Кастинг

POV Михаила — Ты точно не едешь со мной? — спрашивает Андрей, стоя в дверях, поправляет ремень дорожной сумки, накинутой на плечо, и смеётся. — Билет тебе не нужен, мой невидимый друг. — Не-а. Всё, Андрюх, свали, не мешай мне, — я лежу на животе перед ноутом на диване и увлечённо играю в Обливион, который, зараза, с трудом запустился. Конфликт совместимости, ё-моё, слишком старая игруха оказалась. Князь предлагал Fallout 4 на приставке, но он мне почему-то не попёр. Постапокалипсис — ерунда, а вот выдуманный магический мир — это по мне, и плевать, что игре уже сто лет в обед. Андрей едет на фест в Удмуртию, и сразу после него — на Нашествие, а я решил остаться пока дома. Не могу смотреть, как он колбасится на сцене, потому что, блин, по хорошему завидую. Да и вообще, заколебался чё-то, хочу побыть один. Едва за Князем закрывается дверь, я ставлю игру на паузу, ложусь на спину прямо на пол и долго втыкаю в потолок. Какой нафиг Обливион, когда в жизни такой дурдом творится. Прямо роман Уэллса «Человек-невидимка». Только человек ли? Не может такого быть, чтоб обычный чувак из плоти и крови стал невидимым, это учёными триста раз вдоль и поперёк доказано. Тут явно дьявольщиной попахивает. Блять, если обо всём этом думать, свихнуться можно. Я не понимаю вообще, что происходит. Да и плевать. Я на всё забиваю и снова ухожу с головой в увлекательный мир Сиродила, чтоб навсегда закрыть врата Обливиона. Блять, кто б для меня закрыл такие врата. Я какого-то хера до сих пор боюсь, что в один миг напрочь исчезну из нашей реальности и окажусь где-то там, в вечной пустоте с чертями под боком и целым ворохом мыслей в голове. А я ведь так и не смог ничего сделать из того, что хотел. Песню не записал, с Андрюхой ничего не порешал. Да, мы снова общаемся, как друзья. Лучшие друзья. Ну и всё. А мне хочется… Чёрт возьми, да я, блять, сам не знаю, чего мне надо. Это всё так сложно, нахуй. Да, я уверен в том, что люблю его. Но, сука, мы оба мужики, ну не бывать тому, чтоб между нами что-то… Хотя он иногда так смотрит на меня, что я чувствую кое-что вполне себе определённое, эту хуеву сладкую тяжесть в паху. Но я точно знаю, что так нельзя. И он знает. И ничего между нами никогда не будет. И вообще мы нихуя не геи. Но могу же я его просто любить? Именно его, и никого больше. Блять, да я даже понимаю Андрюху гораздо лучше, чем вот этих всех баб, с которыми одни заморочки и вынос мозга. И просто хочу быть рядом. Мысли опять овладевают мной, не дают сосредоточиться, я выхожу из игры, убираю ноутбук и долго верчусь туда-сюда на диване. Спать ещё рано, поэтому иду на кухню, достаю пиво и лениво переписываюсь с Шуриком. Бумагу с ручкой он решил заменить на общение в чате сразу же, как узнал, что у меня есть телефон, потому что от руки писать долго и влом, да ещё и рядом сидеть надо, а тут можно на расстоянии общаться. Балу как-то чувствует меня, хоть и не видит, и это весьма странно. Но не очень удивительно. Шурик давний мой дружбан, он всегда понимал меня почти с полуслова. Вот, кстати, доказательство, что я точно не гей, ну, в таком, в прямом смысле: несмотря на нашу с Балу тесную дружбу, у меня даже и мысли никогда не возникало, чтоб до него как-то ласково дотронуться, а уж тем более поцеловать, это мне вообще кажется охеренной дикостью. Всё по-другому только с Андреем. Короче, я давно понял, что из всего многообразия людей на планете только Андрюха — это тот, кто мне нужен постоянно, как воздух, ё-моё. Это, блять, какая-то эмоциональная близость, может, даже зависимость, ну а чё, как раз по моей части. А вот что думает по этому поводу сам Князь — я не знаю. Но раз сейчас во всей этой пурге видит меня только он, эта связь всё-таки двухсторонняя. А напрямую мы, наверное, так ничего друг другу никогда и не скажем. Может, оно и к лучшему. — Мишка! — с потолка спускается чертенок Филька и начинает весело раскачиваться на мегадорогой антикварной люстре, которая за каким-то хуем висит у Князя на кухне. Стеклянные висюльки жалобно позвякивают, но Фильке до этого нет никакого дела. Он переворачивается вниз головой и говорит: — А у меня сегодня типа день рождения. Смотри, рожки подросли. — За тебя, — усмехаясь, поднимаю вверх пивную кружку. — И сколько ж тебе стукнуло? — Меня никто никуда не стукал, — сообщает бесёнок, смеётся своей же шутке и задумывается. — Не знаю. У нас же нет такого возраста, как у вас. — Ну и ладно, так даже интереснее. — Сейчас Шут придёт, и кое-что тебе покажет, — хитро подмигивает Филька. О, наконец-то. Они ведь в прошлый раз мне так ничего и не объяснили, пообещали что-то грандиозное, дали список песен и снова исчезли. — А вот и мы, — раздаётся голос Шута откуда-то из-под стола, а потом появляется и он сам в обнимку с другим крошечным человечком в дорожном сером плаще, а вслед за ними ещё пять карликов. — Это кто? — с подозрением спрашиваю я. — Охотник Себастьян, — приподнимает и чуть не роняет шляпу чувак в плаще, а остальные загадочно молчат. — А, так вот ты какой! А почему ты не с Князем? — Он будет с нами ре-пе-тировать, — слегка заплетающимся языком отвечает Шут, сжимая в руке пузатую зелёную бутылку, и, кажется, оправдывается передо мной, кивая на Фильку. — Миш, ну, день рожденья же у этого вон… Ему ещё нельзя, а мы за него. Хороший бесёнок. — Забей, ты чё, — отмахиваюсь я со смехом. Меня вообще не напрягают пьяницы, потому что, признаться честно, я сам почти законченный алкоголик. Был. Сейчас пока держусь в рамках. С чего бы это… — Тогда пошли. Где здесь самое большое зеркало? — В прихожей, — отвечаю и слегка пугаюсь. Не нравится мне эта чехарда с отражениями. Что же он задумал? — Смотри, Горшок. Что видишь? — спрашивает Шут, крутясь перед зеркальной поверхностью шкафа и притягивая к себе Фильку. — Ничего, — отвечаю и ржу. — Никто из нас не отражается. — Вот! — восклицает Шут. — А это что значит? Что люди нас не видят. — Да, мы весёлая компашка невидимок. Погнали банк грабить? — шуткой предлагаю я, но он раздражённо отмахивается и требует: — Врубай «Охотника». Я, не совсем понимая, что сейчас будет, послушно иду в комнату, нахожу песню, включаю её через классную Андрюхину стереосистему и возвращаюсь к зеркалу. Шут, улыбаясь, как, блять, Коровьев на сцене «Варьете», снимает свой звенящий колпак, встряхивает им, и на полу прихожей враз появляется ожившая декорация к песне. Это не анимация, это самая настоящая реальность, и дождь по крыше небольшого деревянного домика бьёт самый что ни на есть дождливый, мокрый и прохладный. — Потрогай его, это действительно капли воды, — шепчет мне Филька, я подставляю руку и соглашаюсь с ним. Одна стена у дома исчезает, и становится видно, как за стол садятся пришедшие с Шутом лилипуты-мужики, а Себастьян забирается на чердак и ложится там. Вся эта красотень прекрасно отражается в зеркале, и Шут самодовольно улыбается, а я вздрагиваю от раската грома. Нифига себе, совсем как настоящий! Тут дождь резко прекращается, в небе над домом появляется полная яркая луна, мужики выходят во двор курить, а Себастьян обращается в волка, с диким рёвом набрасывается на них и загрызает к хуям. — А это, чё, кровь тоже настоящая? — прихожу я в небольшой ужас, глядя на устроенное месиво. — А то как же, — ухмыляется Шут, а с клыков Себастьяна капает кровавая слюна. — Подожди, а как… — я что-то совсем охуеваю, но тут песня заканчивается, трупы у реки поднимаются, как зомби, а Шут поясняет. — Они потом понадобятся для «Мёртвого анархиста». Но чтоб никого не смущать… — он быстро надевает колпак обратно, всё исчезает, Себастьян возвращается в человеческий облик и тут же перестаёт отражаться в зеркале, как и компания живых-здоровых мужичков. — Ёб твою мать, Шут, — выдыхаю и пытаюсь собраться с мыслями, но слова подбираются с трудом. — Ты хочешь сказать, что люди увидят вот это? — Да, — кивает он. — Такое шоу не сможет пройти незамеченным. О вас будут писать и говорить все! — С ума сойти, — восхищаюсь я. — Только вот это всё слишком мелкого размера. С середины поля уже не видно будет, что именно происходит. — Это не проблема, всё можно масштабировать и легко перемещать, да хоть прямо над головами зрителей, — заверяет меня Шут. — А пригласи сюда Балунова? Хочу проверить, точно ли обычный человек увидит всё так, как требуется. — Нет, лучше поедем к нему, — решаю я, — это ведь Андрея квартира, соседи видели, что он уезжал. Мало ли что подумают, примут ещё Шурика за вора. Я сейчас напишу ему. — Ладно. Ждём тебя там. — А я останусь, — подаёт голос Филька, забирается мне на плечо и долго увлечённо рассказывает, что тоже будет принимать участие в Шутовском спектакле. — Угадай, в какой песне? — «Паника в селе»? — спрашиваю, спускаясь в метро, и, конечно, угадываю. Мы быстро добираемся до отеля, где остановился Балу, и я стучусь в дверь его номера. Он открывает, любуется пустотой, склонив патлатую голову, смеётся и говорит: — Охуенно странно, но я знаю, что ты здесь, Мишка. Заходи. И пиши мне, не буду ж я один только болтать. Я достаю телефон и отправляю ему: «Садись на диван, только слева, если не хочешь оказаться на моих коленях. И включай нашего «Охотника». Балу кивает, садится, норовя меня потрогать, и угадывает, кладёт руку мне на плечо, но плотности тела не ощущает, а я почти не чувствую его. Видимый и осязаемый я только для Андрея. Вот повезло-то ему, да? — Песню могу только на телефоне включить. Пойдёт? — спрашивает Балу, и, не дожидаясь положительного ответа, жмёт на «плэй». Я думал, Саньку ничем не пробьёшь и не удивишь, но, увидев ожившую песню, он изумляется до самых кончиков своих выбеленных волос, а глаза его становятся размером с чайные блюдца. Мы с Филькой смеёмся и потешаемся, а Шут улыбается всё шире, явно гордясь собой и радуясь произведенному эффекту. Музыка на Шуркином телефоне идёт в режиме «бесконечного воспроизведения», и «Охотник» сменяется «Паникой в селе», явно не без участия довольно хрюкающего Фильки, который под звон колпака радостно скачет пугать деда скорой смертью. После этой песни Санька решительно выключает музыку, надолго зависает в молчании, упершись взглядом куда-то в стену, а потом всё-таки высказывается. — Мих, я не буду спрашивать, как это всё сделано… Но впечатляет, сука. Я ничего не отвечаю, потому что в голове вдруг появляется ясная и чёткая противная мысль, что это всё зря. Ну, вспомнят про группу, потреплются в прессе, и чё? Меня-то всё равно никто не увидит и не услышит. А мне хочется не только сочинять музыку, но и самому петь новые песни, обмениваться с залом энергией и вообще кайфовать на сцене. Мне мало быть невидимым композитором! Да, видно, дьявол продолжает надо мной издеваться. И зачем я только согласился с ним играть? — Мишка, ты что притих? — спрашивает Балу. — Давай поужинаем. «Давай», — коротко отзываюсь я и стараюсь больше ни о чем не думать. Пошло всё. Я до утра зависаю с Сашкой, болтая обо всём и ни о чём одновременно, а потом ухожу и весь следующий день просто брожу по Питеру, привычно мокрому, утопающему в зелени парков и аллей. Ноги сами уводят меня с Невского на Заневский, а там и до Ржевки рукой подать. Не знаю, зачем я сюда пришёл. Вспомнить юность? А нахуя её вспоминать. Просто идти мне некуда. Можно, вообще-то, маму навестить, но я боюсь её испугать, потому что она точно почувствует моё присутствие, как Саня. Кто ещё? Лёшка? Он давно сам по себе. С Ольгой мы, по сути, чужие люди, ребёнка у нас так и не случилось. Короче, не пойду я ни к кому. Да и не увидят они меня. Лучше уж останусь для всех безумцем, который взял да и сбежал вникуда. Дождь превращается в настоящий ливень, и даже моя одежда начинает намокать, в то время как мелкий дождик я почти и не чувствую. Вздрагивая от крупных холодных капель, я осторожно возвращаюсь в пустую квартиру Князя, провожу там вечер и ночь в обнимку с ноутом, гитарой и несколькими бутылками вина, а ранним солнечным утром выдвигаюсь к месту проведения «Нашествия» на автобусе вместе с Яхой, Пором и техниками, притыкаюсь там сзади и засыпаю, не слушая их трёп. Они меня вообще не замечают, даже когда я смотрю на них в упор. Можно, конечно, постебаться над ними, но лень. Это поначалу невидимость меня прикалывала, а теперь я привык и даже устал от неё. На фестивале всё как обычно: музло, бухло, движуха. Я побродил по пространству за сценой, свистнул себе пива с коньяком и пошёл на поле шататься промеж зрителей, а потом нашёл тихий закуток подальше от людей и вот, сижу тут. Да, бухаю. И против воли смотрю на сцену. Там выступают всякие олды, из которых уже песок сыплется, от них нафталином воняет за версту, новые песни они выпускают раз в пятилетку, всё в том же стиле русского рока, что и сорок лет назад, но вот поди ж ты, поют, играют, отрываются, как могут, их фэны вопят от восторга, а я нахуй никому не нужен. Как так? Блять, а вот и Андрюха выбрался на сцену со своей группой. Башкой крутит, явно меня ищет. А мне и тут неплохо, я на него издалека полюбуюсь. У него есть классные вещи, но есть и откровенная мура. А чё, не прав я, разве? Некому теперь фильтровать его творчество, вот и несёт Княже в массы всё, что несётся. Не в обиду, но вдвоём мы были явно круче. Да он раньше тексты по сто раз переделывал, до тех пор, пока всем не вкатывало! И потому хиты получались. А теперь… — Миха! Ты чего тут расселся? — пробирается ко мне Филька. — Князь тебя потерял. — Филь, да пошло оно всё. Пусть играют без меня. Меня всё равно никто не увидит. — Ты чего, сдурел? — он встаёт прямо передо мной и метает своими жёлтыми глазёнками почти осязаемые молнии. — Без тебя ничего не получится. — Ну и пусть, — отмахиваюсь я, и Филька куда-то опять убегает. Я сижу ещё немного, а потом всё-таки иду искать Андрея. Он, бедняга, наверно, испугался, думает, что я насовсем исчез. Нахожу я его в очень удобном месте — под прицелом камеры и микрофона. Интервью даёт, пытается придумать правдоподобную причину, с какой такой радости они решили все снова собрать «Короля и Шута». Я подхожу, встаю рядом с журналисткой, и Андрюха разом теряет нить разговора и смотрит на меня так, что в мою сторону поворачиваются и девушка, и оператор. — Простите, что вы спрашивали? — возвращает их внимание Князь. — Про Михаила. Вы так и не знаете, где он? — Ну так где же я, Андрюх? — смеюсь я, а он прикусывает губу и побыстрее закругляется, ответив что-то неопределённое. — Мих, ну ты где был-то? Я уж опять начал думать, что ты мне приглючился, — спрашивает Андрей, когда мы отходим в укромное место, и берёт меня за руку, наверно, чтоб убедиться, что я существую не только в его голове. — Да так, о жизни размышлял. Андрюх, слышь, хочу предупредить, ты во время концерта ничему не удивляйся. Будут спрашивать — скажи, что новые технологии осваиваешь. Понял? И другим передай. Ну правда, надо же их предостеречь, а то инфаркт ещё получат, увидев, какое, блять, кино Шут крутит. — Не понял нихера. Но принял, — слегка удивившись, отвечает он. Подходит время выступления, они чекаются, настраиваются, а я сижу в палатке и идти никуда не собираюсь. Филька подключил тяжёлую артиллерию, и снова зовёт меня на сцену, уже не один, а вместе с Шутом и Себастьяном. Я отчаянно сопротивляюсь и остаюсь сидеть на месте. Жду, когда с уговорами придёт Андрей. И он действительно оказывается рядом уже через пару минут и говорит простую фразу: — Миха, пошли давай. И ему я уступаю, хотя очень хочется спросить, а нахуя мне это надо. Но… Зачем искать смысл, если можно просто поугарать? Первой песней звучит «Кукольный театр». Очень подходящая тема. Шут-карлик приглашает всех в театр, а зрители потихоньку фигеют при виде плюшевого пингвина, возникшего просто из ниоткуда. В театре такое впервые, Все куклы сегодня живые. Андрюха с Ренегатом прекрасно всё споют без меня, поэтому я просто сажусь на ступеньку возле барабанной установки и смотрю в зал. Блять, сколько «Нашествий» мы отыграли. И чего тут только… Сука, этот заяц из песни самый реальный факел бросил! Хорошо хоть не в зрителей, а так, в воздух, и он тут же погас. Ё-моё, после выступления орги нас с лица земли сотрут. Скажут, чё за несогласованные приколы. Кажись, Шут переборщил с реалистичностью. Пацаны прифигели не меньше зала, но вроде играют чётко. И таким вот макаром добираемся мы до «Мёртвого анархиста». Не, ну это я не могу не спеть, ещё и Шут в ухо жужжит, чтоб я перестал просиживать штаны, и я в конце концов встаю. Сперва пою тихо, чисто для себя. Нафига орать, если никто не слышит? Тем более Ренегат неплох, да и риффак в этой песне придумал всё-таки он. Но музыка, как всегда, вставляет не хуже наркоты, и к припеву я вхожу во вкус и подхожу ближе к краю сцены, оказываясь рядом с Андреем, как раньше. И в этот момент явно что-то происходит. Слишком подозрительная тишина повисает там, на поле. Я б даже сказал, звенящая. Как будто… Блять, неужели… Андрюха тоже это улавливает, и мы озираемся. Музыканты перестают играть, Поручик роняет палочки, Яшка выпускает из рук гитару, Лось вцепляется мёртвой хваткой в микрофон, а Паша прячется где-то под клавишными. — Мих, мне кажется, теперь тебя вижу не только я, — шепчет мне на ухо Андрей, зрители всё так же безмолвствуют, а в воздухе замерла картинка, созданная Шутом. А они с Филькой всё это время торчат сбоку от сцены и прям светятся от счастья. — Эй, народ, ну что же вы притихли? — первым отмирает почти невозмутимый Балунов. — Встречайте, Горшок! Я театрально кланяюсь, склонив голову на бок, скалюсь своим самым обаятельным оскалом, а потом говорю: — Всем привет. Парни, давайте сначала. Запороли песню, ё-моё. И вот тут зрители начинают восторгаться и верещать. Всё-таки не совсем меня забыли. А я снова в своей стихии, пою и швыряюсь энергией. Как же долго я этого ждал! Шут продолжает крутить свои ожившие картинки, но рядом со мной они как-то поблекли и всё больше походят на обычную анимацию. Да и наплевать! Я кайфую и живу. Живу в музыке, песнях, игре так, как делал это всегда! Но представление не может быть вечным, замолкают последние звуки гитарных струн, и нам приходится покинуть сцену. За кулисами ко мне тут же бросаются все разом, а я притягиваю к себе лишь Андрея и заключаю его в объятья на глазах у всех. Ну а чё, нахуй? Плевать! Тем более, всё вполне прилично и в рамках. Мы просто стоим и смотрим друг на друга, а в толпе возле нас опять начинается какое-то движение, перешёптывание, а в воздухе повисает удивление. — Где он? Это что сейчас было? — слышится со всех сторон. — Андрей? — Это… А это новые технологии, — не растерявшись, отвечает Князь, и мы с ним, переглянувшись, догадываемся, что я опять стал невидимым. — Без комментариев. Андрюха хватает меня незаметно за руку и, отбиваясь от любопытствующих, буквально утягивает за собой. Я не сопротивляюсь и лишь краем уха слышу флегматичное замечание Балу: — И всё-таки мы были правы. По-настоящему артист и живёт, и умирает только на сцене… Андрюха тащит меня куда-то в неизвестность, останавливается подальше от поля, за парковкой, в перелеске, а потом, отдышавшись, начинает тупо ржать. — Мих. Как вот я это всё людям сейчас объяснять буду? — А не надо им ничего объяснять. Ты лучше мне растолкуй кое-что, — вдруг резко перехожу в наступление я, находясь ещё в плену концертных эмоций, и заглядываю ему в глаза. — А чё говорить? — пожимает плечами он и хлопает меня по спине, а потом как-то притягивает к себе, и мы опять обнимаемся как два придурка. — И так всё понятно. — Нет. Ты всё-таки ответь, — я отстраняюсь и спрашиваю резко на выдохе. — Мы можем быть вместе теперь? Меня никто не видит, ты будешь свободен от пересудов. Да ведь? — Да, — отвечает он, не отводя глаз. — Люблю, блять, тебя, Миха. Безо всяких там… Просто люблю. — И я, — шёпотом откликаюсь и опять сжимаю вокруг него кольцо из рук. И больше нам ничего не надо.

***

— Такой вот сон приснился, Миха, — вздыхает Князь и долго смотрит на чёрный памятник, поблёскивающий в свете солнца, недавно вставшего и запутавшегося в ветвях деревьев. — Видно, я до сих пор жду тебя. И не только я. Жаль, что это всего лишь мечты. И не встретил я на пробах никакого Горюхина. Но ты поверь, сериал будет. И я постараюсь, чтоб он был культовым. Князев бросает последний взгляд на памятник и бредёт прочь по аллее, шурша песком, хрустящим под ногами. Он не оглядывается и поэтому не видит, как с неба на могильную плиту планирует чертёнок на шестёрке пик, в деревьях рядом мелькает, звеня, знакомый шутовской колпак, а за ним вдогонку бросается серый невидимый волчонок Себастьян.