — Ну да, как же я тебя, такого красивого буду разглядывать, если зрения лишусь, — Арсений ну очень явно пытается преувеличивать, но Антон понимает. — Вот именно, Арс. Я тоже хочу, чтобы ты продолжал меня разглядывать. Арсений ещё какое-то время лежит, не двигаясь, затем вздыхает и поворачивается к Антону. Глаза уже привыкли к темноте, и тот может разглядеть мимические морщинки, прикушенную губу и внимательный взгляд. Арс немного ёрзает, вытаскивая руку из кокона, тычется подбородком Антону в грудь и тянется к лицу. Тёплые пальцы проходятся по линии челюсти, цепляют нижнюю губу, и Антон устало ловит подушечки, немного прикусывая. Арсений на это тонко улыбается, ведёт дальше, большим пальцем останавливается на подбородке и легко поглаживает. — Тебе её оставят? — шепчет он, и свет из-за незашторенного окна бликует в светлых глазах. — Вроде как да, — Антон собственной ладонью прижимает чужую к своей щеке и прикрывает глаза. — Не всё же мне мальчишкой с экранов глядеть. — Так ты и есть мальчишка, — по-лисьи улыбается Арс, даже не думая убирать руку. — Мне тридцать, Арсень. — И что? — Арсений тормозит, молчит мгновение, которое Антон целует его в центр ладони. — Лазарев тебя старше, а он в своей программе по сцене в кожаных трусах бегает. — Это намёк, что ты хочешь так же? — Если только перед тобой или в шокерах. — Интересный у тебя разброс, — Антон смеётся, поворачивая голову и утыкаясь носом в подушку, но руку Арсения не выпускает. — Один я или аудитория федерального канала. — А кто сказал, что на эту аудиторию я буду стараться не для тебя? — А-а-арс, люди не переживут. — Да с чего ты взял?! — в голосе Арсения так много возмущённой интонации, что Антон не может удержаться и тянет его ближе, почти заваливая на себя и вынуждая не очень удобно вывернуть руку. — Арс, я не переживу, — хихикает он, прижимаясь своей щекой к Арсовой. — Я тебе не переживу. Арсений отстраняется и, заглянув в глаза на мгновение, подаётся вперёд, целуя. В этом поцелуе только спокойствие и нежность — Антон отвечает, даже не углубляя, они просто перебирают губы друг друга, и уже в этом видится столько эмоций, что сердце переполняется. Арс легко прикусывает его нижнюю губу, отстраняясь, заглядывает в глаза и улыбается. Так тепло улыбается, и даже в темноте Антон в состоянии различить это. Арсений ещё раз прикасается губами к его, а после выбирается из кольца рук и привычно стаскивает футболку через голову. Антону не привыкать, но первым делом он тянется ласково огладить Арсово тело, прижимая к себе снова и чуть поворачиваясь на бок. Арсений снова сползает ниже и чуть в сторону, стараясь не придавить Антона. Тепло его дыхания теперь едва щекочет открытую кожу, а пальцы касаются горячего бока уверенно и спокойно — Антон привык к таким ночам. Наутро они совершенно точно проснутся рядом, может даже не отлежат себе ничего, а засыпать отчего-то гораздо приятнее так. И Антон прикрывает глаза, ощущая уже на грани сна тяжесть чужой руки поперёк собственного тела. Ночь обещает быть хорошей.
